Бездушные

…а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени.

— Ставлю тысячу йен на то, что Старатель убьёт тебя прежде, чем ты ещё раз скажешь: «Я — Тойя», — не скрывая кривой насмешки, проговаривал Шигараки, свесив ноги с пирса. Игнорируя его запылённую поверхность, он сидел прямо на самом краю, наблюдая за тем, как медленно уплывало солнце за горизонт, как надоедливые и шумные волны стремились к берегу, ударяясь о крепкие балки пирса и расходились прочь. — Тогда я ставлю десять тысяч на то, что ты умрёшь по своей глупости до того, как наше с ним сражение начнётся, — парировал ему в ответ Даби, стоя позади и убирая руки в карманы старого чёрного плаща. Жизнь изрядно потрепала этот жалкий кусок ткани, но он всё равно продолжал покоиться на крепких плечах, защищая их от лучей заходящего солнца, развиваясь на ветру и впитывая в себя все брызги солёной воды. — С чего бы это? — недовольно спрашивал Томура, чувствуя, будто бы в его незамысловатой игре сделали неправильный ход. Небо постепенно окрашивалось в приторно-розовый, а Шигараки находил это забавным, потому что раньше так же отвратительно краснели его щёки, когда они с Даби трахались в одной из грязных комнат, расположенных прямо над баром. Сейчас же от этих ночей остались лишь воспоминания и то, они уже начинали рассыпаться в памяти, как люди, когда Томура касался их. Его запутанные волосы так неряшливо развивались на ветру, а исхудавшая спина наводила ужаса. Он явно был утомлён, но показывать это нельзя было, особенно когда ему предстояло принять столько причуд от Все За Одного. Даби бы никогда не признал, но всё же ему было до жути жалкого этого дохляка, и от осознания того, что парнишке предстояло пережить, ему даже худилось, но если он понимал, что Томуре в скором будущем предстояло нечто настолько страшное, то почему оставил его одного? Ты очень противоречив, Даби. — Да брось, ты не в состоянии со школьниками справиться, а тут причуды. Умрёшь после первых двух. Ну, максимум трёх, — смеялся ли он над ним или же был серьёзен, разобрать было сложно. Даби по натуре своей был достаточно сложным. — Ты вынуждаешь поставить меня десять тысяч и одну йену на то, что Пернатый решит расправиться с тобой быстрее Старателя, — вновь недовольный тон. Шигараки продолжал вглядываться вдаль, пока в воспоминаниях то и дело всплывала яркая фигуры Ястреба, почему-то над ним насмехающаяся. Это было совсем не в духе Кейго. Не то чтобы Томура его ненавидел… это не была неприязнь, а скорее равнодушие, а по его меркам, это страшнее ненависти. — Ты упоминаешь о нём из ревности? — довольно усмехнувшись, Даби подошёл ближе и даже, кажется, улыбнулся, но настолько надменно, что увидь это Шигараки, его бы стошнило. Они были одни на тихом пляже Дагоба. В такое неспокойное время эта открытая местность, буквально кричащая о том, как небезопасно тут находится, могла стать погребальной ямой для обоих, но разве здравый смысл мог победить мимолётный порыв, желание в последний раз поговорить в спокойной обстановке, так ещё и перед такой красотой? Томура, как заворожённый, продолжал наблюдать за уходящем солнцем, отчего-то сравнивая его с ушедшими с Даби отношениями. Было забавно сравнивать их, но ещё забавнее осознавать, что как таковых отношений у них и не было. Просто… выброс адреналина в холодных объятиях незамысловатого индивида? — Я упоминаю о нём из насмешки, — и в след своим словам улыбнулся, хотя это было больше похоже на оскал. Шигараки никогда не волновало существование Таками от слова совсем, а его не пойми откуда взявшиеся чувства к Даби так тем более. Да даже будь Томура на месте этого пришибленного, тоже бы от себя сбежал к Кейго, для которого принимать и отдавать любовь было легче лёгкого. — Десять тысяч и две йены на то, что ты первым расплачешься, когда меня не станет, — Шигараки нетерпеливо цокнул, ещё раз убеждаясь в том, что Даби действительно неправильно играл. Слишком скучно для такого необычного, аморального человека как он. — Десять тысяч и три йены, что я даже бровью не поведу, — уходящее солнце перестало радовать, а идея упомянуть Таками, чтобы иной раз уколоть Даби, была признана провальной. Не то чтобы Томура жалел о ней, но теперь ему стало в два раза скучнее. — Двадцать тысяч йен на то, что каждый чёртов раз, когда ты будешь дрочить и засовывать пальцы себе в задницу, всегда будешь вспоминать меня и мой величественный образ, — заразился громким смехом, скрещивая руки на груди, а после поправляя вьющееся на ветру, к сожалению, выцветшие волосы. Шигараки больше нравилось, когда они были такими же тёмными и чёрствыми как сама натура Даби. — Фу, как мерзко, — совсем уж отстранённо отвечал Томура, желая обернуться, но продолжая упрямо смотреть вперёд. Шигараки даже слегка обрадовало то, что грубая манера общения его собеседника никуда не делась, потому что раньше ему казалось, что стоило только Даби с Кейго сойтись, как они бы тут же изменились и превратились во что-то на подобие глуповатой влюблённой пары. На деле же они остались абсолютно такими же, как и были до этого. Даже жалко стало. Томура бы не отказался понаблюдать за их недальновидностью и мерзкой, слащавой заботой друг о друге, а в итоге так и не срослось. — Будто ты не продолжаешь делать это в одиночку, — Даби казалось, что он констатировал всем известный факт, но отчего-то даже привкус во рту сменился и стал каким-то пресловутым и горьким, словно поднимать подобную тему, когда они с Шигараки больше не занимались сексом, не стоило. — Продолжаю, — нет, это отвечать так не стоило. Томура даже поежился от холодного ветра, чувствуя, как какое-то необъяснимое, неприятно чувство начинало накрывать с головой. Будто, говоря что-то подобное, он становился слабым в глазах Даби, будто бы предавал сам себя, но с чего бы? — Двадцать тысяч и одна йена, что ты до сих пор хочешь, чтобы я трахнул тебя, — ехидство блеснуло в ярких глазах. Он не хотел задевать за живое, даже не думал об этом, в его представлении подобные слова прозвучали как очередная шутка, но для Шигараки это была мерзкая издёвка. Томура до этого момента даже не думал о том, чтобы начать жалеть об ушедших ночах, когда-то проведённых вместе. У него даже не возникало желания вернуть их, но отчего-то… сейчас оно, пусть и мимолётно, но появилось. — Не боишься делать такую ставку? — слегка повернул голову вправо, но так, чтобы спутанные волосы продолжили закрывать лицо, особенно неуверенный взгляд. Шигараки понимал, к чему мог привести подобный разговор, но сомневался в том, что это могло хорошо закончится. — С чего бы? Я же знаю, что выиграю, — самоуверенности не занимать. Скорее всего, именно она и подтолкнула его на злодейский путь и только благодаря ей, сейчас и Даби, и Томура остались вдвоём на этом богом забытом пляже. Даби подошёл вплотную, но остался за спиной Шигараки, опустился на колено и провёл обгоревшей рукой по его шелушившейся щеке, затем убрал от лица эти надоедливые обсечённые пряди. Им обоим не помешало бы лишний раз поухаживать за собой, — вода не слишком холодная? Томура больше всего не любил эту черту в Даби. Что-то вроде внезапной заботы, но такой отторгающей, будто требующей что-то взамен. Он не был слепым и обратил внимание на то, что начался прилив, и его опущенные с моста ноги постепенно обволакивало холодной водой. Если Шигараки сразу не поджал их под себя, чтобы избежать неприятной мокроты, стало быть и не хотел этого делать, так что вопрос Даби он счёл ещё более неприятным. Начинало темнеть. Солнце утягивало за собой разноцветные облака, оставляя только тёмный, ночной небосвод с тысячами мигающих звёзд, такими надоедливыми и яркими… ветер не успокаивался, но холоднее не становилось, хотя возле воды должно было. — Нет, — собирался отмахнуться от его руки, но тёплые, позабытые прикосновения оказались такими приятными… — так ты трогаешь Кейго? — Томура в ответ на недавнюю издёвку, хотел также больно укольнуть Даби в ответ, задеть за живое, чтобы тому стало в разы неприятнее. — Только тебя, — его слова одновременно ласкали слух и пронзали тело. Шигараки даже сравнить ни с чем это не мог, разве что с реальными кольями или копьями, проходящими через конечности и оставляющими после себя кровоточащие раны. От неприятных ассоциаций, провёл ладонью по торсу, избавляя сознание от навязчивых, болезненных мыслей. Даби же, так удачно расположившийся за его спиной и одной рукой убравший сечённые пряди с затылка, а другой прижав его к себе и обняв за талию, провёл горячим языком по шее, прикусил её острыми зубами и поцеловал так, будто простым соприкосновением кожи с губами можно было загладить всю свою вину. Горячие руки забрались под одежду. Ладони были тёплыми, согревающими, из-за чего Томуре становилось ещё противней, а контраст, правда, замерзающих стоп и разгоряченного тела медленно уничтожал его изнутри. Он словно сейчас одновременно умирал от холода и сгорал в самом яростном синем пламени. Руки поднялись выше, огладили выступающие рёбра, специально вызывая мурашки, затем перешли к соскам, провели по их ареалу, едва касаясь, легко сжали и прижали к груди круговыми движениями, а после оттянули так, что Шигараки не смог сдержать томного вздоха. Он понимал, что надо было оттолкнуть Даби, и не потому что совесть всячески напоминала не только о своём существовании, но и одного влюблённого пернатого в человека за спиной, а потому что гордости было ой как непросто принимать такие ласки после омерзительного расставания. Даби даже не удосужился выслушать ответ Томуры. Поставил перед фактом и ушёл к своей новой бестии. Пальцы продолжали наглаживать соски и так подло их стимулировать. Шигараки оставалось только губы в немом стоне размыкать, да цепляться за обгоревшие руки, специально впиваясь в их болезненную кожу ногтями. Ох, он знал, что Кейго ни за что бы не оставил без внимания такие явные отметины, потому продолжал так сильно вцепляться в Даби. Им не двигала обида, злость или ревность. Ему хотелось показать пернатому истинную натуру Даби. Чтобы один недалёкий птенчик убедился в том, что своё сердце доверять кому попало нельзя было. Всего лишь. И вот непослушные пальцы обхватили шею. Надавливая на неё, Даби, наслаждаясь, вдыхал запах отросших белёсых волос, пропитанной кровью и грязью кофты, белой кожи, словно фарфоровой. Неужели им действительно не суждено было быть вместе? Хотя, когда речь заходила о Даби и Шигараки — судьбе не было места. Их взаимодействия даже отношениями назвать нельзя было. Секс. Только секс. Удовлетворение примитивных потребностей и постоянный обмен колкостями. Разгоряченные руки всё ещё бродили под кофтой. Он поднял их настолько высоко, перемещая ладони с шеи на подбородок и насильно поворачивая голову Томуры в сторону, а после впиваясь в его разомкнутые губки. Целуя так жадно и властно, что, если бы Шигараки стоял, его ноги подкосились бы. Кусая губы, он словно поглощал Томуру, как змея, поил его самым страшным ядом, горькой слюной и, кажется, кровью из потрескавшихся губ. Искусывая губы друг друга, они жадно выдыхали в поцелуй, стукаясь зубами. Слюна стекала по подбородку из-за звериной неаккуратности. Даби сжимал его волосы на загривке, оттягивал голову и наседал сверху, но Шигараки не отступал, раздирал его ладони, кусал, сплетаясь неистово разгоряченными языками. По телу проходила мелкая дрожь. Искры слабого напряжения пробегали от кончика языка прямо до паха. Тело словно пронзало самой настоящей молнией, и он был готов поклясться, что не один это чувствовал. Даби потянул его на себя, а после опрокинул спиной прямо на жёсткий пирс, сев на тощие бёдра сверху. Он прекрасно понимал, что неслабо приложил его, и от знания того, что сейчас на худощавой спине проявлялись тёмные пятна, не мог сдержать довольной ухмылки. Пожалуй, ему доставляло немалое удовольствие приносить Томуре боль. Он помог ему снять эту растянутую, чёрную кофту, но настолько сильно и стремительно, что ткань не выдержала и треснула в районе неровных швов. Шигараки недовольно вздохнул, а Даби надавил острыми коленями на его ноги, впиваясь в покрасневшие губы и покусывая их слегка заострёнными зубами. Томура пытался спихнуть его, расцарапать плечи через плотный плащ, но все попытки остались тщетными, а Даби так и не остановился. Отчего-то беспорядочные мысли в голове Шигараки сливались в одно ощущение принадлежности к Даби даже после их расставания. Он продолжал чувствовать себя неким объектом без права выбора, чей-то собственностью, но явно не живым человеком. И это чувство появилось не тогда, когда они с Даби познакомились или когда окунулись в взаимосвязь без обязательств, а когда Томура угодил в сети ВЗО, когда этот человек стал единственным, кто помог ему. В тот момент ощущение себя неким предметом и возникло, а стоило угодить в руки к Даби, так оно окрепло. Всё получилось даже слишком стремительно и до тошноты просто, только вот расставшись с ним, чувство не исчезло. На его замену не пришла принадлежность ВЗО. Всё осталось по-прежнему. Ты очень жалок, Шигараки Томура. Может, поэтому Даби и оставил тебя? Потому что ты навсегда останешься вещью, а Кейго никогда не будет принадлежать ему. Даби нужно то, что он не может получить, а тебя взять раз плюнуть. И даже сейчас. Ты отдаёшься ему даже сейчас. Если бы Шигараки мог, заплакал бы как маленький ребёнок, но его слишком смешила, слишком забавляла эта паучья сеть, в которую он угодил по собственному желанию. Томура продолжал раздирать неживые плечи Даби, а Даби продолжал кусать его, продолжал доказывать своё право на владение им, показывать убогий, собственнический характер. Кейго бы не позволил к себе так относиться. Он бы никогда не прогнулся под Даби так, как делал это Шигараки. Тебе должно быть очень стыдно, Томура. Ты чувствуешь себя жалким? Опущенным? — К чёрту всё это, — прошипел он сквозь сжатые зубы и, схватив Даби за шею, притянул к своему раздражённому лицу, — если ты прямо сейчас не трахнешь меня, я поднимусь и уйду. Я не слабый птенчик, чтобы терпеть все твои мерзкие нежности, — нежностей как таковых и не было, но желание избавиться от всех этих навязчивых мыслей и прочувствовать настоящую боль вскружило ему голову. Сейчас он по-настоящему чертовски сильно жалел, что родился не кем-то другим, а Шигараки Томурой. Даби лишь усмехнулся. Искры азарта в его глазах разгорелись с новой силой, а желание доминировать, унижать и втаптывать в грязь взлетело до небес. Он стянул с Шигараки штаны вместе с боксёрами, ещё раз глянул в помутневшие от недовольства глаза, оскалился и провёл пальцами по холодной, шершавой коже бёдер. Ох, он впервые с невероятной нежностью оглаживал их, ощупывая мышцы и иногда настолько сильно сжимая ладонь, что на бледной, фарфоровой коже оставались жуткие, красные следы, отпечатки пальцев. Он слез с него, обхватил бёдра, приподнял и заставил Томуру опереться на руки и плечи, нервно держаться за пирс, пока Даби, не переставая, ощупывал ноги, поглаживал их, раздвигая и размещая на своих плечах. Облизывая шершавые губы, под недовольные вздохи Шигараки, он ухмылялся и на зло нежничал, на зло поглаживал и медлил, потому что знал, что Томура Шигараки никогда бы от него не ушёл. Эта привилегия, увы, была позволена только ему одному. Даби провёл языком по подрагивающим мышцам ануса. В большинстве случаев он всегда растягивал Томуру, но делал это более действенными способами, да и нельзя было исключать того, что были случая, когда они занимались сексом без подготовки. На это сейчас Шигараки и рассчитывал. Он хотел бы покончить со всем как можно скорее и жёстче, а если бы их последний раз сопровождался болью, ему было бы в разы легче. Только вот Даби думал совсем иначе. Прекрасно понимал, чего хотел Томура и потому не собирался идти у него на поводу. Ещё пару раз пройдясь кончиком языка по неровным складкам, смочив их малым количеством слюни, он проник внутрь, усмехаясь и не упуская из взора подрагивания Шигараки. Худощавое тело дрожало, Томура хмурился, поджимал губы и сжимал ладони в кулаки настолько сильно, что ногти впивались в шероховатую кожу. Он чувствовал себя раздавлено и смущённо. Одновременно хотелось сбежать, укрыться от ненасытного взгляда Даби, но и остаться здесь, в его жестоких руках. Шигараки всегда оставался. Язык смачивал сжатые стенки ануса, проходился по ним, извивался, но всё равно не дотягивался до той самой точки. Мысленно Томура считал секунды, но сбивался каждый раз, когда Даби останавливался, а потом с новым темпом ласкал мышцы. Минуты сливались в бесконечный поток дискомфорта и отвращения. Шигараки слышал, как пульс бил по ушам, видел через приоткрытые веки, как вздрагивал низ живота и как по вставшему члену тоненькой дорожкой тёк предэякулят. Неужели Томуре, правда, всё это нравилось? Или это был обман? Самовнушение? — Даби, — прохрипел он, сглатывая слюну, — я, правда, готов… хватит, — ресницы подрагивали. Длинная чёлка прилипала ко лбу, а на руках проступали венки. Он тяжело дышал, и не из-за возбуждения или злости. Даби отпустил, укладывая его ноги на свои согнутые колени. Ещё пара минут любования подрагивающим телом, и он снова пустил руки в пляс, оглаживая худые бока и впалый живот, так и норовящий дрогнуть от любого неосторожного касания. От мысли, что он обладал эти телом, его накрывало непреодолимым восторгом. Нет, Даби будет обладать им всегда. Это бессрочное право он получил, когда впервые взял Шигараки. Сбивчивое дыхание Томуры распаляло его. Он подставил член к анусу, исподлобья вглядываясь в налитые кровью глаза, такие одновременно свирепые и напряжённые. Шигараки был взволнован. И Даби сходил с ума, чувствуя его волнение. От нескрываемой ухмылки кожа расходилась по швам, руки нервно дрожали, а лихорадочный взгляд не мог сфокусироваться на чём-то одном. Его накрыло сильнейшим чувством эйфории, когда головка вошла в Томуру. Шигараки прокусил губы, проскулив что-то невнятное, а Даби в очередной раз убедился в своём безоговорочном праве владения этим истощённым телом. Мышцы нервно сжимали его член, но благодаря выступающему из уретры предэякуляту и подсыхающим слюням, с трудом всё же удавалось заходить глубже. Томура был и сам не прочь расслабиться, но перед глазами из-за непрекращающейся боли появлялись яркие вспышки и совсем маленькие, ослепительные искры. Он царапал ногтями пирс, раздирал пальцы и чувствовал, как начинали болеть глаза из-за их закатывания. Хватая ртом воздух, Шигараки больше не мог этого выносить, а Даби продолжал. Продолжал и надавливал, цепляясь за бёдра Томуры и притягивая его к себе, опаляя кожу вырывающимся и неконтролируемым огнём. Через толщу блаженства и фоновый шум прибоя до него донеслись лёгкие, ни о чём не подозревающие шаги, направляющиеся прямо в их сторону. Кто-то даже не ведал о том, что мог разрушить такую кропотливо выстроенную атмосферу разврата. На мгновение он пожалел о том, что Шигараки так и не услышал их, пытаясь справиться с неконтролируемыми волнами боли и прийти в себя, даже раздосадовался, когда их обнаружили и поспешили удалиться. Лицо Томуры, которого застали врасплох, он бы навечно сохранил в своей памяти, но, к превеликому сожалению, сохранять было нечего. — Пришёл в себя? — властный тон лишённый и капли заботы. Неконтролируемые, слабые потоки огня на время стихли, пока Шигараки не дал ответ. — Да, — он старался запомнить каждое надменное слово, каждое неаккуратное движение, чтобы навсегда сохранить в памяти образ жестокого Даби, но, будто чувствуя это, Даби смягчался, тянул руки к раскрасневшимся щекам, к покрытому лёгкой испариной лбу и глазам, таким жестоким и невинным, проникая глубже, наклоняясь и целуя его. В этот раз поцелуй был другим, до приторности странным и медленным. В очередной раз он смачивал слюной потрескавшиеся губы Томуры, побуждая вкушать гарь и что-то до непреодолимого горькое, неприятное и мерзкое. Его дыхание затруднялось, а Даби не останавливался. Прервался лишь тогда, когда вошёл полностью, отвлёкся и огладил заросший пах, представляя, что где-то там, за толщей кожи и мышцами был его член. Затем кончиками пальцев провёл по члену Шигараки, специально щекоча и нервируя, а после обхватил и слегка сжал, медленно двигая рукой, надрачивая в такт своим движениям в нём. Плавность и боль смешались воедино, Даби настолько медленно выходил, проводил головкой по анусу и снова входил, что Томура отчётливо чувствовать, как разум покидал его. Он будто сходил с ума, хватая ртом воздух и выгибаясь от смешанных чувств. Было неприятно и странно одновременно. Даби ускорился, словно сорвался с цепи и снова из-под его контроля вырвались потоки властного, обжигающего огня. Они согревали и смешивали болезненные ощущения с теплом, с чем-то необычным и возбуждающим. Томура хотел прикрыть веки, разобраться в чувствах, но Даби, в очередной раз выйдя, вошёл резко, слишком отлично от предыдущих толчков. Шигараки сорвал голос из-за неожиданно вырвавшегося из груди вскрика, распахнул веки и разодрал кожу пальцев до крови, оставляя на пирсе яркие полосы. Языки пламени недолго согревали, кожу начало саднить, особенно в районе бёдер. Плавные толчки переросли в подобие жёсткого вдалбливания, Томура злился, а Даби не мог сдержать удовлетворённой ухмылки. С Кейго, любителем понежничать, он и в мыслях не мог так грубо обходиться, а сейчас перед ним был тот, с кем можно было не сдерживаться. Ему всегда было всё равно, почему Шигараки не отталкивал, почему терпел, а потом днями напролёт ходил с недовольно миной. Ему всегда было всё равно, почему Томура так навязчиво хотел скрыться от ответственности именно в его руках. — Ты сам виноват, Шигараки, — сладко шептал Даби, наблюдая за выгибающимся в последний раз Томурой, за тем, как сперма вышла из члена, как испачкала его обожжённую ладонь и как попала на пах. Он даже не смог сдержать мимолётного порыва и растёр её по всему животу Томуры, насмехаясь над ним и не сбавляя темпа. Шигараки же ничего не ответил, ослаб в его руках и на миг отключился от реальности, балансируя на границе между секундным удовольствием и нескончаемой болью. В себя он пришёл достаточно быстро, недовольно требуя Даби остановиться, на что получая лишь очередной смешок. Пока Даби не кончил, ему пришлось терпеть, прокусывать щёки и сжимать разодранные пальцы. Искры перед глазами только сильнее разгорались, а горячая сперма внутри всё обжигала. До чёртиков неприятное ощущение. — Ну что же ты дуешься? — его усмешки резали без ножа, а испачканные руки, ощупывающие щёки, распаляли сильнее, чем синее пламя. Томура злился, но не на него, а на себя. На глупого и никчёмного себя, ни в какое сравнение не идущего с Кейго Таками. — Ты закончил? — его холодный тон не оставил Даби равнодушным. Разозлил. Разозлил настолько, что Даби, не раздумывая, выплеснул своё недовольство. Звонкий удар. Секундный звон в ушах. Щека вспыхнула так, будто её охватило огнём. Шигараки настолько удивился, что даже боль почувствовал не сразу. Ему потребовалось много времени, прежде чем осознание, что именно сейчас произошло, и почему Даби ничуть не пожалел, снизошло до него. А в извечно горящих, глубоких и бездонных глазах напротив не было и капли сожаления, лишь привычные злость и раздражение. Пощёчина стала последней точкой в их взаимосвязи. — Знаешь, что будет дальше? — раздражение не стихало, но в голосе явно чувствовалась усталость, — пройдёт день или два, а может, и целый месяц, и ты снова прибежишь ко мне, виляя задницей, ругаясь и выпрашивая в очередной раз взять тебя, — он до сих пор не вытаскивал член и чувствовал, как Томура нервно на нём сжимался. — Ты… — Извини, с месяцем переборщил, тебя надолго не хватит, — перебил, вытащив член и проведя по сжимающемуся анусу большим пальцем, — а пока ты будешь терзать себя и мечтать о том, чтобы я поскорее снова кончил в тебя, мы с Ястребом будем трахаться, — в глазах блеснуло что-то зловещее, что-то неправильное, — а ты будешь терзать себя, потому что я знаю, что ты чувствуешь, и поверь, я чувствую то же самое, но знаешь, что отличает нас от всех остальных? Мы никогда друг другу ничего не скажем. На этом их разговор был закончен. Даби оставил его. Небрежно бросил где-то в пыльном углу, как ненужную вещь, чтобы потом через пару лет вспомнить о ней и вернуться, использовав ровно так же, как и сейчас.

И в пролёт не брошусь, И не выпью яда, И курок не смогу над виском нажать.