Глава 7
9 июня 2023 г., 16:18
Такой как все
— Почему тебя мама никогда не забирает? Тимофей оторвал взгляд от ведёрка, которое осторожно поднял, чтобы сохранить башню из влажного песка. — Где твой папа? В его больших детских глазах отражалось пасмурное небо. — У тебя нет папы? — девичий голос зазвучал вновь. Мальчишка взглянул на сидящих в песочнице ребятишек. Детсадовцев вывели на прогулку после тихого часа и полдника. У калитки немолодые воспитатели щебетали о ценах на газ и удорожании хлеба с сахаром, пока над их головами клубились тучные облака. — Папа сказал, у него нет папы. Тимофей заморгал, а дети продолжали мастерить куличики из песка и неумело выговаривать слова. — Мама мне говорила, что его папа ограбил бар, и его посадили. — С важным видом рассказывала одна из девочек. — А что он украл? — Мальчишка рядом выпучил глаза, да и все дети притихли, навострили уши в ожидании страшной тайны. — Мама сказала, ящик пива. — Твой папа — вор? — Один из мальчишек повернулся к Тимофею. Остальные последовали его примеру. Уставились на него невинными глазами, в которых пока отсутствовало осмысление. В силу возраста они не могли знать, что подобное лучше не обсуждать. Тимофей весь сжался и крепко обнял ведёрко. — А мама? — Девочка рядом удивлённо захлопала ресницами. — Где тогда твоя мама? Тимофей растерянно осмотрелся. Будто мог её отыскать. — Я слышала, как мама с бабулями на скамейке говорила. Что она забеременела и уехала с кем-то. — С его папой? — Не. С другим папой. Не его. Они даже не шептались. Они не понимали, что лучше шептаться. А Тимофей наблюдал и хватался за каждое слово. Ведь, в отличие от них, он ничего не знал о своих родителях. Как так вышло, что они знали? — А мама к тебе не приезжает, получается? — к нему снова обратился мальчишка. — Твоя мама тебя что не любит? — девочка искренне поразилась и переглянулась с другими детьми, и мальчик рядом с ней запыхтел, уверенным тоном (копируя отцовский) объяснил: — Его мама любит своего нового ребёнка, поэтому не приезжает. Так мама сказала. Все заугукали. Все всё поняли. Один Тимофей не понял. Он потерянно смотрел на ребят и еле давил комок в горле. Он пока не знал, как называлось это чувство и какие эмоции он испытывал, но ему вдруг сделалось невыносимо грустно. — Ты другой прям. — Одна из девочек покосилась на него с любопытством. — У меня есть папа и мама. — У меня тоже папа и мама, а ещё сестра и кошка, — похвастался один из них. — У тебя есть кошка? Тимофей качнул головой. Глаза засверкали от слёз. — Бабушка теперь твоя мама? Он молчал. — Моя бабушка мне бабушка. — И мне бабушка — бабушка. — А дедушка ему папа? — Да, папа. — Не понимаю. — Чего не понимаешь? — Почему бабушка — мама, а дедушка — папа? — А кому быть папой и мамой, если папы и мамы нет? — Они у него есть. Значит, дедушка не папа, бабушка не мама. — Его папа вор и сидит в тюрьме. А мама уехала, у неё новый ребёнок. Значит, его бабушка — мама. А дедушка… — А если бабушки и дедушки не будет? — Почему не будет? — Моя бабушка умерла послезавтра, мама сказала, её нет. А если его бабушка умрёт? — Не послезавтра, а позавчера. — Послезавтра! — Ты совсем другой, — хмурясь, повторила девочка то ли с сожалением, то ли с непониманием. Со стороны забора послышались голоса. Родители детей из местного небольшого сада дружили друг с другом и часто приходили всей толпой за своими чадами. — Так. — К ребятишкам подскочила пышногрудая воспитательница в квадратных очках. — Давайте, отряхивайтесь и вперёд. — Она помогала детям подниматься, отряхивала песок с их колен и отпускала к родителям. Тимофей не смотрел им вслед, а лишь прислушивался к шуму: к грозному вихрю, к раскату грома где-то вдали, к скрипу качелей, к шелесту листвы, к шуршанию мчащегося по траве пакету, к смеху и разговорам. Его внимание сосредоточилось на башне из песка, край которого ободрал холодный ветер. Воспитательница оглянулась на калитку — Лидии Сергеевны не видать. — Бабушка задерживается. — Присела напротив, смахнув со щеки ребёнка песок. — Я другой? — Тимофей почему-то продолжал смотреть на башню. Женщина потрепала его волосы и мягко улыбнулась. — Они не хотели тебя задеть. Просто… ты не такой как все. Пыталась поддержать, а сделала хуже. Тимофей насупился и отмахнулся от её руки. Воспитательница вздохнула и направилась к своей напарнице, чтобы попросить ключи — вот-вот небо рванёт ливень, надо было отвести оставшегося ребёнка в корпус. Тимофей впервые с такой силой хмурил брови, впервые его лицо выразило столько недетских чувств. В голове его распухла чёрная туча. Глаза застилал дождь. Он прибил башню лопаткой.***
Яркие вспышки света на долю секунды освещали тёмный барный зал, очертания чужих двигающихся тел, лица, полные нетрезвого возбуждения. За белой вспышкой следовала красная — и всё вокруг выглядело враждебно. Затем следовала синяя вспышка, фиолетовая. И снова белая, красная, синяя, фиолетовая. Белая, красная, синяя, фиолетовая. Мечта эпилептика. Его затошнило. Благо их гнали к чёрту отсюда. Сквозь дерущую уши музыку рвались мат и смех. Парни толкали друг друга, пихали танцующих, пробираясь к задней двери. Здесь было невыносимо душно, пахло потом, духами, сигаретами и вяленной рыбой. Замутило в разы сильнее, ноги подкашивались, но он сумел первым выскочить на прохладную улицу и, наклонившись, наконец опустошил желудок. За ним следом выбежало человек десять — десять парней с окраины. Татуированные, лысые, с пирсингом в бровях. Один из них, смеясь, хлопнул Тимофея по спине. — А я говорил не мешать. Это дешманское дерьмо наверняка палённое. Тим отдышался и, вытирая губы, еле выпрямился, шаркающим шагом последовав за компанией. Над Гнездом нависла ночь, а на окраине она всегда была шумной. Это место называли Загнездовье. Мимо гнали машины, мотоциклы, каждую лавку облюбовали группки наркоманов и алкоголиков, причём, совсем юных. От старых алкашей в сердце Гнезда их отличал буйный характер. Если встречалась женщина — обязательно оказывалась проституткой. Или наркоманкой. Или проституткой-наркоманкой. Дома стояли невысокие, по три этажа, и внешне напоминали бараки советских времён с отсыревшими деревянными стенами и заплесневелыми входными дверями, часто снесёнными с петель. Благодаря народному колориту, здесь в основном располагались бары и клубы, были ещё небольшие ларьки, в которых работали толстокожие бабы, повидавшие в своей жизни дерьма, а потому дающие отпор даже самым ярым пьяницам. Пахло на окраине как-то иначе. Не хвоей, не листвой. Из-за не налаженной системы, жители вывозили мусор самостоятельно и сбрасывали в этой части города у самой лесополосы, откуда он валился вниз, в густую маслянистую жижу, бывшую когда-то болотом. Ветер здесь всегда был агрессивнее, зимы холоднее, лето жарче, а весной ручьями текли испражнения и грязь. Тим нагнал парней и зашагал с ними в ногу, сунув ладони в карманы джинсов. Компания двигалась без скованности, уверенно смотрела по сторонам, громко общалась и приставала буквально к каждому встречному, будь то пьяный мужик, ссавший на угол дома, будь то несколько наркоманов, прячущихся за деревьями, будь то шайка бездомных псов с пеной в пасти, будь то некрасивые женщины с обвисшим лицом и грудью. Ко всем. Но особенно им нравилось наводить шуму в спальных районах самого Гнезда. Они бесцельно бродили по тихим улицам, их хохот вынуждал людей закрывать окна, сидящих на лавках старушек расходиться по подъездам, собачников тащить животину ближе к дому. Даже местные пьющие замолкали, боясь привлечь внимание, а молодёжь так вообще сворачивала в разные стороны. Но обойтись без жертвы, значило бы, что вылазка прошла насмарку. Из круглосуточного магазинчика вышел молодой парень в бледной розовой футболке и гелем уложенными волосами. Он только освободился со смены и, прихватив банку колы, поплёлся навстречу притихшей компании. Пацаны переглянулись и неприятно заулыбались. — Эй. Латентный ты наш. — Один из них махнул пивом в руке. Парень дёрнулся, затормозил, а после вовсе развернулся, надеясь скорее вернуться в магазин. — Э-эй. — Компания ребят рванула следом и в одно мгновение окружила, словно стая хищных птиц. Парнишка страха не скрывал. Глядел на них большими глазами, пока его изучали и пускали неприятные шуточки. — Слышь, гомик. — Самого высокого звали Цыком, потому что он вечно цыкал на всех. Он оттянул край чужой розовой футболки. — Пококетничаем? — Глаза блеснули с издёвкой. Парень задрожал, от их хохота будто земля тряслась. Второго важного типа называли Синий. Потому что его противники становились синими — всё их тело превращалось в один огромный синяк. — Бесплатно соснёшь? — Пихнул парня в грудь. Он пошатнулся, взгляд уперев в тротуар. Тимофей, усмехаясь, стоял сзади и пихнул его обратно, навстречу Синему, а тот толкнул парня в сторону другого соратника, тот — следующему, следующий — Цыку, Цык — Тиму. Банка колы выпала из рук. Парень весь сжался. Теперь его пихали с силой. И, когда Синий ударил его в грудь, Тимофей отошёл в сторону — и бедняга рухнул спиной на тротуар. Тут на него налетели жадные птицы. Парни наносили удары ногами, жертва свернулась, руками оберегая голову. Тим с неприязнью врезал ногой в низ его живота. При виде таких уродов его кровь кипела, а глаза застилала чистая ярость. — Эй. — Из магазина выскочил пузатый охранник с шокером в руках. — А ну пшли вон! — Он пригрозил оружием. Парни рассмеялись и помчались ему навстречу. Само собой, он приготовился к нападению, но в самый ответственный момент глупо замер, когда его оббегали, задевая руками. Смех зазвучал за спиной. Мужчина покрылся испариной. Шайка мчалась мимо магазина, и Тимофей вдарил ногой по мусорному ведру. То со скрипом перевернулось, мусор разлетелся в разные стороны, а товарищи с одобрением загоготали. Тишина Гнезда была нарушена. Мечислав показался на пороге вовсе не сонный, но и не бодрый. Ему не спалось, частые тревожные видения только изматывали, а никак не насыщали энергией. Да и Тимофей предстал перед ним не в лучшей своей консистенции: заваливался чуть в сторону, взгляд не фокусировал. Они поглядели друг на друга пару секунд, на протяжении которых Островский выбирал тональность предстоящего разговора. — О-о. Чувак. — Остановился на беспечности и отошёл, пропуская друга в прихожую. Тим споткнулся, Мич его подхватил, выпрямил и повёл сначала в ванную, где парень долго сидел у туалета, затем умылся, после чего Островский отвёл его на кухню в более сознательном состоянии. — Ленка, хай. — Тим успел заглянуть в гостиную. Женщина на кровати, лёжа к ним спиной, не подала признаков жизни. — Молчаливая она сегодня, — прыснул Дроздов, на что Мич ответил с усмешкой: — Отвянь. Тимофей сел на кушетку и, запрокинув голову, прикрыл тяжёлые веки. Мечислав поставил ему стакан с водой и опустился рядом, так же уставившись в потолок. — Сорри, что разбудил. — Тим накрыл ладонью половину лица. С каждой минутой ему становилось всё хуже и хуже. — Я не спал. Бессонница. — Херово. Мич покосился на друга. — От тебя воняет. — А у тебя суп прокис. Щас блевану. Островский сел ровно и внимательнее присмотрелся. — Что-то принимал? — Что, например? — Он еле шевелил языком. — Грибы ел? — А что? Я похож на человека в Нирване? — Нет, ты похож на бомжа. — Чё тоды спрашиваешь? Мечислав выдохнул, сложил руки на груди и вновь прижался затылком к прохладной стене. Выглядел задумчивым, хотя на деле голова его была пуста. Она всегда пустовала, когда он находился дома. — Новое тату? — Мич рассмотрел какой-то иероглиф возле локтя. — Как переводится? — Надеюсь, не «пидорас». Островский опять уткнулся вниманием в потолок. — Не заёбывает тебя? — Твои расспросы? — У Тима раскалывалась голова. — Быть одним с нами и другим с ними. — Думаешь, у меня раздвоение личности? — Его начинал злить этот разговор. — Думаю, я бы задрался. Это же сколько ресурса надо иметь. — Мечиславу, конечно, тоже временами срывало башню, но у него и в мыслях не было заиметь «вторую» жизнь, как поступали Боря с Тимофеем. Ему порой с самим собой было тяжко, а тут надо будет ещё и во вторую личность силы вливать… Не. Подобное не для него. Когда он хотел пропасть, он пропадал. Но всегда возвращался к самому себе, как бы сильно его нутро ему не нравилось. — Я — один. — Тим поморщился, по-прежнему скрывая лицо под ладонью. — Харе искать во мне лучшего человека, чем я есть. Но утром Тимофей стал другим. Он всё также чувствовал себя паршиво, но улыбался, смотрел без агрессии и даже пару раз рассмешил Мечислава, который намеревался хотя бы минуту на него злиться и ругаться, но вышло, как вышло. Тим прижимал лёд к затылку. Кажется, ночью он обо что-то треснулся. Шишка выскочила. — На пары идёшь? — Мич вернулся из ванной, свежий и пахнущий вишней. — Боря звонил. — Застегнул пуговицу на джинсах и схватил с кушетки футболку. Дроздов щурился от боли и, вдохнув чужой запах, поднёс ворот футболки к носу — и вновь сдержал тошноту. — Можно твою одежду? — Возьми. — Закурить есть? — Не курю. — Чё? — Ничё. Тим изогнул брови и с любопытством наблюдал за другом, который, вороша влажные волосы, направился к холодильнику. Тимофей принял прохладный душ, воспользовался гелем с запахом вишни, стал похож на человека, почувствовал себя человеком и человеком вошёл в гостиную, накрывшись широким полотенцем. — Здравствуйте, Елена, — вежливо обозначился. Мать Островского век не открывала. Лежала на боку, лицом к нему. Дышала. — Вы сегодня, смотрю, активничаете. — Парень прекрасно понимал, почему ему охота подстёгивать эту женщину. — На другой бок перевернулись. Мич выглянул с кухни: — Жрать будешь? — Прикончить меня хочешь? — Чай? — Чифирь. Выхватив с полок футболку и джинсы, Тим поспешил вернуться в ванную, зная, что неприятельский взгляд Елена всё же метнёт ему в спину. Мечислав качнул головой, после чего, видя, что мать открыла глаза, поинтересовался: — Будешь есть? — Мне плохо. У меня нет аппетита. — Понятно. — Шагнул обратно на кухню, а слова матери его догнали, ударив по вискам: — Останешься со мной? Чем старше становился, тем тяжелее собирал себя вновь после попоек, а ведь те могли тянуться не одну ночь. Вот и сегодня Цык ему набрал уже в двенадцатом часу. А Цыку никто и никогда не отказывал. Тимофей вышагивал по улице, ближе к парку с прудом. На другой стороне дороги тянулись жилые дома и магазинчики. На солнце его светлые голубые глаза сильно краснели и слезились, он старался держаться в тени. От него по-прежнему пахло вишней, его это смущало. Вдруг кто-нибудь из пацанов учует? Смеху-то сколько будет. Ему не нравилось, когда над ним смеются. В такие моменты он чувствовал себя уязвимым. Потому пытался аромат геля выкурить. Впереди показалась шумная компания из шести человек, среди которых Тим рассмотрел Синего и Цыка и, замедлив шаг, вскинув горделиво голову. Снова становился другим, с надменным пронизывающим взглядом и ядом вместо крови. — А чё так долго?! — Синий с Цыком сидели на спинках лавки, грызя семки и сплёвывая их на сидение, остальные их окружали. Дроздов пропустил смешок и протянул руку. — Зайду за пивом. — Э! — Цык полез в задний карман. — Бля, ты ёщ не затарился? — Деньги гони. Пацаны рассмеялись и принялись скидываться. Сбоку возникла худощавая девушка, Лана, с выкрашенными в чёрный волосами и татуировкой в виде звезды под левым глазом. Эта компашка любила рисовать на теле. У Цыка на щеке красовалась надпись «гордость», у Синего в левой части лба — «гнев». Они всё ждали, когда Тим набьёт себе что-нибудь на роже, но он оттягивал этот момент. — Привет, — девушка замурлыкала на ухо, Дроздов, сунув в карман деньги, ущипнул её за ягодицу и под гудение машин пересёк проезжую часть. Зашёл в магазин — над головой звякнули банки, видимо, вместо колокольчика. Лана проводила его взглядом, параллельно исследуя окружение. А то ведь вдруг какая-нибудь стерва на него посмотрит? — Красотка. — Цык сунул сишку в рот. Мимо компании, поджав голову, шла молодая девушка в серой огромной футболке и кепке. Она на ребят не смотрела. — Эй. — Синий свистнул. Незнакомка сжала ключи в кармане и ускорилась под свист и непристойные шуточки. Тимофей, вышагивая по истоптанному линолеуму, пересчитывал купюры и монеты, пытаясь прикинуть, сколько бухла сможет купить. Мимо под ногами ползли жирные тараканы. Они же приветствовали покупателей, сидя на чёрством хлебе и сухих булках. Со стороны морозилки с морепродуктами несло рыбой, на молочных полках красовались прокисшие продукты. Овощной отдел страдал больше всего — многие помидоры и огурцы почему-то были продавлены, словно покупатели, проверяя зрелость, крепко сжимали их в ладонях, после чего клали обратно. Овощи были мокрые, уже мягкие. Похожая судьба настигла и фрукты. Тим подошёл к гудящему холодильнику и начал изучать полки. Особого выбора это место не предлагало. Парень потянулся к ручке, как вдруг его взгляд сфокусировался не на тёмных бутылках, а на отражении самой дверцы. Позади него в глубине молочного отдела шатался Юра. Благодаря спутанной рыжей шевелюре и рубашке в клетку, признать его не составило труда. А ещё походка у него была не тяжёлая, плывущая, словно он пребывал в бесконечной душевной гармонии. А вот Дроздову сделалось нехорошо. Он замер, какое-то время снова переключившись на бутылки, а когда вернулся вниманием к отражению, Жуков стоял напротив полок с яйцами и проверял каждую упаковку на предмет срока годности, затем открывал и осматривал их целостность. У Тимофея вспотели ладони. Он нервно заморгал и, взяв несколько бутылок пива, метнулся в сторону, чтобы поскорее скрыться с любопытных глаз, правда, Юра на то и Пугало, чтобы находить и отпугивать ворон. — Дорова. — Жуков поднял ладонь в любимом жесте. Тим с хмурым видом проигнорировал, направившись к кассе, за которой сидела тощая женщина с безжизненный взглядом. Торопясь, Дроздов выставил бутылки, а кассирша сначала лениво поднялась, потом лениво поправила майку, затем лениво глянула на Тима. — Есть восемнадцать, — сердито отчеканил парень, когда из молочного отдела появился Жуков и перекричал музыку: — Эт я, Юра. Память как у Дори? — Неясно, издевался ли он или в действительности был таким придурком. Тимофей раздражённо прикрыл веки, опёршись на кассу в ожидании, пока женщина пробьёт товары. Каждый писк болезненно бил по вискам, Дроздов чувствовал, как его терпение истощается, и посмотрел в сторону своей компании. Та, кстати, возросла. Подошли ещё какие-то ребята. Тим пытался приглядеться, а когда забил и вернулся вниманием к кассе, сбоку уже стоял Юра. — Блять! — Парень дёрнулся от неожиданности и заскакал взглядом от молочного отдела к лицу Пугало, которое возмущённо приоткрыло рот: — Не матерись при даме. Женщина за кассой замерла и вмиг покраснела, а ещё волшебным образом помолодела. Её неживые глаза вдруг засияли, она смущалась их поднять, потому продолжила взволнованно и уже быстро пробивать покупки. Тим не стал с ним говорить. Он всучил мятые купюры и забрал пиво, торопливо покинув магазинчик. Юра вниманием его не проводил, а посмотрел на женщину, которая теперь бросалась взглядом к витрине, в попытках увидеть своё отражение. — Невежливый тип. — Парень положил упаковку яиц на кассу. Ему в ответ мило улыбнулись. — Чё погнали? — Тимофей раздал по бутылке тем, кто скидывался, и приподнял руку, чтобы к нему прижалась Лана. Она тут же обхватила его талию. Была бы возможность, она бы заковала собой всё его тело. — Не кипишуй. — Цык сморщился. — Башка трещит. — Ща. Покурим и хоть глотнём. — Синий зубами вскрыл бутылку. Дроздов закивал, забравшись ладонью в карман, чтобы отыскать упаковку самокруток, и, наконец-таки, добрался вниманием до тех ребят, которые присоединились к его компании. — Чё-как? — Влад, улыбаясь, жевал зубочистку, пока его друзья подозрительно озирались. Тимофей застыл, сжав сишку зубами. Его лицо окрасилось естественной для этой компании враждебностью. Влад продолжал ухмыляться, а Лана поднесла к самокрутке Тима горящую спичку. Он затянулся и отвёл от Влада взгляд, который и сам переключился на Цыка, старательно пытаясь строить из себя крутую сволочь. Дроздов знал, эту шайку беспризорников никто всерьёз не воспринимал. Они просто прыгали как шуты перед старшими. Это тешило самолюбие, особенно Цыка. Тимофей пускал дымок из ноздрей и, не желая того, бегло оглянулся, но солнечный свет, отражаясь от стеклянной витрины, не позволял увидеть, что происходит внутри. — Скрутишь мне? — Лана замурлыкала, носом вжимаясь в его подбородок. — Ок, — равнодушно бросил. Девушка его чмокнула, чем вызвала шквал негодования у остальных. — Эй. Вы либо ебитесь, либо катитесь с глаз со своей блевотной романтикой. Смех загрохотал над головами, Лана, хихикая, хлопнула Синего по коленке, а Тим лишь усмехнулся, пока ещё боясь реакции её брата. Но Цык был увлечён тем, как Влад со своими товарищами перед ним расстилался. За спиной шумела дорога. И раздался звон банок. Тимофей притих, застучав пальцами по бедру девушки. Юра вышел на тёплую улицу с упаковкой яиц под мышку и притормозил, изучая мятый листок с номером телефона, который ему вручила кассирша. Дроздов нервно скакал взглядом с земли на Влада. Жуков почесал репу и, решив перестать обдумывать произошедшее, с прежней лёгкостью зашагал вперёд по улице. Сегодня Ева обещала покормить его горячими бутербродами. От этой мысли на лице расплывалась улыбка. Тим выдохнул и вернулся в разговор. Как вдруг: — О. Друган наш. Тим прикрыл веки. Влад указал на ту сторону улицы и, перескакивая взглядом с Жукова на Цыка, прокричал: — Юра! Юрка! Юла его голос расслышал и узнал, а потому, не оборачиваясь, ускорился. — Эт ж Юрка. Он мне в детстве подарки на день всех влюблённых дарил. — Влад рассмеялся, видя, что сумел привлечь всеобщее внимание к своей персоне, и упёр нечитаемый взгляд в лицо Тимофея, который, распознав в нём угрозу своему статусу, вскинул голову, вопросительно кивнув: — Чё уставился? Но то никто не расслышал, ведь компания, объединившись в одну массу, бегом пересекла проезжую часть, отчего водители синхронно завыли. Влад, конечно, помчался за остальными. Лана обернулась, дёрнув Тима. — Ты чё? Он отмер. — Не выспался. Юра сразу понял масштаб проблемы, когда его окружили высокие ребята. Он знал каждого. Гнездо — город слишком маленький. Всех ублюдков невольно знаешь в лицо. Цык и Синий с интересом изучали мальца. Они кое-что слышали, но не знали, как выглядит предмет чужих сплетен. — Точно. Я тебя знаю. — Цык присмотрелся, встав напротив. — Говорят, в зад ебаться любишь. — Глубоко брать умеешь? — Синий остановился рядом, пока остальные контролировали сзади и по бокам. Влад довольно покусывал зубочистку, в нетерпении перекатываясь с пяток на носки. Юра взглядом прилип к тротуару. Молчал. — Тим, гони к нам! — Синий махнул ему рукой. — Тут по твоей любимой части! Лана заулыбалась и потащила парня к остальным, перекрикивая сигналы машин: — Кто это? — Пидор очередной. — Ну и развелось их. Смех тяжестью лёг на плечи Жукова. Тимофей же вовсе отключил любые чувства и, кажется, вновь испытывал диссоциацию, когда они с Ланой оказались рядом. — Чё молчишь? — Цык наклонился, заглядывая в лицо Юры. — Может, его сёдня хорошенько в рот выебали? — предположил Синий. — Э! Глотка болит? Алло. Приём. — А! — трепетно воскликнула Лана. — А отведём его к Наташке? Она таких любит! Сразу нормальным сделает! Ребята одобрительно загоготали. — Пшли к Наташке. Она любит мальчиков. — Синий забросил руку Жукову через плечо, отчего он ссутулился. — Один часок — и ты не пидорок. — Пойдём! Пойдём к Наташке! — весело взывала Лана. И тут осмелел Влад, видимо, желая быть своим среди крутых ребят. Он выхватил упаковку яиц, вынул одно и хлопнул им по макушке Юры. Оно лопнуло, белок и желток смешались, растекаясь по рыжим волосам. Судя по реакции, все одобрили содеянное — и Влад, решив вовсе превзойти себя, близко-близко наклонился к лицу Юлы и с издёвкой поинтересовался: — Хочешь мне отсосать? Тимофей резанул висок парня-зубочистки и в напряжении стал изучать лица остальных. Те искоса переглядывались, и чем дольше тянулась зрительная перепалка, тем больше в чужих глазах разгорался задор. Дроздов сбивчиво задышал. Можно вкинуть любую дичь — и в кругу этой шайки её воспримут как вызов. У Цыка хрипотцой отдавал голос — признак того, в каком сильном он пребывал удовольствии и предвкушении: — А чё бы нет? У Дроздова не только ладони похолодели — весь он превратился в кусок льда, и хотел незаметно посмотреть на Юру, но столкнулся взглядом с Владом. И всё понял. Этот урод ждёт, когда Тимофей себя выдаст. Хочет занять моё место. Внезапно Юра расправил плечи и поднял голову, уставившись на Влада. Тот ему нагло усмехнулся, а Тим в напряжении вслушивался в своё дыхание. Молчи. Больше шанс, что отпустят. Жуков разжал сухие губы — и за спинами раздался звон банок. — Я счас ментов вызову! — Кассирша выскочила на порог, вскинув мобильник. — Проваливайте! Синий обернулся: — Не ори, блять, шлюха. Женщина демонстративно начала набирать номер и прижала телефон к уху. — Падла, сто пудов щаз позвонит. — Лана потянула Тимофея назад. — Рот у неё не тем занят, — зло процедил Цык и запутал пальцы в чёлке Жукова. — Юркой звать? — Дыхнул на него перегаром — парень не поморщился. — Не. Бушь терь Сучкой. — Отпихнул его голову и кивнул ребятам: — Погнали, чё. Остальные гиены подёргали Юру за одежду, пока торопились за вожаком. Жуков стоял смирно, глядел куда-то перед собой. А Тимофей выдохнул и развернулся. Лана схватила его за руку и ойкнула: — Ты чё такой холодный? Дроздов нашёл, как объясниться: — Еле сдержался, чтобы не уебать этого… О затылок что-то разбилось. Затем стало сыро. Тим замер посреди дороги, внимание его врезалось в уродливый асфальт и, кажется, сделало там дополнительную трещину. Лана намеренно громко ахнула, привлекая всеобщее внимание, а Тимофей медленно обернулся. Юра не ускользал взглядом в стороны, смотрел прямо на него и разгневано дышал, сжимая в руках ещё одно яйцо. Дроздов тронул пальцами затылок, нащупав остатки скорлупы. — Э! Э! — Синий указал на Юру пальцем. Тим рывком опустил руку. «Идиотина». Юра к чёрту выбросил упаковку и помчался вперёд по улице. — Бля, пацаны! — Цык пихнул рядом стоящих ребят — и всей гурьбой они бросились следом. Дроздов с места не сдвинулся. — Правда Сука. — Лана скрипела зубами, вытаскивая скорлупу из его волос. — Я его найду. Ладони у него были мокрые, холодные. От страха. Полина негодовала — ей пришлось всё-таки заскочить в колледж, хотя сегодня её на крыльях несло совершенно в другое место. Вновь её переполняла энергия, вновь весь мир танцевал вокруг неё, вновь все ею восхищались, и она восхищалась всеми. Она парила, она летела, она была самим солнцем. Лебедева весело написала тест, весело потрепалась с преподавательницей, весело припудрила носик в туалете, весело заспешила вниз по лестнице и уже намеревалась выпорхнуть на волю, но её окликнули. Девушка прервала полёт и опустилась к земле. Обернулась. И всей душой замерла. Айдан спокойным шагом к ней приблизился, сминая стопку листов в руках, и по-доброму, как-то по-отцовски улыбнулся — и от его улыбки веяло теплотой. — Я настолько скучно преподаю? Полина не справлялась с волнением. — Н-нет. — В таком случае, надеюсь почаще видеть вас на своих парах. — Мужчина кивком головы с ней простился и продолжил свой путь. У Лебедевой запылало в груди. Казалось, она давно не испытывала столь сильных чувств. Было что-то в Айдане, чего она не могла отыскать в других. Почаще. Видеть почаще. Надеюсь, видеть почаще. Он хочет видеть её? Её возвысило. Выше небес. Запрокинув голову, Ева наблюдала за парящими в небе чайками. Откуда они здесь взялись? Подул ветер — старый дуб зашелестел, взгляд перепрыгнул на его крону, и мысли были где-то там, затерянные в листве. Напротив дома защитным строем стояли высаженные десятилетия назад высокие берёзы. На площадке кто-то громко крикнул: «Гол, сука, гол!». Затем последовали возбуждённые хлопки. Романова глубоко вздохнула и вернулась в реальный мир, в котором рядом был Юра и молча жевал горячий бутерброд. Они сидели на лавке у её подъезда, он в одном углу, она в другом. Изредка выплывая из своих дум, Жуков замечал за собой стремление к физическому контакту с Евой. На протяжении стольких лет она отдалялась. Чем они взрослее, тем она отстранённей. Теперь уже не только телесно, но и душевно. — Всё нормально? — Голос Романовой часто путался с ветром, был какой-то невесомый и еле ощутимый, обволакивал и охлаждал даже в самый знойный день. Юра был настолько прост в своих ощущениях, что каждое чувство с лёгкостью определял и называл одним словом, не пытаясь разобрать на мелкие кусочки. Он вообще редко занимался самокопанием, так как то ему и не требовалось. Еву он очень сильно любил. Наверное, даже больше, чем Февронию, потому что в отношение Успенской он определял себя как отец. А с Евой можно было быть просто самим собой. — Бабки у подъезда опять доставали. — Он не хотел говорить правду. Ева призадумалась. — У них кроме сплетен ничего в жизни и нет. Пожалей и отпусти. Жуков сердито надулся и набил рот едой. Романова с интересом посматривала на него, не в силах предположить, чего такого ему там наговорили, что он теперь столь напряжён. Из-за деревьев выпорхнула Полина. — Хай. — Села между ними и с неприязнью покосилась на Юру. — Ого. Потный. Фу. Марафон бежал? — Да. — Юра терпеливо вздохнул. — Очень голодный был. — К нему какие-то бабки пристали, — вступилась Ева. Лебедева закатила глаза. — Потише быть надо. А вообще — давай я тебя с Маринкой познакомлю? — встрепенулась, со всей серьёзностью уставившись на Жукова. А тот, похоже, её не слышал. Ева ткнула пальцем в ребро подруги. — Что? — Девушка предложила из лучших побуждений. — Может, прокатит. А потом, когда уже по-настоящему влюбится в девушку, Маринку бросит. Она в обиде не останется. — И, сложив руки, промычала под нос: — Надо же... Один раз в детстве печенье мальчику подарить — всё, клеймо на всю жизнь. — И вновь наклонилась вперёд, ловя взгляд парня. — Юр, а почему ты Владу тогда подарил? Жуков не изменился в лице, на неё не смотрел, будучи увлечённым вторым бутербродом. — Он был умный. — Влад? Умный? — Полина рассмеялась. — В каком месте? — Он знал всех птиц и мог определить их по пению. — И это тебя поразило? Пф. Юра медленно перевёл на неё взгляд, бормоча с набитым ртом: — А тебя что поразило в нём? — М? — Девушка невинно захлопала ресницами. — Ты ж спала с ним. Что тебя поразило? Лебедева убрала улыбку с лица, которое Жуков покусывал взглядом. Ева чувствовала — ситуация накаляется, потому вылезла из-за плеча Поли, привлекая внимание: — Февронии стало лучше. Но мать её пока никуда не пускает. И Юра переключился. Он был очень отходчивым. — К ней можно прийти? — Вроде да. Только…— Романова замялась, из-за чего Жуков вопросительно изогнул брови. — Что? Ева осторожно глянула на Полину и призналась: — Она поинтересовалась, сможет ли Мечислав прийти с нами. Повисло молчание. Юра затих от удивления, а Полина от ревности, которая возникала у неё по любому поводу. И без повода. — Чего это она? — Лебедева, закинув ногу на ногу, подсобралась, словно готовилась кому-то навалять, и прыснула куда-то в сторону, облокотившись на коленку. — Бред какой-то. Ева сохраняла спокойствие: — Вряд ли она влюбилась в него. Та отвернулась. Она не умела подавлять чувство ревности. — Думаю, он ей просто понравился, — продолжала взывать к разумности девушка. — Не в твоём понимании, а как человек. — «Нравится» между парнем и девушкой? — Лебедева огрызнулась. — У этого слова в данном случае одно единственное значение. — Думаю, она хочет подружиться с ним. — Фев? Подружиться? — Фев? Влюбиться? — парировала Ева и, наконец, заставила подругу задуматься. Вновь возникло молчание. — Мне не нравится их компания, — Юра заключил. — Я им не доверяю. — Они тебя обидели? — тут же предположила Романова. — Боже. — Лебедева в раздражении откинула локоны волос за плечо. — Юру любой обидит. Парень покосился на неё без любви. — Ты слишком ранимый. — Девушка достала зеркальце из рюкзака. — Поэтому тебя все задирают. Будь мужиком. Ева потёрла ладони о коленки и взглянула на друга. — Тогда ты поговори с Февронией. Объясни, почему не хочешь приводить Мечислава. — Почему ты его так зовёшь? — Полина защёлкнула зеркальце и уставилась на Романову. В моменты эмоционального возбуждения поверхность её кожи превращалась в раскалённую сковородку. — Его иначе зовут? — Ева искренне растерялась. — Все зовут его Мич. — Мне нравятся полные имена. — Только тебе. Меня бесит, когда ты зовёшь меня Полиной или, что хуже, Полей. — Знаю. — Она кивнула. — Его тоже бесит полное имя? — Он, конечно, упомянул при первой встрече, что оно ему не нравится. Но не просил её называть его Мич. Хотя Ева, вроде, ни разу не обращалась к нему по имени. — Отвечаю, — в полном убеждении заявила подруга и с неприязнью протянула: — Ме-чи-слав. — Покачала головой. — Звучит совсем не круто. Будто какой-то апостол. Конечно, ей виднее, они же ближе общаются, учитывая, что спят друг с другом. На мгновение Романова призадумалась — а ведь Полина, которая делилась с ней интимными подробностями всех прошлых отношений, почему-то совершенно не рассказывала про Островского. Ладно. Неважно. Но в целом, Еве не нравились сокращения, которые она придумывала: Феврония — Фев, а для Юры так и не смогла ничего подобрать, что её разозлило: «Кто вообще в наше время даёт такое имя своему ребёнку? Ещё бы Толей назвали. Хотя… Энтони звучит круто». — Мне Мич не нравится, — опомнилась Ева. — Мич звучит по-американски. Как и Поли. — Лебедева энергично дёргала ножками. — Прикольно, да? Будто в американском сериале. Романова зачем-то окинула взглядом улицу: рыхлые бордюры, старые скамейки, ржавые качели, осыпающиеся штукатуркой стены пятиэтажек, провалы в асфальте, переполненные мусорные вёдра, россыпь семечек под ногами, залепленные объявлениями двери подъездов, спящий в тени берёз бездомный мужчина со следами рвоты на губах, играющие в классики дети, рядом с которыми старые деревянные фигуры в образах животных — страшных, с выпученными глазами; курящая в стороне беременная совсем юная девушка, кошки под лавками с гнилью в глазах, бродящие по двору дикие псы… Ева выдохнула и прошептала: — Да-а. Прям американская мечта. Не иначе. Но Полина уже переключилась: один из парней, что играл в футбол, одарил её вниманием, и девушка ему улыбнулась, после чего ещё раз осмотрела отражение в зеркальце. — Не пропускай занятия в самом начале года. — Ева иногда включала старшую сестру, хотя они были одногодки. — Сегодня Галина Константиновна мне все уши съела. — Кстати! — Лебедева неожиданно взвизгнула. — Представляешь! Наш препод по истории. Он со мной флиртовал. Юра молча закатил глаза. Ева не понимала её радости: — Зачем? — А зачем мужчины флиртуют с женщинами? — А зачем преподы флиртуют со студентками? — Видимо, у него есть кое-какие фантазии. — Полина потёрлась плечом о плечо Романовой. Та продолжала коситься на неё без одобрения. — Только давай, чтобы никто не узнал. Прошлый препод хорошо подавал материал. Поли поднесла гигиеническую помаду к губам и с намёком посмотрела на Еву. — Он не только это хорошо делал… Романова засмущалась, а Юра, сжимая веки, указал пальцами на своё лицо. — Я уже рассмотрел свой мозг. Полина пихнула его, а Ева вполсилы рассмеялась. Вечером Юра проводил девчонок по домам. Погода стояла приятная, только начинало темнеть, улицы были на редкость спокойные, даже не один пёс не попытался сжевать его штанину. Он свернул на свою улицу к тропе, скрытой ветвями деревьев, надо было обойти дом, чтобы оказаться во внутренней части двора. Шёл медленно, чтобы было время побыть наедине с собой и хорошенько подумать, но рассудок оказался на редкость молчалив. Подобрался к тротуару, тянущемуся вдоль дома, и отступил, обратно в тень. На площадке шумела компания парней. Тех самых. Жуков понуро сделал ещё пару шагов назад. Позвонить отцу? Ему не хотелось лишний раз напрягать его. Да и мама расстроится, будет переживать. Был один вариант — обойти дом и вдоль него, под окнами, прошмыгнуть к подъезду. За деревьями и кустарниками есть возможность притаиться. Наметив план, Юра развернулся и… остановился, сжав в карманах джинсов кулаки. В начале тропы стоял Тимофей, в его чёрном пакете тихо звенели бутылки. Жуков не проявил страха. Он его не боялся. У Дроздова вновь вспотели ладони. Юла уверенно пошёл навстречу и переступил низкий заборчик, встав на газон. Тим зло задышал: он винил это чёртово Пугало за те эмоции, которые ему пришлось сегодня испытать. — Ведёшь себя как придурок, — процедил. Юра затормозил и медленно развернулся. — Что? — спокойно вопросил. — Ты сам нарываешься. — Тимофей подошёл ближе к преграде, о которую треснулись бутылки, — и лишь Дроздов бросил нервный взгляд в сторону площадки, откуда доносились голоса парней. Юра усмехнулся: — Хотя бы не трус как ты. — Чё? Я не пидор. — Сам не понял, почему сказал именно это. Просто ему показалось, будто замечание Жукова намекало на наличие у Тима какой-то тайны, которую он старательно скрывал. Вот и Юла не понял: — При чём здесь ориентация? — скривился. — Почему ты не сказал им, что мы знакомы? Почему не заступаешься за тех, кого знаешь? Если твоя компашка к Мичу пристанет или Боре, будешь стоять в сторонке? Тимофей не знал, чем парировать и как себя оправдать — в этом была его главная слабость. Он пытался быть таким как все в его шайке. Пытался, но не являлся таковым. Поэтому орудовал тем, чем, по его мнению, мог заткнуть Юре рот: — До них не доебутся, они не пидоры. Но Жуков остался собранным. — С чего ты взял, что я гей? Тим сглотнул и снова стрельнул взглядом в сторону, будто проверял обстановку, но на самом деле, он просто не мог долго смотреть в глаза человеку, который держался в разы увереннее. — Я всего лишь подарил печенье. Один раз. В первом классе. Мне было семь. — Юра говорил строго. — И что мне теперь за это руки ломать? Дроздов не знал, что сказать. Он почувствовал себя глупо. А Жуков хмыкнул. — Ты наверняка подметил — я намеренно тебя достаю, потому что я изначально знал, кто ты. Однажды вы до полусмерти избили одного парня лишь потому, что у него в телефоне Ранетки заиграли. Тим сдавил холодные кулаки. — Зови шайку. — Жуков продолжал нападать. — Что стоишь? Злость на себя вылилась в агрессию в адрес Юры: — Иди, пока и тебя до полусмерти не забили, — прошептал. И в ответ услышал смешок, который вовсе выбил землю из-под ног. — Я через такое говно прошёл, тебе и не снилось. А ты меня избиением пугаешь. — Юра неспешно отступал. — Ты слабак. Вот, о чём я. Такой же слабак, как они все. Остаток дня Тимофею особо не запомнился. К одиннадцати вечера он был порядком пьян, сжевал немного грибов, переспал с Ланой, хотя, скорее, из раза в раз именно она овладевала им, со всей шайкой побили чью-то машину, разбили витрину того магазинчика, в котором днём Дроздов покупал пиво, докопались до девушек, спешащих домой с работы. Ничего примечательного. Другой Тимофей негативно относился к езде в нетрезвом виде. Этот Тимофей только в пьяном угаре и ездил. Рёв мотоцикла вызвал море негодования у тихой улицы в другом конце Гнезда. Здесь располагались в основном частные одноэтажные домики. Этом место сохранило свою деревенскую сущность. Местное управление намеревалось снести домики и построить пятиэтажки, но пожилые жильцы встали в позу и отбили свою территорию. Не потому, что пятиэтажки были плохими, нет, просто возрастное население противилось всему новому, а ещё не считало себя частью Гнезда. Здесь и правда жили одни старики, ухаживали за тропинками меж домиков одни старики, а повиновались эти старики только пожилой председательнице, которая в свои восемьдесят три могла дать фору молодым политиканам. Старики. И Тимофей. Парень притормозил возле невысокого деревянного заборчика, который немного повредил, наехав колесом, шатко слез, потерял равновесие и сел на траву. Благо, не упал. На него из дома напротив смотрела председательница и качала головой. Тимофей вырос на глазах у этих людей, каждый с ним нянчился, каждый отчасти был для него родителем, потому то, что с ним происходило сейчас, каждый воспринимал как личную трагедию. Дроздов пихнул коленом калитку и проковылял к крыльцу, задев ногой пустую банку из-под молока. Та зазвенела, вдарив по больной голове, и Тим со злостью пнул её в траву. Открыл дверь. Дома темно. Споткнулся о порог. Еле успел ухватиться за стену. Постоял какое-то время без движения, его замутило. А когда выпрямился, из своей комнатушки, где горела свеча, вышла низенькая старушка с молитвословом в руках. Седовласая и морщинистая, она стояла прямо и смотрела с присущей детям невинной чистотой. Несмотря на состояние, Тим испытал вину и поторопился обойти бабушку. Та молча проводила его взглядом и подняла ладонь — перекрестила. Его комната была и гостиной. Диван, стол да шкаф для одежды. Он рухнул на диван, первым делом посмотрев на ковёр, что висел на стене. Таким образом он проверял свою адекватность. На плотном красном покрове переплетались чёрные узоры, которые при свете дня напоминали цветы, но сейчас превращались в кричащие в агонии изуродованные человеческие лица. Их широко разинутые рты не издавали ни звука, но Тиму казалось, он слышит их вопли. Значит, совсем хреново. Он изгибом локтя накрыл глаза. Лицо горело. Было душно. Бабушка перемещалась тихо. Парень не заметил, как она подошла к дивану и, придвинув к тому стул, поставила ему стакан с тёплой водой. — Ты долго пропадал. — Сцепила ладони на животе. — Чем занимался? — Если честно, ей было бы больно узнать подробности. Немного погодя, Тим смог пошевелить языком: — Гулял. — Соседи о тебе говорят. — Старушка придерживалась мирного тона. — И о той компании, в которую ты ввязался. Тимофей, зачем ты с ними водишься? — Это типичная компашка для Гнезда. — Его сознание плавало на грани меж реальностью и тревожным сном. — Все здесь такие. Она в ответ глубоко вздохнула. — Не обязательно быть таким как все.
