Глава 3
14 мая 2023 г., 13:18
Вредное подавление негативных чувств
В четыре года Мечислав впервые ощутил слишком осознанный и чёткий для своего возраста страх. Уже третий день не загорался свет, квартира тонула в плотном зимнем мраке. Тишина впитывалась в стены, в пол, грызла его босые стопы, пока он бродил от комнаты-гостиной к коридору, где долгое время молча смотрел на дверь. Он пытался играть, но довольно скоро все его мысли заняло сильное чувство голода — и снова проделывал тот же путь. От гостиной к двери, за которую вышел отец несколько дней назад, от двери к гостиной, где на кровати долгие сутки неподвижно лежала мать. Очень хотелось есть. Дом не отапливался. Ребёнок не был приучен к самостоятельному удовлетворению потребностей, потому ещё день пробыл в голодном бессилии, пытаясь дозваться до матери. На пятый день слёзы кончились, а в маленькой голове что-то щёлкнуло. Глубокой ночью Мечислав проснулся под боком мамы с нестерпимой болью в желудке. Он больше не предпринял попытки растолкать женщину, с неведомым для себя пониманием побрёл на кухню и принялся открывать ящики, тумбы. Нашёл пакет с манкой и ладонью зачерпнул немного в рот, не испытывая неприязни. Что-то неясное подсказало ему встать на табуретку, налить в миску горячей воды из-под крана и высыпать немного каши. Мешал найденной на столе вилкой. На удивление, масса загустела, и её уже проще было употреблять в пищу. Разум прояснялся, взгляд ребёнка ожил и смотрел уже как-то по-другому. Мальчишка похожим образом развёл ещё манки и понёс миску с ложкой к кровати матери, на которую залез, потрепав женщину за плечо сильнее обычного. Родительница очнулась, безрадостным взором уткнувшись в стену, и медленно сместила взгляд к лицу сына. Истощённая, слабая и погружённая в уныние, она вдруг улыбнулась уголком рта. Мечислав протянул ей ложку, но мать не смогла поднять тяжелую руку — всё её тело было неподъёмным. Тогда мальчишка, отстранившись от собственных чувств, принялся кормить женщину самостоятельно. Конечно, он не понимал всю серьёзность подавления тех переживаний, что на тот момент были совершенно уместны и правильны. Это событие положило начало развития в нём патологической приверженности положительным эмоциям и игнорированию отрицательных. С того дня он был лишён возможности переживать горе, плакать и печалиться, ведь тогда жизнь в их семье замирала — и всё вокруг погружалось в тот самый пугающий мрак. Мать провела пальцами по затылку сына и на выдохе прошептала: — Спасибо. Без тебя я ничего не могу.***
Аномальная жара действовала губительно на жителей маленькой квартирки на втором этаже, лишённой кондиционера или хотя бы вентилятора. Запыленные окна выходили на солнечную сторону улицы, деревья не защищали от прямых обжигающих лучей. Переживая душную ночь, Мечислав с четырёх утра исследовал взглядом облупившийся потолок кухни, несколько раз принимал холодный душ и подолгу стоял перед открытой дверцей морозилки, позволяя пару клубиться и обдавать морозом его мокрое лицо. Голова кружилась от чувства нехватки кислорода, мысли не формировались. Всё, о чём он мог думать, — скорее попасть в актовый зал, где всегда было прохладно и сыро. Присел на кушетку и окинул взглядом скучное убранство кухни. В раковине была свалена груда немытой посуды, на плите стояла кастрюля с прокисшим супом, стол исследовали несколько красных муравьёв, подбирая крошки хлеба, линолеум на полу с каждым годом всё больше взбухал, волнами поднимаясь вверх, над головой висела голая лампочка. Серо, грязно, пыльно. Довольно долгое время Мечислав поддерживал чистоту, его сердил беспорядок, но в том году что-то стряслось с этой манией следить за квартирой. Парень вдруг не нашёл сил на уборку. День, второй, третий... Он делал минимальное, например, мыл посуду, выбрасывал испорченные продукты. И то не регулярно. Ему будто стало всё равно, но на самом деле, кажется, он понимал, что, прожив столько лет с материнской депрессией, сам начинал заражаться апатией. Неловко признаваться самому себе, но до восемнадцати лет они спали в одной гостиной, а когда выносить физический и эмоциональный дискомфорт не осталось сил, парень перелёг на кухню, заработав боль в пояснице, плечах и спине. По крайней мере, морально ему было легче. Его ужасала эта тенденция — постепенно всё нутро пропитывалось нетерпением к матери, к её состояниям и поведению, к её убеждению, что сын обо всём позаботится. А ещё его пугали собственные чувства. Всё чаще он просыпался без сил, с какой-то горечью внутри, тоской и явной уверенностью в бессмысленности всего живого, со злостью и обидой, полным неудовлетворением своей действительности. Однажды, проснувшись, он понял, что не хочет вставать — и от ужаса пропал из дому на несколько суток, гуляя, употребляя и скрываясь даже от друзей. Мич так боялся негативных эмоций, что заглатывал их, отрицал, не признавал. Он весёлый, он простой, он общительный. Всё унылое — это не про него. Но по итогу домой всегда возвращался, иначе и быть не могло. Ведь если он не позаботится о матери, то кто? Взгляд Мечислава, наконец, отлип от лампочки. Когда он находился дома, его сознание прыгало в чёрную дыру — и парень мог продолжительное время смотреть в одну точку. Будто в стенах этой квартиры замедлялся мыслительный процесс. Всё — стены, потолки, полы, тумбы, ковры, ложки, вилки, двери, шторы, окна, одежда — всё здесь было пропитано меланхолией. В автономном режиме Мич поднялся и приготовил омлет на двоих. Сам съел без удовольствия, но, по крайней мере, ему не придётся ближайшие часы переживать об отсутствии аппетита. Второй раз поест уже вечером. Может, к тому моменту проголодается. Мама не вставала. Худая женщина лежала на той же кровати в гостиной, неясно, спала ли она вообще, казалось, она проводила ночи без сна, а дремала исключительно днём. Как-то она призналась, что ей гораздо спокойнее бодрствовать в тёмное время суток, и под тем не подразумевались какие-то физические активности. Она уже давно не выходила из квартиры. Выглядела хуже, чем могла бы в своём возрасте. Серая бледность, впалые щёки, глубоко посаженные потухшие глаза. Наверное, улыбалась женщина только, когда видела сына. — Прости. — Она зашептала с минимальными эмоциями. — Я не могу встать. Чуда Мич не ждал, а за своё молчаливое недовольство себя очень корил. — Ничего. — Он поставил тарелку с омлетом на тумбу. Практически не смотрел на мать — не мог. Один её вид вызывал сильные эмоции, которые парень пока не мог перебороть. — Я не голодна. Мечислав не понимал, почему она сообщала ему об этом. Он прекрасно знал, что ей плохо, что у неё нет аппетита, что она не может встать, как тяжело ей принимать душ, какие унылые мысли осаждают её голову. Зачем ему из раза в раз говорить одно и то же? — Такой ты у меня заботливый. Не ответил. Сменил воду в бутылке, вернул её на тумбочку и подошёл к шкафу, вынув с полки белую футболку с тёмными джинсами. — Ты уходишь? — Женщина чуть оторвала голову от подушки, прослеживая за передвижением сына. — Последний курс. — Он бросил короткий взгляд в сторону кровати. — Надо почаще демонстрировать преподам свою рожу. — Думала, побудешь со мной… Мич встряхнул футболку, посмотрев перед собой, пока в его затылке ковырялся чужой взгляд. — Сегодня приду пораньше, — пообещал, но с сомнением. Зной. Горячий воздух заласкал лицо. Стоило Мечиславу выйти на крыльцо, как головная боль усилилась. Он, щурясь, взглянул в безоблачное синее небо. Вообще, ночью грозу обещали… Видимо, ошиблись, как всегда. На лавке в тени деревьев прятались две старушки, кормящие толстых голубей заплесневелым хлебом. — Доброе утро. — Парень сбавил шаг. Обе соседки вмиг просияли и заохали: — О, Мечислав, здравствуй. — Смотри, какой худой. Вам с маманей что-нибудь надо? У меня много огурцов, перчиков в этом году. Зайди сегодня. Мич почему-то каждый раз чувствовал неловкость. — Вы можете с мамой моей переговорить на этот счёт. — Тьфу тебе на язык. — Пожилая дама махнула ладонью. — Сам быстрее зайдёшь. — Сплюнула кожуру семечки в асфальт. — Ладно. Спасибо. — Ему оставалось только натянуто улыбаться. Все соседские прекрасно знали, что Елена Островская недееспособна и весь быт держится на её сыне. Какие бы противоречивые чувства он не испытывал, всё равно был благодарен неравнодушным, в ответ Мич всегда старался быть полезным другим, например, даже ездил по вечерам в деревню одной из соседок, чтобы помочь на грядке. Он ощущал себя должным, хотя те же старушки-соседки никогда не просили ничего взамен. До колледжа пешком совсем недолго, минут десять. Макушка нагрелась до лёгкого потемнения в глазах, Островский накрыл её ладонью и протяжно вздохнул, высматривая у ворот учебного здания Дану, которую, конечно, не обнаружил, иначе это было бы сравни ужасающего знамения о гибели человеческой. Окружённое высокими кустарниками серо-бежевое каменное строение уныло проглатывало шумных студентов. И Мича заглотило, скрипнув деревянными дверьми. Внутри — о, боги — прохлада, но не благодаря налаженной системе кондиционирования. Просто здесь всегда влажно и сыро, потому зимой стоял лютый дубак. Попадаясь на глаза преподавателям, чьи пары любил пропускать, Мечислав совсем немного ёжился, торопливо скрываясь в толпе, дабы избежать очередных заурядных нравоучений. Он вбежал на третий этаж по бетонным ступенькам и вышел в светлый коридор с большими окнами, подоконники которых на редкость пустовали из-за прямых солнечных лучей. Когда парень уже разглядел дверь своей аудитории, по его пояснице хлопнули ладонью. Он даже не стал оборачиваться, а секунду спустя из-за плеча выскочила Волкова с коварной усмешкой. — Ого. — Мич впервые за день искренне заулыбался. — Какие люди. — Чуть наклонился, позволив Дане забросить руку ему через голову. — Я пытаюсь соответствовать тебе. — Девушка лбом грубо потёрлась о его горячую макушку и отпустила, чуть оттолкнув от себя. Мечислав тяжко вздохнул: — Тебя вызвали? — без труда догадался, заставив подругу скривиться. — Последний год, Дан. — Так. — С наигранным раздражением закатила глаза. — Отключи режим старшего брата. — И через мгновение ухватилась за его локоть, заурчав: — Шучу. Не выключай. — Притормозила у порога каморки для преподавателей. — Подождёшь? — Давай. — Сложив руки, он прижался к стене, а подруга скрылась за дверью. Мич уставился в окно напротив. Ставшее привычным чувство переполненности обычно ютилось в районе лба, вызывая тяжесть в голове и ощущение туманности мыслей. Ему не нравились сонливость и заторможенность, они мешали на занятиях, да и в общении с друзьями, которое в такие периоды сильно выматывало. Поэтому было приятно просто наблюдать за зелёной кроной лиственного дерева, что медленно покачивалась на тёплом ветру, за скворечником, откуда вылетала суетливая мелкая птичка, за промчавшейся по ветке белкой. Проходящие мимо люди не особо мешали, даже действовали успокаивающе, вводили в транс и… В поле зрения попал знакомый профиль и быстро исчез. Мечислав нервно моргнул, очнулся и взглядом поплёлся за хвостом из русых волос, что медленно раскачивался из стороны в сторону. Ева текла сквозь толпу, стараясь держаться близ окон, и вдруг обернулась, заставив парня резко отскочить вниманием в пол, хотя он сразу понял, что его она не заметила. Романова выискивала кого-то, а после присела на край подоконника, заткнув уши наушниками. Мечислав вновь осмелился посмотреть. Несмотря на жаркую погоду, руки Евы скрывала белая кофта, а поверх волнами лежал тканевый сарафан. Девушка со спокойным лицом разглядывала что-то в телефоне. Эта неподвижная мимика вызывала у Мича множественный дискомфорт. Взгляд опустился к коленкам, за кожу которых цеплялись квадратные пластыри. Почему-то вдруг заныло поцарапанное плечо, парень потёр его и, с волнением бросившись вниманием то в одну сторону, то в другую, всё-таки нашёл в себе силы двинуться по направлению к Еве, правда, к той подскочила откуда-то взявшаяся Поли, в связи с чем Мечислав плавно развернулся на пятках, ступив на былое место. А когда снова метнулся взглядом к тому подоконнику, девчонок уже след простыл. Как раз Дана вырвалась из душного кабинета и, вскинув голову, что-то забормотала в потолок. Мечислав приподнял брови, наблюдая за тем, как подруга нагоняет порчу на обидчиков. Девушка окончила и повернулась к нему с кислой миной. — Кукарекую. — Отлично. — Он забросил руку ей на плечо, а Дана обняла его за талию — и они поплелись вперёд. Молчание не затянулось… — Так… — Волкова откашлялась. — Кто она? — Отстань. — Парень усмехнулся. — Окей. — И тут же: — Я вот, о чём подумала… — Боже. — Островский прикрыл веки, но улыбался. — Не помню, чтобы ты с кем-то встречался. Меня волнует твое сексуальное развитие. — У меня просто не было времени. — Не было? — Дана прищурилась, разглядывая его профиль. — Или нет до сих пор? Он прекрасно понимал, на что намекала подруга, но отогнал негативную реакцию. В отличии от Бори парень знал, что вызванные её словами чувства касались исключительно его, вряд ли Волкова намеревалась разозлить. — Если тебя волнует моя невинность, я давно потерял её, — отшутился. — Знаю,— девушка похлопала его по спине, — это же я сорвала твой бутон. — Рассмеялась во весь голос, но Мич лишь хмыкнул, припоминая ту странную ночь. Дана его никогда не привлекала в сексуальном плане. Может, он сильно перепил и нетрезвость наложилась на его тяжелое состояние — сейчас рассуждать не было смысла. Окей, он нажрался конкретно, а Дана неистово лезла. А после долго плакала. Ему было неприятно вспоминать об этом событии, а Волкова скрывалась за защитной реакцией и лишь смеялась над ними, хотя Мич был уверен — она переспала с ним, чтобы навредить себе. Продержавшись три пары, Дана сбежала. Одному чёрту известно, куда. Она пропадала так же внезапно, как появлялась — исключительное чудо. Мечислав пережил учебный день, несколько неприятных разговоров с преподавателями и, наконец, смог попасть в актовый зал, где уже второй час выполнял мелкие поручения дяди. Отказать он не мог, да и не хотел. Пообещал матери прийти пораньше, но… Вернув половую тряпку уборщице, Островский медленно поднимался по лестнице обратно на второй этаж дополнительного корпуса, где располагались только спортивный зал и актовый. Остальные помещения были отданы на кружки, но учащиеся их не посещали. Сегодня кружок дяди не работал, так что вокруг стояла приятная тишина. Сам куратор уже покинул здание, разрешив парню оставить у себя гитару ещё на пару дней, если тот не только поможет с уборкой за кулисами, но и вымоет пол сцены. Что ж, этим Мича не напугать. Вышел в коридор, проверяя телефон. От матери ответа не было. Как всегда. Из раза в раз это заставляло переживать в разы сильнее, он даже проводил беседу с родительницей в надежде, что та начнёт реагировать хотя бы эмоджи. Пришлось ускорить шаг. Надо скорее вернуться домой и проверить в порядке ли она. Эта мысль застряла где-то на подкорке сознания, а сам парень на пороге зала, ведь до ушей донеслась тихая мелодия фортепиано. Неуверенно Мич заглянул внутрь, раздумывая, как бы так забрать вещи со сцены, чтобы не мешать чужой музыкальной медитации. Для будущего спектакля фортепиано убрали ближе к краю сцены, оно лишь немного выглядывало из-за занавеса. Мелодия не звучала сложно, скорее всего, кто-то наигрывал её одной ладонью без особо энтузиазма. Островский тихо прошёл ближе, протянув руку к рюкзаку, и дёрнул его на себя, намереваясь быстренько свалить, как вдруг из бокового кармана на пол со звоном шлёпнулась связка ключей. Мич уставился на неё как кот на жирную муху, а мелодия тем временем оборвалась, после чего шаги не послышались, наверное, человек засмущался и притих. Мечислав поднял ключи, а, чуть вскинув голову, вниманием затронул пластыри на чужих коленках. И с большей скованностью выпрямился, уставившись на Еву, которая тем же непроницаемым взглядом смотрела на него. Без удивления, без возмущения, без осуждения. Ни-че-го. Ладно. Ей бы в спектаклях играть роль призрака. Передвигается она мастерски тихо. Островский занервничал. — Прости. Не хотел прерывать. И пугать, — тараторил устало. — Пугать в первую очередь, конечно. Не знал, что ты состоишь в... — Нет. — Она прервала поток слов. — Я не играю. — Не скажешь. — Он рванул лицо улыбкой. — Ты явно неплохо работаешь пальцами. В плане... — запнулся, прижав ладонь ко лбу. Ему не нравилось то, как он изъяснялся. В который раз Мич чётко ощущал, что не мог нормально разговаривать с Евой. Даже на физическом уровне — жар сменялся холодом, температура тела будто скакала от волнения. — Как колени? — решил переключиться, пока девушка окончательно не приняла его за идиота. — Нормально. — Романова открыто наблюдала за чужим поведением. От того, как ему было неловок, становилось неловко ей. Бред, конечно, но, казалось, он её боялся. Наверное, поэтому она не особо сильно боялась его. — Ты здесь занимаешься музыкой? — спросила. — Не-е. — Мич задёргал связкой ключей. — Просто куратор меня терпит и позволяет побренчать на гитаре. — И зачем-то уточнил: — Он мой дядя. Вот. — Гитара? — Примитивно? — Нет. — Вяло мотнула головой. Возникло предположение, словно её нужно было тормошить и заинтересовывать, дабы она оставалась вовлечённой в беседу. — Открою тебе секрет. Только не смейся. — Он сумел проявить непринуждённость. — Мой фаворит — пианино. — Правда? — Девушка посмотрела на него как-то иначе, может, с любопытством — понять сложно. Во всяком случае, Мич решил не давать рыбе сорваться с крючка. — Надо мной все смеялись в детстве. Мол, это девичье занятие. Но мне нравилось.— Он устал смотреть вверх: сцена располагалась на уровне его живота, а миниатюрная Ева, которая и без того устрашала, возвышалась над ним и теперь вовсе действовала губительно на психику. — Все твои друзья учатся здесь? — опять перескочил. — Юла и Поли. — А Феврония? Девушка непонятно пожала плечами. — А твои? — Только Дана. Боря и Тим — в другом. — М. — Малозначащий ответ. Романова отвела взгляд. Вопросы закончились. Напряжение медленно подступало со спины, Мич с тяжёлым вздохом проверил время на экране — почти семь вечера. Вновь осторожно покосился на Еву и поинтересовался, наплевав на желание поскорее избавиться от её удушающей компании: — Тебя проводить? — Да, видимо, он мазохист. Благо, Романова — нет, потому что покачала головой и спрыгнула со сцены, чем слегка привела Островского в ужас. Ноги у неё были настолько худые, что, казалось, просто сломаются, но девушка приземлилась мягко и… бесшумно, после чего, храня расстояние, прошла мимо. Мечислав погремел ключами и произнёс почему-то с вопросительной интонацией: — Пока? Девушка обернулась, взглядом скользнув по полу, и кивнула, торопливо покинув зал. Какое-то время Мич не двигался, прислушиваясь к тишине. Перевёл дух. Восстановил мыслительный процесс и поплёлся на выход. Домой идти не хотелось. Приятные пустые коридоры и царящее молчание благоприятно сказывалось на нервах. Парень неспешно спустился в холл, миновал дремлющего охранника и оказался на улице. От асфальта исходил жар, зной создавал эффект марево, пришлось потереть глаза. Мич держался ближе к деревьям, скрываясь в тени, и, проходя мимо стоянки для велосипедов, притормозил, наткнувшись на затылок Евы. Девушка неподвижно стояла рядом с каким-то старым детским самокатом и волшебным образом ощутила чужое присутствие. Повернула голову как-то расслабленно, будто знала, что это он. На когда-то равнодушном лице неожиданно застыла смесь из удивления и неверия. — Велик спёрли, — проронила тихо, не моргая. Мечислав чуть не прыснул. Видок у неё был обиженный. Ещё бы щёки надула. — Правда? — Он всё же заулыбался. — Жаль пацана. Романова нахмурилась со всей серьёзностью. Ему пришлось соответствовать и сдержать веселье. — Он без замка у тебя? — Она кивнула. — Удивительно, что спёрли только сейчас. Ева не изменилась в лице, её искренне поражала возникшая ситуация. Ничего удивительного. Здесь не только велик спереть могут, а чего похуже… — Идёшь? — с поразительной лёгкостью поинтересовался Островский, сделав пару шагов вперёд. Девушка продолжала стоять на месте, смотрела с тем же недоверием, что и прежде, так что ему пришлось отшутиться в очередной раз, в надежде, что это снизит уровень её тревоги. — Нет, я не собираюсь затащить тебя в тёмный переулок и надругаться. — Неужели он производил такое гадкое впечатление? — Для этого у нас есть препод по физре. Романова поморгала. — С чего ты взял, что я боюсь тебя? Ей было важно знать, каким образом она выдавала свой страх. Вопрос поставил в тупик, ведь действительно — с чего он взял? Возможно, это ему стоило бояться. Пока Мич раздумывал над ответом, Ева пошла вперёд, заставив его метнуться следом. Хоть она и отрицала страх, вышагивала быстро и держалась на расстоянии. Молчание нависло тяжёлым облаком. Внезапно именно Романова его нарушила: — Анатолий Александрович к вам тоже пристаёт? Мечислав уже открыл рот, толком не обработав вопрос, и замялся. К кому «вам»? И… Стоп. — Он пристаёт к кому-то из ваших? — И чему он удивлялся? Речь про главного извращенца Гнезда. Ева помотала головой. Мич ещё мгновение посматривал на неё, затем решил всё-таки избавиться от натянутого молчания. — Давно с Борей знакомы? — Мне было пятнадцать, когда познакомились. — Кажется, Ева напряглась. — Давно…— пытался говорить с простотой. — Он хорошо скрывал свою вторую жизнь. Наконец, Романова улыбнулась. — Вы близки? — она уже с большим интересом участвовала в беседе, но по-прежнему на него не смотрела. — Мы типа лучшие друзья. Ева промычала. Непонятно, смущал ли её этот разговор. Решил всё-таки перевести тему: — Давно играешь на пианино? — С детства. — Почему перестала? Пожала плечами. Тем временем, они прошли его дом. Мич проверил телефон. Ответа от матери не было. — Ты где живёшь? — уместно спросила Романова. Парень бросил глупое: — Дальше. — Дальше? — она накренила голову к плечу. Мечислав чуть не хлопнул себя по лбу, но воздержался. В итоге просто кивнул. Опять как дурак. — Тебе нравится пианино? — девушка зачем-то решила уточнить. Островский с улыбкой закатил глаза. — Не заставляй повторять. Ева снова улыбнулась, коротко. Дальше они какое-то время шли молча. Мич даже успел примириться с дискомфортом, как вдруг девушка затормозила, заставив его обернуться. Вот теперь он прекрасно видел её волнение. — Так… — Она тёрла ткань сарафана. — Где ты живёшь? Парень почесал нагретую солнцем макушку и, выдохнув, сказал правду: — Мы прошли мой дом. Ева осталась внешне спокойной. — Давно? Он не мог понять, злится ли она. — Минут пятнадцать назад. — Лучше не лгать. — Просто хотел тебя проводить. Девушка не мигала, молчала. Ему стало не по себе. — Я не маньяк, — повторил. — И не сталкер. — Да, — внезапно согласилась, но в тоне прибавилось холодности. — Ты слишком честный. — И, чуть подумав, продолжила: — Могу я тоже быть честной? — Мич с беспокойством закивал. — Мне тревожно от мысли, что малознакомый человек будет знать, где я живу. — Тревожно ли ей? Опять же, Островский не мог знать наверняка. Это какие же события надо пережить, чтобы так мастерски удерживать маску безразличия? Парень как-то даже успокоился. Теперь он хотя бы уверен, что Ева — человек, и человеческие чувства ей не чужды. — Понял. Принял. Прости. — Ладони поднял и отступил назад, мысленно ругая себя за навязчивость. — Я пойду. — Она тоже сделала шаг от него. — Да. — Прикусил губу. — Извини. — Отвернулся и с раздражением в свой адрес прошептал: — Идиот. — До встречи, — прозвучало за спиной, Мич резко оглянулся и выдержал до тупости долгую паузу. — Д-а, — заикался, — п-пока. Ева кивнула и продолжила идти, а Островский всё же дал себе по лбу, не имея возможности принять как факт — он просто неуклюжий придурок. Маму обнаружил на том же месте, в той же позе. В квартире было до безумия душно. Открытые окна не спасали ситуацию. Мечислав убрал оставленную для матери еду в холодильник, сменил воду в бутылке и какое-то время постоял рядом с кроватью, прислушиваясь к хриплому дыханию. Он часто делал так в детстве. В кармане завибрировал телефон, парень вернулся на кухню и недолго смотрел на высвечивающийся номер Бори, надеясь, что звонок оборвётся, но друг был настойчив. Поднёс сотовый к уху: — М? — Ты где? — недовольное ворчание Сергеева сейчас раздражало. Нехорошо… — В плане? — придерживался ровного тона. — Мы уже собрались у меня. Скоро выезжаем. — Куда? Молчание. — Мич, ты под грибами? — вполне серьёзно полюбопытствовал друг. — Максимум под валерьянкой. — Тим вчера писал, что сегодня ночью аномальная жара. — И терять такой шанс — кощунство! — на заднем плане послышался голос Тимофея. Не желая того, Мечислав начинал припоминать: — Точно... — без сил опустился на кушетку, потерев лоб. — Ждём тебя, — Боря поставил перед фактом. — На колёсах гнать? — Конечно. Завершил вызов и прижался затылком к стене, разглядывая потолок. Настроение отсутствовало напрочь. Но он страшился уныния больше, чем не желал с кем-то видеться, так что лучше заглушит мысли общением. Вернулся в гостиную, чтобы раздобыть новую одежду, и застал мать, когда та повернула голову, расплываясь в одурманенной таблетками улыбке: — Ты вернулся. — Прости, задержался. — Не стал говорить, что сейчас снова уйдёт, всё равно она даже не узнает об этом, потому что заснёт. — Ничего. Главное — ты вернулся. А то я без тебя ничего не могу.
