Глава 5
27 мая 2023 г., 12:18
Чёрт
— Сила бесовская в тебе сидит. — Старая женщина с морщинистым лицом и впалыми глубоко-посаженными глазами удерживала дрожащую ладонь над русой макушкой пятилетнего ребёнка, который, перекатываясь с пяток на носки, дёргал кончики волос. Рядом стояла молодая, но уже не по годам скрюченная, полная девушка с невинным, доверчивым взглядом, даже слегка глупым, и салфеткой мяла влажный лоб. Её сальные короткие волосы липли к щекам. Пахла она как старуха, словно донашивала вещи за своей бабушкой, а ещё на метра два от неё распространялся едкий запах пота. Тот наполнил небольшую комнатку без окон, где обычно пахло ладаном и горящими свечами — единственным источником света. Диван, ковёр, невысокий стол и множество икон — взгляд Февронии перескакивал с одного лика на другой. Неподвижные лица укоризненно смотрели на неё, с пренебрежением, их зрачки то расширялись, разглядывая всё её тело, то сужались, всматриваясь в самую глубь сознания. Затем у святых двигались губы, они обменивались взглядами и шептались на непонятном языке. Ладонь над макушкой взмахнула выше, не касалась, иначе проклятье перекинется на ведунью. — Род ваш проклят, грех большой на нём. — Тяжёлый взгляд тронул лицо матери. Та охнула, наложив на грудь руки: — Матушка роща… Как же быть? Феврония на вздохи матери не отреагировала, продолжив наблюдать за общением святых. — Это её крест — отвечать за грехи вашего рода. — От строгости, с которой старая женщина говорила, девушка ещё обильнее потела. — Благодаря тому вы очиститесь — и проклятие будет снято. Все грехи будут отпущены. Это её судьба. Вы в силах только помогать и поддерживать. И следить за тем, чтобы чёрт не поработил её тело и душу. Внимание Февронии метнулось в угол комнатушки. Там, таясь во мгле, за ней наблюдало существо: всё чёрное, словно объёмная человеческая тень, высокое, затылком упирающееся в потолок. У него не было чётких черт лица, она не видела глаз, но чувствовала, что они есть, ведь ощущение чужого наблюдения её не попускало. Мама говорила, это демоны. Феврония пока мало знала о бесах, потому с опаской разглядывала неведомое создание. Порой они очень даже походили на людей, правда с явными физическими дефектами: то руки слишком длинные, буквально волочащиеся по полу, то лица вытянутые до груди, то ноги скрюченные как у саранчи. Чаще всего они являлись в образе полутеней, высоких, с белыми, синюшными лицами и неживыми, застывшими глазами. А иногда Феврония видела огромных, жирных кошек. Они не были дружелюбными, кусали её и царапали живот. А ещё в её волосах ползали пауки. А ещё земля под ногами горела. А ещё лицо её матери превращалось в голову стрекозы. Но больше всего девочка боялась зеркал, ведь, когда она отходила от них, её отражение оставалось на месте и наблюдало за ней.***
Серое, прохладное небо заглатывало звон колоколов. Из приоткрытых дверей храма доносился монотонный женский голос, зачитывающий молитву. Служба давно закончилась, но Надежда задерживалась, не смея уйти, пока батюшка не осмотрит её дочь. Феврония Успенская сидела на лавке, озирая знакомую цветущую территорию — клумбы горели разноцветными бутонами, деревья рвались ввысь зелёными кронами и бросали на землю тень. Позади храма, чуть ниже холма рядом с родником раскинулось кладбище, куда дети любили спускаться, несмотря на запрет старших. Пахло яблоками. За спиной жужжал шмель. Скамью обходили на приличном расстоянии. Никто не хотел перехватить чужое проклятье. С Февронией могли поговорить лишь старые прихожанки и то не стоило подходить совсем близко. Сначала девушка этого не понимала и сильно обижалась, злилась. Потом мама сказала, что обида и злость — это грех. И Феврония перестала разрешать себе испытывать негативные чувства, иначе чёрт мог напитаться ими и поглотить её душу. К тому же совсем скоро девушку перестало заботить одиночество, ведь с ней подружился Юра, который сказал, что он тоже чёрт, которого никто не принимает и пытаются погубить, поэтому её проклятье на него не перекинется. Потом пришла Ева, которая сказала, что её душа тоже страдает от чёрта. Затем Полина, заверившая, что никакое проклятье ей не страшно, потому что, как выражалась её мать, она сама большое проклятье. Капли святой воды посыпались на лицо, Феврония подняла глаза на стоящего напротив батюшку, который с хмурым видом выслушивал Надежду Петровну — в свои сорок пять лет она выглядела сгорбленной старухой и была полной, низкой, отёкшей, а пахла всё тем же сильным потом. К слову, в их доме всё пахло потом, даже одежда Февронии, если долго ту не стирать, впитывала эту вонь. — Сегодня она снова кричала. — Женщина с тем же глупым страхом смотрела на мужчину в рясе. Тот задумчиво всматривался в лицо девушки, словно старался разглядеть чёрта, но Феврония имела поистине невинные, ангельские черты, разве только за глазами скрывалось мучение. — Ничего, там, где бесы, есть и ангелы. — Батюшка ещё раз махнул на неё кистью, окропив святой водой. — Они защитят тебя, главное, молись. — Я молюсь. — Феврония пыталась выпутать из волос паутину. — Ангелы приходят? — Мать с надеждой склонилась над ней. — Да. Но они тоже страшные. — Что? — кажется, в унисон спросили взрослые. — Они смеются. — Феврония отвечала спокойно. — И у них кровь из глаз льётся. — По запястью побежал паук, она его смахнула в кусты. Надежда схватилась за сердце. — Матушка… роща… А лицо батюшки окрасилось большей мрачностью. — Господи, спаси её душу. Уверен, Павел покровительствует над ней. Жили они в старом одноэтажном домике, совсем рядом с храмом. Отец Февронии, Павел, служил вторым батюшкой, поэтому они имели право поселиться неподалёку. Павел скончался от рака кишечника, когда Февронии было девять. С тех пор они жили на пожертвования храма. Надежда следила за приходским огородом и садом, отвечала за готовку на кухне. Они ели и жили за счёт прихода, и никто недовольного слова им не говорил. Их любили и жалели. Но дом обходили стороной, да и к себе в гости не звали. Убранство было простеньким. Прихожая, небольшая кухонька, гостиная, где спала мать и отдельная комнатка Февронии. Точнее, раньше это был чулан. Помещение без окон, узкое, оно запиралось снаружи на щеколду, потому что по ночам, когда чёрт был довольно силён, Феврония могла кому-то навредить. В её комнате поклеили обои, повесили иконы, над головой прикрутили лампочку. Помещалась только кровать. Больше ничего. С порога лёг и лежишь. Надежда вбежала в дом первой, Феврония ждала разрешения. Мать открыла везде окна — по полу загулял сквозной ветер, в дом ворвался звон колоколов. Женщина изрядно вспотела, пока окропила каждый угол и ещё раз свою дочь, после чего кисточкой нарисовала крест маслом на её лбу. Надежда охала и вздыхала постоянно. И сейчас, откинувшись в старом кресле, громко стонала, прикрыв веки: — Ой, матушка роща… Так тяжело мне, ой. Феврония встала на пороге гостиной. — Что-то случилось? — Всё болит, — заныла мать. — Разогреть суп? — Ты знаешь, что нельзя. Февронию не только нельзя было трогать. Ей самой нельзя было прикасаться к чужим вещам, Надежда ежедневно освящала комнаты и всю мебель, а в каждом углу зачитывала молитву. Раздался звонок в дверь. К ним, собственно, никто не приходил, кроме друзей Февронии, поэтому девушка смело направилась на крыльцо, где встретила Юру. Парень в клетчатой рубашке жевал сорванное в саду яблоко и весело махнул ладонью, показав свой любимый жест. — Привет. Феврония насупилась: — Не пойду никуда. Маме плохо. Юра закатил глаза к небу, еле сдерживая раздражение. — Ей всегда плохо. — С давлением посмотрел на девушку, надеясь, что она решится пойти с ним и ненадолго вырваться из общества своей юродивой матери. Феврония чуть спряталась за дверь, виновато опустив глаза. — Не могу. Парню не нравилось стыдить её, потому он выдавил беспечную улыбку и хлопнул девчонку по плечу. — Лады. Зайду завтра. Девушка вмиг просияла и кивнула. Оставшуюся часть дня Феврония провела в комнатушке, молясь и рисуя. Дверь мать не закрывала, частенько проверяла, как себя ведёт дочь, и даже сумела вечером выбраться попить чай в саду с подружками, видимо, её тело перестало болеть. А вот ночь выдалась для Февронии тяжёлой. В запертом узком помещении с давящими стенами она оставалась наедине с образами святых, которые покрывали её лютым матом и ржали так громко, что кровать дрожала. Заснуть в таком шуме девушка не могла. Она куталась в одеяло, сильно потела от духоты, но выбраться боялась, потому что чувствовала на себе чужие взгляды — к ней вновь пожаловали гости, которые шептали в затылок и дёргали её за ноги. Сон так и не посетил, поэтому ранним утром девушка была крайне уязвима и старалась читать про себя молитву, чтобы не дать чёрту захватить её разум. Так мать учила. Она вяло ела, вяло бродила по комнатам, словно приведение, уже не реагировала на мат, льющийся из каждого угла. А ещё девушка изо всех сил старалась изображать спокойствие перед матерью, чтобы та пустила её погулять с друзьями. — Ты ночью не кричала. Хороший знак. Надо всё-таки каждое утро ходить освящаться. — Кивала своим словам Надежда, разливая по кружкам тёплый чай. Феврония промолчала, пытаясь не отмахиваться от назойливого шёпота, звучащего за ухом. Она чувствовала, ей хуже. С этим состоянием уже была знакома и знала, к чему оно могло привести, но продолжала скрывать. — Тебе лучше? — поинтересовалась между делом у матери, которая в меру бодро передвигалась по кухне. — Хочу с друзьями сходить погулять. — Ой. — Женщина охнула в привычной манере и накрыла ладонью грудь. — С сердцем плохо… — простонала и с болезненным видом обернулась. — Помолись, потом иди. Ой, матушка роща. Как всё ноет… По траве носились парни, гоняли мяч. Чуть поодаль девушки взмахивали ракетками. Звучал детский смех среди лиственных деревьев — ребятишки играли в салки, кто-то в прятки, а кто-то пытался достать бумажного змея с ветки. У кого-то в телефоне играла музыка. На поле собралось огромное количество людей. Две ночи лил дождь — и сегодня жители наконец-то выбрались из домов наслаждаться прохладой. Пахло шашлыками и влажной травой. Феврония сидела на холме, внизу Юра, Тимофей, Поли и Дана играли в мяч. Успенская суетливо озиралась, елозила на траве, изредка поднималась, затем без сил опускалась. Шум её пугал. Каждый визг, хохот заставлял вздрагивать, девушка чесала шею, руки, плечи, без конца вытягивала из косички волосы. Внутри росла паника, на неё надвигался необъяснимый ужас. Что-то опасное, страшное, огромное. Черви под кожей зашевелились, она видела, как они ползут к венам, чтобы насытиться кровью. В волосах забегали пауки. Из-за дальнего дерева выглядывало бледное неподвижное лицо. Феврония цепляла всё, что видела, и не могла сфокусироваться на чём-то одном, потому взгляд скакал из стороны в сторону, а когда на затылок легла ладонь, вовсе ахнула, напугано развернувшись. Мечислав помедлил, заметив её страх, и молчал до тех пор, пока лицо Успенкой не расслабилось. — Привет. — Сел рядом, глянув вниз, чтобы понять, кто из друзей уже пришёл. Девушка обняла коленки и кивнула. В таком состоянии она теряла дар речи — первый признак надвигающегося приступа. Ребята забрались обратно на холм перевести дух. Дана наклонилась, набросив на Февронию тень, и протянула руку. — Дай воды. — Заметив отсутствие реакции, махнула ладонью возле её лица. — А-у. Юра моментально оказался рядом и оттянул рыжую стерву от подруги. — Оставь. — И присел на корточки, всматриваясь в опущенные глаза Успенской. — Ты в порядке? Она очнулась и быстренько выхватила из рюкзака бутылку, которую поспешила протянуть Дане. Той стало даже как-то неловко. — Спс, — пробубнила под нос. — Чё с тобой? Будто под кайфом. — Всё-таки пригляделась к лицу Фев. Та отвернулась, сильнее вжавшись щекой в изгиб локтя, а Юра впился в Волкову гневным взглядом, из-за чего та вскинула ладони и принялась спускаться. Тим опустошил бутылку разом и дал Юре пинка под зад. — Чё, принимаешь поражение? Пугало с возмущением раскраснелось и вскочило. — Щаз-з. — Метнулся за ними вниз. Дана рассмеялась, пнув мяч в сторону Тимофея, а тот — обратно в неё, попав прямо под коленку, из-за чего девушка рухнула в траву лицом. Смех грохотом рванул небо. Фев накрыла уши и глубоко задышала. — Придурки. — Мич усмехнулся, наблюдая за игрой друзей. Тем временем к ним поднялась слегка вспотевшая Полина. — Привет. — Взяла бутылку с водой. — Как настроение? Мечислав взглянул на неё расслабленно — постепенно он привыкал к Поли. — Как обычно. — Пожал плечами. Лебедева кивнула и наклонилась, протянув парню воду. Он зачем-то принял, хотя пить особо не хотел, и тут его внимание задержалось на тонком запястье, где красовалась фенечка. Зелёная. С ромашками. Полина заметила его интерес и весело затрепетала: — Красивая? Это Ева плетёт. Я тоже умею, — солгала. — Хочешь сделаю тебе? Мечислав заторможено покачал головой и окончательно погрузился в свои мысли, а Лебедева села рядом, с улыбкой разглядывая его профиль. — Пойдёшь играть? — Чуть позже. — Он умело сохранял связь с действительностью, пока целиком и полностью отдавался раздумьям. — Я устал. — Чем был занят? — Домашние дела. — М… А мама тебе не помогает? — Девушку покоробило то, какой взгляд он бросил в её сторону, потому поспешила объясниться: — Ну… она же вроде не работает. Она домохозяйка? Я просто не совсем поняла… Поняла? С кем-то это обсуждала, значит? Мич не вдавался в подробности: — Да, домохозяйка. — Уставился перед собой, застучав пальцами по коленкам. Полина замялась. Пока она выискивала темы для разговора, внимание Островского перескочило на тихую Февронию. Девушка сильно дёргала себя за волосы, и Мич не знал, стоило ли попросить её успокоиться? Или лучше сделать вид, что ничего не замечает? — Прекрати. — Лебедева рывком откинула косичку Фев за плечо и, потея от волнения, нервно улыбнулась Мичу. — Она просто переживает. — Шумно, пиздец, — за спиной раздался недовольный голос Бори. Мич и Поли обернулись, застав на его лице всё то же мрачное выражение. Сергеев с неприязнью осмотрелся и закурил, протянув Мичу пачку сигарет. Островский уже с большей уверенностью отказался, на что Боря лишь изогнул брови. Феврония сжала пальцами нос. От запаха никотина сильнее закружилась голова. — Бросаешь? — всё-таки, Сергеев не удержался от вопроса. Мич непонятно пожал плечами и, завидев вышедшую на поляну Еву, молча встал, направившись ей навстречу, наверное, не подозревая, как странно то выглядело со стороны. Полина поёжилась. Боря оглянулся следом и, наткнувшись на Романову, крепче сжал сигарету зубами, чувствуя, как внутри вновь возникло то самое недовольство собой. Лицо окрасилось холодностью, в глазах застыла отстранённость — он снова скрылся за маской, лишь бы не показаться сопляком. А вот Еве скрыть чувств не удалось — она притормозила, удивлённо и с некоторой опаской посматривая на Мечислава, который обрадовался тому, что внутри него ничего не перевернулось вверх дном. Ему очень хотелось проявлять себя как собранного и уравновешенного парня. — Привет, — почти без неловкости обронил, встав напротив. — Здравствуй? — голос Евы прозвучал вопросительно. Если честно, она смотрела на него с лёгким интересом. Мич бегло оглянулся и заговорил чуть тише: — Не знаю, насколько это корректно, но… — Она что-то сделала? — Романова поняла его, блеснув эмоциями в глазах. Тут-то Островскому спокойствию в очередной раз пришёл конец. — О-на говорила странные вещи, — откашлялся, пытаясь переломить волнение. — Не навредила? — Девушка вопрошала с серьёзным видом и даже осмотрела его руки. — А она может? Ева отвела взгляд, приобняв себя, и со вздохом нахмурилась. Мечислав кожей ощутил её напряжение, потому проявил максимальное участие: — Она болеет? — Его не одолевала никакая скованность, когда речь заходила о недугах эмоционального и психического характера. А вот Романовой стало не по себе. — Очевидно. — Всем, кроме её родителей? — Набожные люди. — Не все набожные люди отрицают наличие психических заболеваний. — Верно, не все. — Ева вдруг устало прикрыла веки и опустила вялые руки. — Но не в этом случае. Мечислав всё никак не мог разобраться, как вести с ней разговор. Её реакции сложно было предугадать. И он не особо понимал, что она чувствует сейчас. Может, злится? — Что ты хочешь от меня? — Девушка произнесла вопрос максимально ровно и посмотрела прямо в его глаза, но парень не растерялся. — Это же не просто портит качество жизни, это буквально огромная проблема и… — И? — Романова занервничала и, сложив руки на груди, принялась делать шаг то вперёд, то назад. — Предлагаешь поговорить с её матерью? Ты её не знаешь. Это человек, который верит в руны, заговоры, в лечение рака силой мысли. — Говорила, говорила, говорила… и Мечислав понял, что ему нравится «болтливая Ева». — Она молится по утрам солнцу, вечером — луне. Она пила детскую мочу для восстановления здоровья и… Островский, который всё это время старательно выдерживал серьёзную мину, вдруг прыснул, отчего Романова замерла, уставившись на него как на полудурка, и с возмущением открыла рот: — Что смеш… — С её губ сорвался смешок. Нервный. — Прости. — Мич демонстративно набрал воздуха в лёгкие, поднёс кулак ко лбу, выждал пару секунд и, выдохнув, с прежней серьёзностью посмотрел на Романову, которая, к слову, куда хуже справлялась с самообладанием, что ей, конечно, было не по душе, но с ней всегда так, когда речь заходит о Февронии. — Юра пытался что-то сделать. — Потёрла лоб, стараясь взять себя в руки, в глаза Мичу не смотрела — чувствовала себя уязвимо. — Но проблема не только в матери. В самой Февронии. Она воспитывалась в определённой среде и живёт в этой среде. — Я понял, о чём ты. — Парень быстро смекнул — и Еве это понравилось. — Убедить её в том, что всё это — не кара божья, не проклятье за грехи семьи, не испытания, через которые она должна пройти, чтобы попасть в Рай… это сложно. — Ева шагнула навстречу, Мич пропустил её вперёд и пошёл рядом, сунув ладони в карманы джинсов. Ему нравился этот элемент обыденности, а ещё ему нравилось, что он чувствовал себя вполне комфортно, и надеялся, Ева тоже не испытывала прежнего напряжения. — Она может кому-то навредить? — уточнил. — В первую очередь себе. — Девушка мялась и скованно потирала плечо. Эта ситуация словно вынуждала налаживать контакт с другим человеком против её воли, но иначе она не могла. — Если… — Сдавила губы. Мич глянул на неё в ожидании. Ева притормозила, с угрозой щурясь, правда, угроза эта выглядела смешно, но тут-то Мечислав мастерски удержался от улыбки. — Если будешь подтрунивать над ней… — Я не собирался, — перебил, позволив себе скосить уголок губ, и пошёл спиной впёред, чтобы продлить зрительный контакт. — У неё такие друзья… Это может быть опасно. Черты её лица смягчились, хоть она и пыталась хмурить брови. Парень отвернулся и, заметив, что вся компания столпилась вокруг Фев, прибавил шагу. Сама Ева сбавила шаг, чтобы перевести дух и проанализировать свои ощущения. Сложно сказать, какие чувства у неё вызывал Мечислав. Боялась ли она его? Наверное, уже нет. И поэтому он её напрягал. Девушка обратила взгляд на профиль Бори и вздохнула. По-моему, он был не в настроении, правда, сейчас это мало заботило, ведь столпотворение вокруг Февронии захватило всё внимание. — Чё ты делаешь? — Дана невольно отступила, наблюдая за тем, как Успенская, врезаясь взглядом в землю, полосовала короткими ноготками шею. Тимофей молча смотрел то на девчонку, то в затылок Юры, который опустился напротив, придерживая руки Фев за локти — не пытался остановить, иначе ухудшил бы ситуацию. — Под чем она? — Волкова не могла унять нехарактерное для себя волнение. Ей не нравилось сталкиваться с тем, чего она не понимала. — Тихо ты. — Тим одёрнул её. — У неё есть некоторые проблемы… — встрепенулась Полина, надеясь, что эти ребята не станут избегать их из-за странного поведения подруги. Тут Лебедеву дёрнула подоспевшая Ева. — Зачем ты это говоришь?.. Тим и Дана вновь обменялись взглядами. До ушей Февронии доносились голоса, но разобрать слов она не могла. По шее ползли пауки, они щекотали кожу, и девушка пыталась избавиться от зуда, но не могла — необъяснимая паника разрослась, ужас подкрался слишком близко и пускал ледяные вздохи из-за её плеча. Фев вздрогнула и отмахнулась, издав приглушённое мычание. — Тихо. — Юра перехватил её руки, осторожно отводя от лица. — Смотри. Здесь никого нет. Для него — нет, для неё — есть. Девушка чуть повернула голову, видя, как меж чужих ног к ней тянется худощавая рука и пытается ухватить за лодыжку. Фев громче замычала и предприняла попытку отползти — тогда-то Юра её подхватил под плечи и поднял с травы, со скрежетом в зубах процедив: — Идём. — Зачем они за нами идут? — Ева без доверия оглядывалась на компанию ребят, которые по непонятной причине следовали хвостом. — Не знаю, уже плевать. — Юра крепко держал Фев за локоть. Та еле волочила ноги, за которые постоянно цеплялись чужие руки. Девушка спотыкалась, пару раз рухнула на коленки, из-за чего громко кричала, привлекая внимание прохожих. Старые друзья привыкли, а вот новые столкнулись с таким впервые. Дана к подобному вниманию относилась крайне негативно. — На что уставились? — Забей. — Мич забросил руку ей через плечо и притянул к себе — это помогало ему контролировать Волкову, да и сама она быстрее приходила в себя. Боря зевал от скуки. Совершенно не понимал, чего они все поплелись следом? Юра и сам мог отвести Фев домой. Успенская давно закрыла глаза. Её лицо покрылось испариной, ноги краснели от царапин и укусов, шея начала кровоточить. Черви вырывались из ссадин, ползли по телу, пауки их хватали и, скручивая в паутине, зарывали под кожу. В глотке задвигался слизень — Фев чувствовала, как его усики щекотали нёбо рта. В нос ударил запах палёной плоти — ноги обдало нестерпимым жаром, Успенская завопила так душераздирающе, что передёрнуло не только прохожих, но и Юру с Евой. Жуков кое-как удерживал подругу за руки, она отпиралась, громко топая ногами, высоко те поднимала и кричала. Земля горела. — Тихо. — Ева в панике посмотрела на Полину, та отошла от них подальше, к Дане и Боре. Волкова застыла, не зная, как себя повести, Боря продолжал спокойно курить. Мечислав встал в паре шагов, плохо представляя, мог бы ли чем-то помочь, а Тим, неожиданно для самого себя, видимо, в состоянии аффекта, подхватил Февронию под плечи и поднял, оторвав от асфальта. Тут её вопль сменился мычанием. Она всё также выгибалась и тянула ноги вверх. Юра смекнул и взял её за коленки. Успенская продолжала что-то стряхивать с них, и Ева зачем-то присоединилась к этому делу, хотя не особо понимала, что происходит. Мычание прекратилось. Фев тяжело и глубоко задышала. А все по-прежнему не двигались. Тим опомнился и глупо заморгал, пытаясь отыскать понимание хотя бы у кого-нибудь на лице. Минута. Две. Руки и спина затекли. Веки Фев сонно смыкались. Юра кивнул Еве. Она хотела взять подругу под коленки, но в себя пришёл Мич и, отстранив Романову, помог ребятам усадить девчонку Юре на спину. — Ноги щиплет… — пробормотала Успенская, Жуков ничего не ответил. До дома они шли в полном молчании. Отчасти Мич ждал, что Тим и Дана разбавят мрачную обстановку, но они не открывали рты, будто боялись потревожить дьявола. Полина кусала ноготки — она переживала, что теперь их общению пришёл конец. Трезвон колоколов вздёрнул психику Волковой. — Блять! — оглянулась на рощу, завидев купола. — Мне стоит перекреститься? Вялая улыбка скользнула по лицу Тимофея. Юра пихнул ногой калитку. Все почему-то пошли за ним. Кроме Полины и Бори. Ева постучала в дверь. Пришлось долго ждать. По ту сторону послышалось оханье, аханье, заставившее Юру оскалиться. Романова сжала его плечо, призывая к благоразумию. На пороге показалась полная женщина с горбом на спине, по вине которого её голова клонилась чуть вниз. — Ой, матушка роща! — воскликнула (Юра раздражённо закатил глаза). — Господи. Что с тобой? — Попыталась рассмотреть лицо Фев. — Ой, ой! Не трогайте её, — от ужаса побледнела, и тут Жуков не сдержался: — Не переживайте, я тоже проклят. — Прошёл в дом, а Надежда Петровна вынесла на крыльцо бутылку. — Вот. Святая вода, — причитала. — Надо омыть руки. — Протянула Тимофею, отчего тот отшатнулся. Больше от неожиданности. Дана прыснула: — Не надо, иначе он задымится. Ева с опаской покосилась на Волкову, та её взгляда не поняла, но, завидев белое как мел лицо женщины, язык придержала. Юра вернулся не сразу. Пришлось подождать какое-то время. Надежда тоже скрылась с глаз — и, как говорится, слава богу. Ребята пока вышли за калитку. Выпросив у Бори сигареты, Дана и Тим закурили. Молчание сводило Поли и Еву с ума, но по разным причинам. — Мне надо бухнуть после такого… — Дана отняла у Тимофея сигарету и скурила. Боря с издёвкой хмыкнул: — Слаба ты стала. — Иди нахер. — Девушка отпиралась без энтузиазма. — Что с ней? — обратилась к Полине. — Нет, погоди — что с ними? А ответил Боря. И ответил в своей равнодушной манере: — У неё шиза. Неожиданно Ева стрельнула на него совершенно неестественным для себя взглядом. У Мечислава внутри похолодело, а Сергеев вовсе не заметил и завершил мысль: — Не факт, конечно, но с башкой явно проблемы. — Вау. — Дана почесала макушку, уставившись в землю. — Пиздец. Островский скакал вниманием с друга на Еву, та покачала головой и давяще уставилась на Поли. Юра точно бы не проболтался, а вот она… Лебедева её взгляд не поняла, тем более, к ним, наконец, вернулся Юра, поэтому девушка поспешила разбавить обстановку: — Может, поскорее вернёмся на поляну? — Я домой. — Жуков, так и не оторвав взгляда от земли, миновал ребят. — Но… — Полина взволнованно смотрела ему в спину и, будто предугадывая дальнейшие события, подхватила Еву под локоть. — Пойдёмте уже, — виновато пробубнила. — Надо разбавить чем-то этот треш. Романова прикрыла веки, видимо, переборола нарастающее внутри возмущение. Ей не нравилось, как подруга вечно пыталась юлить перед другими в угоду своего положения. — Я пошла. — Мягко убрала вспотевшую руку Лебедевой и отвернулась, быстрым шагом последовав за Юрой. Полина разинула рот, но ничего не сказала, хотя очень разозлилась, что Ева в очередной раз думает только о себе и бросает её в такой ситуации. Остальные ребята переглянулись и молча сошлись на том, что лучше отложить футбол и пойти в бар выпить.
