Глава 8
17 июня 2023 г., 20:54
Мать. Дочь
В такой поздний час заведение не пустовало — это был бы нонсенс! В те времена девятая улица была самой шумной во всём Осином гнезде. Здесь вдоль загаженной грязной дороги располагались кафе, кабаки, бары, магазины, а напротив, где теперь красовался заросший, забитый мусором луг, раньше голосил рынок. Улица угасала постепенно, магазины закрывались, кафе банкротились, а рынок разогнала милиция — и вот единственным центром веселья и разгульной жизни стал бар «Феникс», в который слетались мужчины и женщины старой закалки. Совсем «зелёные» в этом месте не просто не тусовались, их там и не холили. Как-то так вышло, что когда-то молодёжное место превратилось в гнездо для тех, кому не посчастливилось жить во времена перестройки. Эти люди претерпели бок о бок множество неурядиц и откровенного бытового хаоса, и теперь прилипли друг к другу, будто относили себя к вымирающему виду, коим они вполне себе являлись. Небольшое заведение в два этажа (с чердаком) служило и получению прибыли, и крышей над головой вот уже несколько поколений. Им заправлял прадед, дед, отец, а теперь и дочь — Лариса. Девушка с огненными рыжими волосами, слегка вьющимися и, благодаря бусинам, шипящими, словно змеи Горгоны, тронула кнопку на магнитофоне. Хиты советской эстрады притихли, а сама хозяйка бара — стройная, высокая, сексуальная Лариса — обернулась, игриво поднеся палец к красным губам. — Тихо! Моя малышка спит. Её посетители понизили тон, хотя разговоры вызывали уйму неконтролируемых эмоций, затрагивая политическую ситуацию в стране, отсутствие работы в Гнезде и огромное количество житейских проблем. Лара вышла из-за барной стойки, прихватив пива из холодильника, и поставила его на столик у окна, после чего перекинулась парой слов со старыми друзьями. Она была настолько красива, что порой не хотелось верить собственным глазам. Яркая, с хитрецой во взгляде. Было в ней что-то от дьявола, что вынуждало женатых мужчин идти на измены, а некоторых женщин — усомниться в своём здравомыслии, ведь Лару все знавали как того ещё сорванца, который и девушкам поможет, и брата твоего поколотит, и гопату разгонит. Она умела находить баланс между своим женским и мужским началом, сводя с ума представителей обоих полов. — Ты занята после смены? — Один из мужчин за барной стойкой подпёр кулаком щёку и с обожанием следил за грациозным передвижением хозяйки. Девушка бросила ему многозначительный взгляд и отвернулась, принявшись натирать высокие стаканы. Она любила внимание и с удовольствием увеличивала число любовников, не относясь ни к кому из них с адекватной серьёзностью. Но был один особо неприятный… Грохот вышиб ребёнка из поверхностного сна. С колотящимся сердцем Дана вжалась в матрас, зарываясь носом в одеяло, и её беспокойный взгляд замельтешил по комнате с низким потолком. Тумбочка. Стул. Шкаф. Зеркало. Окно. Тумбочка. Стул. Шкаф. Зеркало… Грохот повторился. За ним последовал звон посуды. Превозмогая над страхом, Дана приподнялась на кровати. Замерла. Вслушивалась. Послышались голоса. Суета лишь разгоралась. Ребёнок ступил на пол, особенно холодный в октябрьскую ночь, и, прижимая к груди плюшевого тигра, побрёл в узкий коридор, откуда на первый этаж тянулись деревянные ступеньки. Было темно. Она тронула ладонью стену и пошлёпала вниз, смотрела под ноги, иначе навернулась бы. В зале танцевал полумрак, лишь со стороны улицы в заведение заливался фонарный свет. Глаза Даны медленно привыкали к темноте, а когда она хорошенько протёрла веки, уже стояла на последней ступеньке, с нездоровым спокойствием наблюдая за развернувшейся картиной: незнакомый крупный мужчина с тяжёлым и громким дыханием шатко отступал к барной стойке, а в нескольких шагах от него с таким же рваным дыханием с ноги на ногу переступала Лара, удерживая перед собой кухонный нож. Её взвинченные волосы, казалось, действительно шипели и шевелились, будто ядовитые змеи, а в глазах полыхал бессмертный огонь. Она напоминала разгневанную гарпию, готовую разорвать противника, даже если то, очевидно, навредит лично её жизни — в том Лариса была похожа на свою мать, та — на своего отца, тот — на своего, тот… Бесконечное наследование потери человеческого контроля, лёгкого возгорания души, путаницы в мыслях и чёрной пелены перед глазами. Она воспламенялась так же мгновенно, как остывала. Мужчина раскинул руки и заорал: — Давай! Режь! — На его лице в виде издёвки застыла усмешка. — Давай! Лара дрожала не от страха, а от тех чувств, которые не могла переработать и выплеснуть как-то иначе. Обычно в том как раз помогали многочисленные половые связи. Контроль — не её конёк. Мужчина расценил трясучку её ладоней по-своему и прыснул: — Непробивная сука, да? — Ступил навстречу и краем глаз заприметил силуэт на лестнице, на который обратил свой неразумный от гнева взгляд. Дана поморгала. Лара метнулась вниманием в стену, за которой располагался подъём на второй этаж, и стоило мужчине сделать шаг в намеченную сторону, как девушкой окончательно овладел животный материнский инстинкт. Не человеческий. Одно короткое мгновение. В этот раз Дана не моргнула, зато моргнул и замер мужчина, который не сразу осознал, что именно произошло и когда Лариса успела оказаться рядом. Она коротким ударом вонзила остриё ножа в его плечо и тут же выдернула оружие, встав преградой между чадом и агрессором. Мужчина как-то заторможено перевёл взгляд на свою руку и коснулся плеча — кофта в том месте увлажнилась, стала липкой и тёплой. Он взглянул на пальцы и, обнаружив кровь, посмотрел на Лару, лицо которой замерло хладнокровной маской. — Ты ебанутая. — Он сделал необдуманный и угрожающий шаг к ней, девушка пырнула воздух перед собой — и мужчина отстранился, крепко сжав плечо. — Ебанутая, — повторил, спешно двигаясь спиной к двери. — Тебе пизда, Лара. — Выскочил на улицу, нарыв в кармане телефон, чтобы вызвать милицию. Только тогда девушка опустила нож и выдохнула. В глазах проявилась осознанность. Она повернулась к Дане и, улыбнувшись, присела напротив. — Разбудили? Прости. Милиция прибыла на место происшествия. В лице двух человек и оба — школьные друзья Ларисы. Понятное дело, мужчина накатал заявление, которое один из сотрудников сунул подмышку, после чего направился в бар, где Волкова натирала уже чистые стаканы. Милиционер снял фуражку и облокотился на стойку, устало вздохнув. — Лара… — Знаю, — перебила. В глаза не смотрела. Каждый раз после подобных срывов она чувствовала себя мерзко. — Держи себя в руках. Иначе у меня не будет возможности тебе помочь. — Старый друг бросил заявление в ведро и выпрямился, давяще глядя на девушку. Та вылила поверх документа остатки пива из бутылки. — Спасибо. Дана сидела на кровати, закутав ноги в одеяло, и бесцельно трогала мягкого тигра — для её неокрепшего ума это было своего рода медитацией. Она часто уходила в себя и фокусировалась на каком-то предмете, но не перерабатывала эмоций, а удерживала внутри, где они собирались в клубок, который впоследствии запутает её саму и превратит её обыденность в губительный повторяющийся цикл. В комнату вошла молодая мать и села рядом, беспечно заглянув дочери в глаза. На зрительный контакт та не ответила, потому Лара нежно улыбнулась и положила ладонь на её рыжую шевелюру. Волосы Даны лежали аккуратно. С возрастом, конечно, они становились всё непослушнее и путанее. Ребёнок сильнее наклонил голову, чтобы избавиться от прикосновения. Лара на миг смутилась, но откинула нервозность и, подтянув коленки к груди, уткнулась в них щекой. — Я тебе противна? Дана молчала, дёргая тигра за ушки. Мать внимательно изучала её миленькое личико. — У меня взрывной характер, очень непростой, да. Но ты лучше не спеши меня ненавидеть. — Теперь она улыбалась опечаленно. — Ты станешь такой же. Ты же моя дочь.***
Поздний вечер сопровождался пением птиц, стрекотанием насекомых, игривым ветром, раскачивающим листву, и журчанием озера, сверкающим на лунном свете в центре небольшой рощи, которую облюбовали редкие компании мирных алкашей, занятых только душевными разговорами и распитием чистейшего спирта. Атмосфера выглядела даже привлекательно, расслабляла и невольно навевала мысли присоединиться к таинству ночных жителей, как вдруг… — Дана! Рыжеволосая девушка выскочила из неоткуда, буквально, из-за часто посаженных берёз, и рванула по гравию за каким-то парнем, который, будучи сильно пьяным, еле перебирал ногами. За ними гналась копания ребят, из которых можно было выловить лишь два знакомых лица — Тима и Мича. Остальные же трое были друзьями того бедолаги, что стал целью разгневанной гарпии. Никто не понял, что конкретно вывело её из себя. Что-то малозначащее, совсем бессмысленное. Они шли мимо этой группы ребят, когда один из них пропустил неоднозначный комментарий в сторону Волковой. Тогда-то, взвесив количество выпитого и в целом агрессивность подруги, Островский и Дроздов разом уяснили — их прогулка подошла к концу. Дана никогда не церемонилась. Она вспыхивала и срывалась. В такие моменты потери контроля она становилась неимоверно сильной. Девушка нагнала беднягу и вцепилась в волосы, дёрнув его голову вниз. Парень потерял равновесие, Волкова намеревалась треснуть по его затылку бутылкой от пива, но тут на помощь подоспели остальные. Волшебным образом ребята по обе стороны поняли, что это не тот случай, когда надо проявлять ответную агрессию. Главная задача — просто расцепить враждующих и разойтись. Дана крепко держалась за парня, выдёргивала его волосы. Тимофею и ещё одному типу удалось расцепить её пальцы. Мечислав, схватив подругу под руки, рывком старался оттащить подальше, но она не сдавалась и, наступая на противника, наносила ему удары ногой по бедру, а противник, к несчастью, сам потерял власть над чувствами и рванул в атаку, которую все пытались предотвратить. — Чувак! Оставь! — Его друзья, все трое, оттягивали назад, пока Тим и Мич буквально всеми силами заламывали Дане руки, но ей всё же удалось размахнуться и швырнуть в лоб гадкому типу бутылку, из которой вдобавок выплеснулся пенистый напиток. — Психопатка ёбанная! — Бешеный парень злился сильнее, ведь друзья не давали ему физически ответить. Волкова харкнула в его сторону — и попала в цель. — Дана! — Дроздов прибегнул к грубости: стиснул её волосы на затылке и наклонил лицом вниз. В этот момент Островский всё-таки перехватил её руки за спиной — и этой человеческой многоножкой они пошли вперёд, пока другая компания, оглядываясь на безумную девку, тащила своего товарища в обратную сторону. Мич и Тим сошли с тропы и увели подругу подальше во мрак, в темноте она быстрее приходила в себя. Дана хрипло дышала, сутулилась, больше не пыталась вырваться, но парни её не отпускали, ожидая, когда её мысли окончательно прояснятся. У самих начинали ныть участки тела — довольно часто в таких ситуациях Дана могла и их треснуть. Точнее… так происходило всегда. А ещё она никогда не краснела в миг ярости, она была бледной и холодной, а когда приходила в себя — лицо румянилось и покрывалось потом. Волкова коротко вздохнула и присела на колени, после чего вовсе легла на траву, перевернувшись на спину. Одну руку закинула на лицо, скрыв глаза под изгибом локтя. Тим и Мич переглянулись и, отдышавшись, опустились рядом — надо было перевести дух. Глядели в усыпанное звёздами небо, что изредка просматривалось через раскачивающиеся кроны деревьев. Тимофей, лёжа чуть ниже, уложил голову на подвижный живот Даны, талию которой обнял руками, после чего устало прикрыл веки. Мечислав, наконец, перестал задыхаться и, собравшись с мыслями, прошептал: — Всё, идём. Улицы встречали приятной тишиной. Друзья шли через спальные районы, чтобы сократить путь до дома Даны. Девушка жалась под бок Мечислава, тот, перекинув руку, удерживал её рядом. Чуть впереди вышагивал Тимофей. Они молчали. На свету фонаря Волкова словно горела: волосы, глаза, кожа — всё воспламенялось и источало нестерпимый жар, но Островский терпел. Она была похожа на феникса, только фениксы сгорали и перерождались, а её ярость — это бесконечный огонь, не убивающий, не испепеляющий её чувств, и в итоге не дарующий ей новую жизнь. Дана продолжала существовать со своими эмоциями, не зная освобождения. Вывеска старого бара не горела красным уже на протяжении четырёх лет, а самому заведению явно не уделялось внимания: столики были покрыты пылью, полы немыты, большинство лампочек отсутствовало. Последний раз бар открывался года два назад и то на один вечер. Только барная стойка была удостоена вниманию Даны. Она убирала её каждые выходные. Как только ребята оказались внутри и раздался щелчок замка, Тим оборвал тишину руганью: — Что на тебя опять нашло? — Отстань, — огрызнулась и быстрым шагом направилась к лестнице, скрывшись за стеной. — Ты так в тюрягу загремишь, дура! — крикнул ей вслед, а сам зашёл за стойку в поисках электрического чайника. — Чай будешь? Мич, притормозив, оглянулся. — Давай. — Затем продолжил подниматься на второй этаж, куда вбежала Дана, привычно прячась от мира в своём гнезде. И гнездом её комната звалась не просто так. Хотя бы потому, что лет в десять она вовсе перебралась на чердак. Если честно, из всех она была самой неряшливой, а ещё страдала пагубных накопительством. Она редко убиралась в комнате, любила разбрасывать вещи, тащила всякую ересь к себе, будто птичка выстраивала гнездо, укрепляла его, дабы защититься от враждебного мира. Мечислав, забравшись на чердак, изучил небольшое помещение: опять она разбросала вещи, опять из приоткрытых дверей шкафа валилась мятая одежда, опять на полу были рассыпаны карандаши и очистки (она точила их ножиком), скомканные листы горкой собрались в углу, на столе возвышалась башенка из банок пива, а рядом кружка с надписью маркером «душнила», которую наполняли окурки, вместо штор была перекинута простынь (только в кромешной темноте Дана могла спать, да и в целом, даже при свете дня она не открывала мелкое окошко, предпочитая полумрак и настольную лампу), из-за кровати выглядывали измалёванные масляной краской холсты (она умела рисовать, даже очень хорошо, но в конце постоянно смазывала рисунок). Мечислав заприметил упаковку совсем новых красок и один квадратный холст. Опять стащила? К слову, именно канцелярку она крала и тащила с улицы, если что-то находила. Ручки, карандаши, листы, ластики, блокноты, тетради — всё тащила в комнату. И очень редко позволяла помочь ей убраться и выбросить ненужный хлам, потому что убираться и, тем более, выбрасывать накопленное она не любила. А ещё она зачем-то несла в дом чужие вещи. В Осином гнезде много заброшенных квартир, раньше ребята любили исследовать их, но уже давно потеряли интерес, а вот Волкова продолжала свои приключения. Больше всего она любила альбомы с чужими фотографиями. Если честно, это ребят немного пугало, но они ничего ей не говорили. Хоть Дана и была шумной, болтливой, но она редко впускала в свой собственный мир, сокрытый в четырёх стенах за простынёй. Волкова сидела на кровати, уставившись на плюшевого тигра, что пылился под столом. Островский выждал какое-то время и направился к ней, усевшись рядом, хотя знал, что именно сейчас — самый опасный момент, но он намеревался отвлечь её каким-нибудь разговором. Не успел. Дана повернулась и, схватив его за шею, накрыла губы поцелуем, давящим, нервный и удушающим. Мич толкнул её в плечо, отстранившись, и приоткрыл рот, желая воззвать к разумности, но Волкова торопливо села на него и, когда он хотел её откинуть обратно на кровать, пихнула. Мич треснулся затылком о стену. Откуда у Волковой столько сил — хрен его знает. Секунда — и она стянула с себя майку, голой грудью прижавшись к нему, а губами вновь перекрыв кислород. Мечислав резче отдёрнул её от себя и процедил: — Всё. Но Дана по-прежнему не выплывала из омута. Её внутреннее страдание никому не было известно, даже ей самой, потому все её действия казались неадекватными. Девушка, не поднимая головы, принялась расстёгивать ремень его джинсов. Мич перехватил её запястья и заставил опомниться: — Ты же не хочешь. Волкова постепенно остановила пальцы. Смотрела куда-то вниз, пока Островский отстранённо бродил взглядом по комнате. Вообще-то Дана и правда не привлекала его в сексуальном плане, по большей части потому, что она была его близкой подругой. Но он не мог отрицать: было в ней что-то дурманящее, что-то дьявольское. Неудивительно, что на заре формирования их компании, с ней переспали все. И Боря, и Тим, и сам Мич. Она явно не относилась к тому серьёзно, но совершенно не получала эффекта, ради которого всё затевала — оно было ясно без её собственного подтверждения, потому что после секса постоянно рыдала и пропадала суток на пять-шесть. Волкова протяжно выдохнула и прижалась мокрым лбом к его плечу. Мечислав продолжал неподвижно сидеть, постепенно усмиряя собственное возбуждение: он пьян, Дана красива — и без толку пытаться утаить от себя свои же реакции. Но на то Островский — не животное, и нетрезвые желания контролировать умел. — Прости, — она хрипло проронила и слезла с него, вернувшись на былое место. Вялыми движениями натянула майку. В глаза не смотрела. Мич разрешил себе ещё немного помолчать и попялиться в потолок, а когда почувствовал, что разум вернул себе власть, посмотрел на подругу. — Это не поможет. Будет как во все те разы. Я не хочу, чтобы тебе было хуже. И потом, я чувствую себя каким-то уродом. Волкова потухшими глазами глядела куда-то в сторону. Парень продолжал настаивать: — Да и в целом… пора с этим заканчивать. Секс не может быть таблеткой. — А ещё ты у нас влюблён, я помню. — Она вдруг улыбнулась, но больше походило на издёвку. Правда Мич всё равно пропустил смешок, после которого как-то напряжённо откашлялся и продолжил: — Я боюсь, что ты скатишься в какую-нибудь дрянь. Пару месяцев назад, помнишь, что произошло? Девушка скосила уголок губ, оскалившись. — Весёлая ночка. — Они тебя насиловали. — Мич намеренно не подбирал выражение мягче. — И ты сама к ним пришла. Надо придумать, как ты могла бы иначе выплёскивать эмоции. А то мне это всё не нравится. Солнце коснулось щеки и нагрело кожу — тут Дана мигом проснулась и с неприязнью посмотрела в сторону окна, где простынь слегка съехала, позволяя одинокому лучику забраться в её гнездо. Девушка лениво присела, страдая от головной боли и тошноты, самодельную штору задёрнула, после чего повернулась к краю и села, опустив лицо в ладони. За её спиной запыхтел Тимофей. Мича рядом не было. Он редко ночевал вне дома. Из-за матери, очевидно. Волкова издала протяжный стон и хлопнула Дроздова по плечу. — Рота, подъём. Еле поднялась и, шаркая к шкафу, сняла футболку, оставшись в одних трусах. Открыла дверцу — с полок посыпалась одежда. Дана без эмоций поглядела на хлам под ногами и вытянула с полки другую футболку, а за ней следом вывалились ещё вещи. Тим кое-как занял сидячее положение и, вытирая сонники с век, осмотрел комнату, будто не сразу понял, где находится, после чего, зевая, вскинул руки к потолку: — С днём рождения. Дана прыснула: — Да уж. — Перед тем, как одеться, изучила новые синяки на руках. Дроздов встал, совершенно не придавая значения наготе подруги, — дело настолько привычное, что уже даже глазом за ней не ведёшь, потому что знаешь её тело наизусть, вплоть до того, где и какая родинка находится. — Пойдёшь на пары? — Он поднял с пола свою футболку. — Нет. Хочу устроить парти. — Волкова, наконец, скрыла грудь под тканью. Тим огляделся: — Мич ушёл? — Конечно. — Славно, а то втроём на кровати неудобно. — Он взял со стола стакан с остывшим чаем и сделал пару глотков, затем вынул из «душнилы» окурок и, сжав между зубов, полез по карманах джинсов в поисках спичек. — Чем-то помочь? — Не. — Дана без эмоций смотрела в зеркало. — Хочу одна побыть. Тимофей закурил, искоса за ней наблюдая, и всё же решил оставить её в покое. — Ладно. Тогда пойду. — М, — без интереса промычала, по-прежнему не сводя взгляда со своего отражения: растрёпанная, бледная, худая, с тёмными кругами под глазами, с россыпью синяков. В холодном на вид теле под кожей всё горело, отчего хотелось разорвать грудную клетку и к чёрту вырвать скачущее сердце. Она была так похожа на мать, что аж тошно. Проходя мимо, Тим ущипнул её за бок — Дана взвизгнула и дала ему пинка под зад. Зато очнулась. Ева и без того держалась поодаль от основной массы студентов, но мчащиеся мимо девчонки всё равно её задели. Они о чём-то перекрикивались и смеялись, наверное, вовсе Романову не заметили. Ева выпрямилась и, смотря в затылки убегающих девушек, потёрла плечо, на котором уже к вечеру появится синяк. Проглотив негодование, девушка поправила лямку тканевого рюкзака и с безразличной миной продолжила идти по коридору вдоль окон. Голосистая молодёжь вызывала у неё головокружение. Ева повторно вздохнула и, сбавив шаг, вынула из бокового кармашка спутанные наушники, а когда огляделась в поисках свободного подоконника, заметила вышедшего из преподавательской Мечислава. Он совершенно спокойно пересёк людской косяк и скрылся за дверью лестничного пролёта. Романова тут же вспомнила про Февронию, которая сегодня утром позвонила ей и ещё раз поинтересовалась насчёт Островского. Ева прикусила бледную губу и с волнением застучала костяшками по ребру ладони. Конечно, она пока не прониклась доверием к этому человеку, но желание Успенской для неё в разы важнее собственных чувств. Феврония так редко заявляет о том, чего хочет, тем более, она никогда прежде не проявляла интереса к другим людям. Ева видела в том хороший знак, может, подруга медленно, но социализируется? Выдохнув в который раз, Романова сунула узел наушников обратно и лёгким бегом направилась к дверям, в которых столкнулась с какими-то ребятами, извинилась и поспешила вниз. На фоне общего шума её совершенно невозможно было расслышать. Шаги не были тяжёлыми, она будто вовсе не соприкасалась с полом, а порхала, словно призрак, своей нечеловеческой лёгкостью привлекая мужское внимание. Она спустилась с третьего пролёта на второй, наконец-то завидела Островского и даже рот приоткрыла, правда, тут же осеклась. Вдруг вспомнились слова Полины, да и не привыкла она кого-то звать, тем более, малознакомого. И как к нему обратиться? По имени, фамилии или позывному? Мич? Категорически не нравится. Островский? Слишком странно. Романова потёрла холодные ладони о ткань юбки и решилась всё-таки испытать удачу. — Мечислав! — Конечно, даже её попытка говорить громко смехотворна. Будто прошептала, ей богу. В следующую секунду Ева осознала глупость содеянного, побледнела, чуть не задохнулась от неловкости и даже успела порадоваться, что она такая тихая серая мышь, что её никто не… А на второй секунде Мечислав всё же обернулся и забегал растерянным взглядом по лицам идущих мимо людей, а когда поднял глаза выше, растерялся в разы сильнее. Тут-то Ева почувствовала прилив жара к лицу. От стыда. А ещё она не могла понять реакцию парня. Он как-то уж слишком удивлённо на неё уставился, словно они вовсе не были знакомы, или же их уровень знакомства не подразумевал вот такое фамильярное общение вне встреч их компаний. Конечно, всё это было сущей ерундой, но комплексы Романовой убедили ту в правдивости её предположений. Параллельно тому Островский тоже чувствовал себя идиотом — это уже было чем-то естественным во время контакта с Евой, но ему удалось расслабиться и шагнуть обратно на лестницу. Ева нервничала и всё ещё пыталась уловить его реакцию: сердился ли он из-за того, что она удумала обратиться к нему по имени, которое ему не нравится? Миг — и Мич остановился напротив, но подняться на её уровень не осмелился, а остался на две ступеньки ниже, чтобы смотреть на неё снизу-вверх. Внутренний невротик Романовой такое положение дел одобрил — девушке стало в разы комфортнее. Только вот она по-прежнему молчала и смотрела на него откровенно напугано, что Мечислава смутило. — Привет. — Он чуть склонил голову, неосознанно, как пёс, который пытается разобрать эмоции хозяина. Наконец, голос к Романовой вернулся. — Здравствуй. — И вновь шёпот. Как же глупо… Должно следовать продолжение, сама суть, причина, почему окликнула, но вновь камнями забило глотку. В моменте Ева никак не могла понять почему, да и не до того ей было. Разжала губы — Мич еле держался, чтобы не заглядывать ей в рот в ожидании того, что же она хотела ему сообщить. От смущения Романова окончательно растеряла любую выдержку и, боясь быть эмоционально раскрытой, качнула головой. — Забудь. — Что забудь? Дура ты. С этой мыслью она развернулась, хмуро смотря под ноги, и поспешила обратно наверх, ругая себя за инициативу, на которую она изначально не была способна. Теперь-то девушка прекрасно ощущала тяжесть своего тела и слышала каждый шаг, пока сбегала, не в силах заткнуть упрекающий внутренний голос. А кто чувствовал себя большим глупцом? Тут они с Мичем могли бы вступить в честную борьбу, ведь последний уткнулся взглядом в стену и, не внимая недовольству тех, на чьём пути он стоял, продолжал мыслительную активность, итогом которой стало короткое: — Чё? — Моргнул и вытянул шею, заглядывая на этаж выше. Ева вышла в коридор. Быстро перебирала ногами, взгляд не отрывала от пола. В голове гудело, в груди сердце ныло от стыда и смущения. Прижала к щеке тыльную сторону ладони — кожа горела. Она была так взволнована, но привычной тошноты не последовало — уже неплохо, а то после уединения с Борей её могло полночи тошнить от стресса. Но ситуация от того лучше не стала. Девушка сняла рюкзак и села на один из подоконников, трясущимися руками вынув телефон, чтобы написать Полине. Где её опять носило? Когда Ева сунула в ухо правый наушник, заметила, что рядом остановился какой-то тип, а когда бегло взглянула на него, протяжно выдохнула. Мечислав сел рядом, сохранив расстояние, и Романова в тысячный раз пожалела о содеянном, ведь теперь ей придётся говорить… — У Даны сегодня день рождения. — Парень вовсе не ждал объяснений, но она ворвалась в его обыденность очень кстати. Ева посмотрела на него с немым вопросом, потому он продолжил: — Она просила пригласить своих новоиспечённых друзей. Девушка еле собрала свой рассудок по крупицам и сумела ответить нерешительным шёпотом: — Куда? — В бар. — Мы, — замялась, — не особо по барам и… Мечислав улыбнулся. — Она живёт в баре. Романова, ожидаемо, удивилась. — Он давно закрыт. — Парень чуть сутулился, преодолевая некоторый дискомфорт. — Придёте? Вообще, Боря сказал, что сам спросит у ребят, но раз уж так вышло… Романова долго соображала. — Она нас зовёт? — Почему-то ей в это плохо верилось. — Ну да. Про Февронию просила уточнить отдельно. Не знает, надо ли покупать ингредиенты для молочного коктейля. — Она сама напитки будет делать? — В этом она профи. Ева отвела взгляд и заметила, что уже практически не волновалась. Сердце успокоилось, голова прояснилась. Она обрадовалась возможности собою владеть, поэтому заговорила спокойнее: — Февронии лучше, но вряд ли придёт. — Ясно. — Мич кивнул и огляделся, пытаясь понять, о чём ещё они могли бы переговорить, но ни о чём. Жалко. Он был готов подняться и попрощаться, но Ева вдруг подала голос, слегка растеряв уверенность. И нет, она не рассказала про Успенскую, что было бы очень даже в тему. — Почему тебе не нравится твоё имя? Второй раз за короткие пять минут жизни Мечислава одолело удивление. Он, поморгав, невольно уставился на коленки девушки, пытаясь смекнуть, как вообще у той всё устроено в голове, раз уж она так прыгала с темы на тему и вкидывала совершенно неожиданные из возможных. Интересно, мысли у неё такие же непоследовательные? — Оно странное, — с сомнением начал Островский. — Я знаю Святославов, Мстиславов, Ярославов. — Опомнился, когда Ева потёрла коленом о колено, и вернулся вниманием к её лицу. — Думаю, оно странное. Девушка вновь засмущалась — ей сильно хотелось убедить его в том, что имя у него очень необычное и красивое. — Я тоже знаю Святославов, Мстиславов, Ярославов. А теперь знаю Мечиславов. Мечислава. Ты ведь один такой. Мич поглядел на неё молча и хмыкнул: — А я Ев больше не знаю. Ты одна такая. Романова отвела взгляд да призадумалась, чуть погодя признавшись в своих ощущениях: — Это заставляет чувствовать себя одиноко. — Вот-вот. — Парень заулыбался. — Угрюмый комплимент у тебя вышел. — Это было похоже на комплимент? — Ева с искренним интересом посмотрела на него, когда над головой раздался звонок, заставивший обоих вздрогнуть. На время Мич позабыл, что они находятся в шумном коридоре. Романова засуетилась и встала, прихватив рюкзак. Не знала, как ей попрощаться и надо ли прощаться, потому просто махнула ладонью и поспешила в сторону кабинета. Мечислав захрустел пальцами. — Придёшь? — осёкся. — Придёте? Ева обернулась и непонятно приподняла плечи, после чего упорхнула в кабинет. Дана, грызя морковку, крутилась на барном высоком стуле и листала список контактов, выбирая тех людей, у которых есть хотя бы какие-то деньги. Покупать самостоятельно выпивку она не собиралась. Хорошо, что в Гнезде все прекрасно знали этот бар, и, после отъезда матери Волковой, уже молодёжь частенько просилась внутрь выпить и потусить. Примерно в тот период Дана открыла в себе талант к изготовлению всякого рода напитков, так что алкоголь ей несли многие, а девушка уже за деньги превращала спиртягу в довольно неплохое пойло. Заголосил колокольчик, Дана оторвала взгляд от экрана и, завидев в дверях Тима, Мича и Борю с пакетами, закатила глаза к потолку. — Вы серьёзно? — Молчи. — Тимофей аккуратно опустил рюкзак на пол, в котором что-то громко звякнуло. — Мне уже написал один друган, уточнял, правдивы ли слухи, что ты бар сёдня открываешь. — Парень ухватил её за шею и чмокнул в щёку, отчего она сунула два пальца в рот и притворилась мёртвой. Мечислав невольно оглянулся на окна, где располагался переключатель уличной вывески. Кнопка действительно горела красным. Боря положил продукты на стойку, Дана тут же ухватила банку с солёными огурцами и завертела в руках, стараясь вскрыть, но пришлось признать поражение и вручить противника Сергееву. — Ты открыла бар? — Островский почесал за ухом, с сомнением глянув на подругу, которая раскачивалась взад-вперёд на стуле. Наконец, крышка поддалась, и Боря вернул ей банку. — А-га. — Дана захрустела огурчиком с видом одурманенного валерьяной кота. Мич всеми силами пытался скрыть растерянность. — С чего вдруг? — Захотелось. — Она пожала плечами и протянула ему огурчик. — Я-с-с-сно. — Парень сначала нервно пожевал губу, затем занял зубы овощем и завернул за стойку. Волкова проводила его пытливым взглядом. — Чё ты? — Ничё. — Думаешь, много придёт? — Дроздов закурил. Мич бы тоже не отказался, он почему-то начал сильно беспокоиться. — Да плевать. Если еды хватать не будет — сами купят. — Волкова дёрнула Борю за локоть. — А ребята придут? Ну, мелкие. Сергеев с ответом не томил: — Нет. Дана моргнула и, честно, слегка огорчилась. — Почему? Мечислав осторожно поднял глаза, изучив выражение лица Бори, который без интереса пожал плечами. — Не знаю. Просто отказались. Волкова хмыкнула под нос и всего пару секунд сидела надувшись от по-настоящему детской обиды, а после хлопнула в ладоши и подскочила. — Т-а-а-к. Какую шнягу вы там нарыли? Мич начал вытаскивать из пакетов гремящие бутылки, пока сам раздумывал над словами Сергеева. Получается, он всё-таки у ребят спросил, а те отказались. Ладно. По крайней мере, Островский мог больше не переживать о том, что бар подруга всё-таки открыла. «Надежда». Вывеска давно брошенного цветочного магазина держалась на букве «а», а «н» тянулась к земле. Деревянный низенький домик с взбухшими досками голубоватого оттенка и разбитыми окнами навевал тоску, стоял на перепутье, а через дорогу (если протоптанную землю можно было так назвать) располагался тот самый бывший рынок. Ева сидела на широком бетонном блоке рядом с фонарным столбом, который почему-то горел, и наблюдала за скрипящей на ветру вывеской. В руках она мяла крупную конфету. Всё её внимание было подарено «Надежде», которая так символично держалась на последних гвоздях. Девушка вздохнула и, похрустев фантиком, куснула немного шоколадного «Гулливера», а из-за домиков в конце улицы появились Полина с Юрой. — Идём, идём. — Лебедева схватила Еву за руку, увлекая за собой. — Ту-си-ить! — Отпустила и закружилась, вскидывая над головой бутылку яблочного самогона. Романова улыбнулась, а когда перевела взгляд на Жукова, слегка призадумалась. Друг шёл понурый и без интереса шаркал ногами, поднимая в воздух пыль. — Почему на пары не пришёл? — Ева поравнялась с ним, а Полина, глотнув алкоголя, громко вздохнула и, сжав ноздри, засмеялась на всю улицу. — Кошмары снились. — Юра отмахнулся и попытался хотя бы расправить плечи. А ещё он опять наплевал на выстроенную Романовой физическую неприкосновенность и взял её за руку, торопливо нагнав Лебедеву, чтобы та передала ему бутылку. — Веселее, братва, чё унылые-то? — Поли перекинула руку Юре через шею, тот как раз сделал глоток — и спирт брызнул через нос, заставив его задыхаться, а всех остальных — смеяться. Атмосферка всё-таки переменилась. Ева была тому только рада. Когда они приблизились к бару, о котором, оказывается, Полина давно знала и даже там бывала, Романова с удивлением обнаружила, что вывеска горит, а внутри всё битком набито. Звучала музыка, доносились голоса. Как раз возле двери курил Тимофей, а Мечислав о чём-то ему бурно рассказывал, оба, судя по мимике и активной жестикуляции, были не в самой трезвой консистенции. А ещё у их ног покоились бутылки три. Но как только они заметили приближающуюся компанию, их лица переменились, и выражать стали совершенно разные эмоции. Тим, например, закашлял и, хмурясь, подхватил с земли бутылку, повернулся спиной и сделал довольно крупный глоток. Мич почему-то покосился на окна бара, затем посмотрел на ребят, затем вновь на окна, при том выглядел так, словно был серьёзно озадачен. Еве показалось, их вовсе здесь не ждали… — Хай-хай! — Полина махнула парням рукой. Дроздов повернулся обратно и, подняв ладонь, опять закашлял, пуская из носа никотин. Островский почесал затылок и всё же улыбнулся, хотя ему вдруг стало очень некомфортно. Наверное от того, как сильно он уже напился, и теперь перед ним стояла сложная задача — сделать вид, будто он не опрокинул за жалкий час несколько стаканов отменной спиртяги. Проблема «коктейлей-бай-Дана» в том, что ты совсем не чувствуешь спирта и можешь выпить больше, чем сможешь потом переварить, физически и эмоционально. А они ведь ещё и идиоты — принялись разбавлять всё это пивом. А блевать перед Евой — последнее, чем ему бы хотелось завершить этот вечер. А ещё хорошо было бы скрыть, что мир вокруг немного шатается, что земля под ногами ощущается чуть иначе, что он до придурковатости болтлив и нетерпелив. Лучше теперь следить за языком, да и в целом за своим поведением. И не говорить, что Романова его напрягает, потому что похожа на мраморную статую. И что кажется, будто её кожа сделана из хрупкого фарфора и от любого, даже самого осторожного прикосновения она треснет. И лучше не говорить, что её попытка обратиться к нему по имени запустила неуместный процесс внутри его головы. А сейчас, когда он пьян, размышления об этом вызывают не самые приличные мысли. Тимофей же думал лишь об одном — будет очень хреново, если Юра решит затронуть недавние события, поэтому он принял решение с Жуковым особо не контактировать. Кто знает, что этому пугало взбредёт на пьяную голову. Дроздов кивнул и рванул обратно в бар, а Мич, проводив друга непонимающим взглядом, кое-как подсобрался и заговорил: — Сразу предупреждаю: не поздравляйте её с днём рождения. Он не мог оставить в покое тело: странно жестикулировал, постоянно то за ухом почешет, то футболку вниз оттянет, то по сторонам посмотрит и хлопнет в ладони. Господь, наверное ты всё же есть, раз отвадил его от преждевременного употребления травки. — То есть… — Юра прищурился. — То и есть. — Островский, кажется, возненавидел Борю. Временно, конечно, но такой подставы он не ожидал. Жуков пожал плечами и, взяв с земли невскрытую бутылку пива, поплёлся за весёлой Полиной, позволив себе колкий комментарий: — Вот, значит, о чём вы говорили. — М? — Мечислав наклонил голову в его сторону и ухватился за стену, потому что потерял равновесие. Юра усмехнулся и нырнул в зал, а Островский недолго думал, прежде чем понял, что Юла имел в виду те самые истории о пьяных похождениях, которые они травили в день знакомства. «Бля», — подумал про себя Мич и аккуратно скосил взгляд на Еву, которая смотрела на него без удивления, но с застывшим в глазах вопросом. — Ты сказал, бар закрыт. — Девушка не придала значения уровню его нетрезвости. Почему-то она решила, что даже в таком состоянии этот парень вряд ли попытается кому-либо навредить. Во всех смыслах слишком неуклюжий. Мечислав почесал переносицу. — А вы сказали, что не придёте. — Что? — Романова моргнула и приподняла брови. — Кто сказал? Тут-то Мич пуще прежнего растерялся и откашлялся, зачем-то сунув ладони в задние карманы джинсов. — Дана открывает бар редко. — Вынул ладони и сложил руки на груди, при этом постоянно переступал с ноги на ногу. — Когда плохо себя чувствует. Ева выказала искреннее беспокойство: — Она заболела? — Не. Думаю, ей просто плохо. — Почему тогда устраивает такие пиршества? — Как раз потому и устраивает. — Побег от себя? — Типа того. — Грустно. Мич улыбнулся. — Только ей этого не говори. Она злится, когда её жалеешь. — А как она справляется с эмоциями? — Романову эта тема интересовала по многим причинам. — Ну, когда ей плохо? — Как все. — Пьёт? Ожидаемо. Островский не сдержался и хмыкнул: — Кто-то пьёт, а кто-то наносит себе физические увечья. Ева скользнула взглядом по земле. Сложно было сказать, затронул ли её этот комментарий. Если судить по лицу — то нет, но Мечислав всё равно почувствовал вину и намеренно ущипнул себя за плечо, чтобы немного восполнить адекватность. Романова подняла на него глаза и вдруг загадочно заулыбалась, еле-еле, вполсилы, как умела. — Что? — Мич не выдерживал её молчаливого наблюдения. — Ты очень пьян? — спросила, прекрасно зная ответ, но парень попытался юлить. — Да нет. — Опять почесал переносицу. — Просто волнуюсь. Ева уставилась на него с большим любопытством, чем до этого. — Почему волнуешься? Островский прикусил язык и в поисках спасения бросил взгляд на окна бара. Это помогло, ведь он тут же вспомнил о Боре и кивнул головой в сторону двери. — Пойдём. — Приве-е-е-т! — Дана раскинула руки и перекинулась через стойку, чтобы крепко обнять Еву. Девушка замерла, на мгновение контакта покинула тело, а когда рыжая бестия отстранилась и вернулась к своей работе, сознание Романовой вновь вернулось под кожу. Такие мимолётные полёты случались с ней довольно часто. — Я думала, вы не придёте. — Волкова недовольно зыркнула на Борю, который тоже был удивлён, что эта компания заявилась, ведь он их даже не предупреждал, что сегодня будет тусовка. Просто хотел хорошенько напиться, а теперь придётся придержать коней. Правда, он, как и остальные, уже заметно перебрал. — Привет. — Сергеев скинул со стула рядом рюкзак, намекая, что Ева может сесть, а внутри девушки тем временем всё перевернулось. Они так редко говорили, что любое брошенное в её сторону слово вызывало уйму счастья. В принципе ей для радости было достаточно его внимания. — Привет. — Она села на высокий стул и нервно зачесала волосы за уши, затем осмотрелась: бар, на самом деле, выглядел приятным и эстетичным, повсюду висели старые фотографии, столиков было не так много, поэтому некоторые посетители сидели на подоконнике, кто-то принес с собой раскладной стул, кто-то — ковёр. Молодёжь притащила всякие перекусы, крутила самоделки, смеялась и разговаривала, перекрикивая музыку. Романова постаралась отогнать личный дискомфорт и просто наслаждаться компанией Бори. К слову её знакомые заняли один из столиков и подвинули его ближе к бару, за которым хозяйничала Дана. — Евка, шо будешь? — Не знаю… — Она без понимания изучила немыслимое количество бутылок, что стояли на полках позади Волковой. — Сладкие напитки любишь? Или ягодные? Или мятные? — Сладкий… — Сделаю тебе коктейль. Спирта даже не почувствуешь. — Кыш-кыш-кыш. — Полина согнала со стула рядом какого-то парня и села, улыбнувшись имениннице. — У тебя тут здорово! Из ниоткуда возник и Юра, Ева не успевала за происходящим — способность воспринимать реальность снизилась из-за окружающей суеты. И вот Полина о чём-то говорит с Борей. Вот Тимофей, который замечает в ладонях Евы конфету, и она почему-то ему её отдает, а Мечислав заверяет, что проконтролирует, чтобы этот тип купил ей целый пакет. Вот Дана уже ставит перед ними стаканы с напитками. Вот Полина и Юра принимаются пробовать. Романова потерянно крутила головой и никак не могла понять, почему у неё не получается стать частью этого потока. — Ого. — Жуков потрясённо покрутил стакан. — Вкусно. Волкова довольно откинула локоны волос. — Обалденно. — Лебедева сама удивилась. — У тебя талант! Почему бар не открываешь? Он бы пользовался популярностью. — Не люблю работать. — Дана облокотилась на стойку, поглядывая на Еву. — Боря. Чё хмурый? — Полина дёрнула парня за плечо. — Дай угадаю… Без настроения? Все рассмеялись. Романова же потерянно улыбнулась. Она всё ещё не поспевала… — Отъебись, — ожидаемо отреагировал Сергеев и, глотнув алкоголь, достал упаковку сигарет, после чего направился на выход, а Ева бегло оглянулась на него не без волнения. Дана пощекотала её щёку. Романова вздрогнула и почему-то извинилась, а затем по-детски взяла стакан обеими ладонями, глотнула, осторожно. И также по-детски, тронув пальцами губы, восхитилась: — Очень вкусно… — Гы. — Волкова накрыла ладонями горящие от нетрезвости щёки. — Только не налегай. Проблема в том, что спирта не чувствуешь. А потом как улетишь. И всё. Ловить придётся да на землю возвращать. Ева кивнула и вновь торопливо пригубила. Полина заулыбалась. Ей нравилось, когда на таких «мероприятиях» Романовой удавалось как-то влиться, а то обычно она терялась и не принимала участия в происходящем, а если рядом была Феврония — то и подавно уходила в себя. Мечислав не стал занимать место Бори, облокотился на стойку между Полиной и Евой (ещё одна неприятная особенность «нетрезвого Мича» — неумение распознавать чужие границы и чрезмерная жажда физического контакта), чтобы Дана его услышала: — Из чего он? — крикнул на ухо. — Главный ингредиент — вишня. — Подруга подлила какой-то розоватой жидкости в стакан Евы. — Любишь вишню? Романова не успела ответить, влезла Полина: — У неё вишнёвая гигиеничка, вишнёвый гель, паста, шампу… — Юра накрыл Лебедевой губы, отчего она расхохоталась. А Ева потёрла лоб, смущённо улыбаясь, и снова сделала глоток, уже покрупнее. Дана протянула Тимофею стакан. — Наворотила. Дроздов принял его, а Жуков, получив толчок от Полины, дёрнул плечом и задел руку Тимофея. Алкоголь расплескался, а оба участника ДТП перебросились взглядами, скорчили кислые мины и полюбовно разошлись. Боря на самом деле тяжело переносил вечеринки, если не мог хорошенько напиться и накуриться. Его душа интроверта просилась почаще выбираться из голосистой массы людей, поэтому он перешёл дорогу и спустился вниз, на луг, где сел, чтобы выкурить парочку сигарет и насладиться временным одиночеством. Голова не гудела. Вокруг как и внутри него стало пусто. Облокотился на коленки, хорошенько затянулся и уставился куда-то перед собой, изо всех сил стараясь не обдумывать свои чувства. Он вообще избегал подобного «девчачьего» времяпрепровождения. А о чём думал? Сам не знал. Он так часто избегал себя, что все его переживания смешались в неразборчивое месиво. Просто его не покидало ощущение наличия чего-то тяжёлого в груди, особенно невыносимо становилось, когда рядом оказывалась Ева. Он смотрел на неё и почему-то вспоминал о матери. Это должно было порождать в нём положительные чувства, а на деле ему становилось некомфортно и хотелось поскорее уйти. Вроде симпатичная, да и девушка она по заветам отца очень подходящая. Немногословная, тихая, без резких всплесков чувств. Боря в целом чувствовал некоторый стыд, когда находился рядом с теми, кто был излишне эмоционален, а таких вокруг — полно. Поэтому Ева ему подходила. Но стоило ей пошире улыбнуться или заговорить громче обычно, тут же парня посещало неприятное чувство. Со стороны это могло выглядеть так, будто он таких энергичных людей побаивался. Надо просто нытьё своё прекратить и стать уже нормальным мужиком. Позади послышались шаги. Сергеев глубоко затянулся, а рядом плюхнулся Мечислав и также бесцельно уставился куда-то в сторону хвойного леса. — Ты будто её демонстративно игнорируешь, — нарушил молчание. Боря не понял: — Чё? — Тактика дурная. — Мич хорошенько потёр лицо и потрепал волосы, чтобы немного протрезветь. — Очень токсичная. Сергеев, конечно же, выставил защиту вокруг себя и наполнил голос раздражением: — Ну и? К тебе это какое отношение имеет? Островский подпёр подбородок кулаком и посмотрел на него с лёгким прищуром. — Ты же классный пацан, почему ведёшь себя так? Ты обычно поступаешь так с теми, кто тебе не интересен, но, как я понимаю, Ева тебе интересна. Боря вздохнул от безысходности, а его друг продолжал рассуждать вслух: — В отличие от тех всех девушек, что сами брали инициативу и пытались добиться тебя, она совершенно пассивна. — С каких пор ты Лариса Гузеева? — Сергеев усмехнулся, а Островский пихнул его локтём. — С тех пор, как у тебя появился интерес к девушке. Это же главное событие года. У самого Бориса Сергеева. Вот это да. Боря напрягся, достал вторую сигарету, на друга не смотрел, а друг от него взгляда не отводил и чувствовал себя, к слову, мерзким типом, ведь вопросы задавал с одной довольно эгоистичной целью… — Она тебе правда нравится? Сергеев закурил, томя Островского ожиданием. Ясное дело, Мич занервничал и попытался объяснить свой интерес: — Я к тому, что... Она совсем не похожа на твой тип. Или же это как раз твой тип? Ты, типа, морозил активных девушек, потому что тебе нравятся такие, как Ева? Но Боря свою броню уплотнил и, закрывшись в себе, встал на ноги. — Идём уже. А то Дана мозги съест. — Развернулся, принявшись подниматься обратно к дороге. Мечислав постучал пальцами по щеке, бросил короткий взгляд в затылок друга и в очередной раз со смирением принял своё положение. К тому же, пф! Чего он так вцепился? Ева, как Ева. Таких Ев в Гнезде ещё, ну… Короче, обычная девчонка. В ней не было ничего примечательного и особенного. Скорее, она была как все. Да и Мечислав не мог отрицать, что ему не по душе какая-либо эмоциональная закрытость, ему необходимо понимать чувства другого, видеть их, поэтому любое общение с Романовой для него выходило каким-то кривым и напряжённым. Конечно, поведение и внешний вид добавляли ей некоторого мистицизма и таинственности, но в реальной жизни общение с подобными людьми обычно выходило боком всем заинтересованным лицам. Дружить и строить отношения надо с понятными и открытыми людьми. С этими мыслями, Мич поднялся и вынул из кармана самокрутку. В самый пик нетрезвости, как это обычно бывает у всех после пары стаканов, он полностью осознал себя, а заодно и мир вокруг. Ева, как Ева. Ничего в ней не было интересного. Самым верным образом Дана, заработав достаточно деньжат, всех лишних разогнала — и бар стал ещё привлекательней для Евы, чем до этого. Зал опустел, музыка больше не ревела в уши, а вот такое сидение на ковре на полу с кучей закусок, напитков вызвало у неё приятную ностальгию. Да и компания в целом больше не казалась совсем чужой и непонятной. Девушка притаилась, потягивая коктейль, и наблюдала за взаимодействием остальных. Ребята играли в карты на желания. Тимофей постоянно проигрывал, Полина без конца смеялась, Юра спокойно общался с Борей и Мичем, а Дана нацепила сделанный из газеты колпак на голову и уверяла, что как-то раз стала очевидцем паранормального явления. Разговоры лились сами по себе, темы сменяли друг друга, какой-то беспорядочный поток, из которого Ева порой выныривала, чтобы отдышаться, потому упустила, что там такого сказал Тимофей, вынудив Волкову прибегнуть к жесточайшему насилию: она ухватилась за голову Мечислава, хорошенько потёрлась волосами о его волосы, а затем ткнула указательным пальцем в плечо Дроздова. Его неплохо так ударило током, он даже вскрикнул, потешив всех присутствующих. Ева тоже рассмеялась, но тихо и прикрыв губы ладонью. — Как у Февронии дела? — Дана перекричала громкую Полину. — Нормально. — Романова радовалась, что про Успенскую никто не забывал. — Скоро… сможет… — Заметила, что Юра с хмурым видом отвернулся, и прикрыла рот. — Юр. А ты чё такой кислый? — Волкова потрепала его рыжие волосы. — Тебе не к лицу. Ещё налить? — Наливай. — Глупо отказываться. — Уан момэнт. — Дана подскочила и чуть не повалилась, благо все трое — Мич, Тим и Боря — ухватили её за разные части тела. — Сергеев! Руки прочь от задницы! — взвизгнула, а Боря прыснул и, прежде чем она ускакала к бару, успел шлёпнуть её по упомянутой части. Ева заулыбалась, но снова смутилась, завидев хмурость Юры. — Что с тобой? — Полина недоумевала. — Ничего. — Жуков сам не понимал. Вроде хорошо сидят, а вроде… — Кто-то опять до тебя докапывается? — Островский выхватил из рук Дроздова бутерброд с сыром. — Ты скажи. Дана любит бить морды — Чё я? — послышалось со стороны бара. — Говорю, любишь морды бить. — А ну эт да, даже бесплатно могу. Юра усмехнулся и всего на долю секунды позволил себе покоситься на Тимофея. Тимофей его взгляд поймал. И кто знает, чем бы закончилось это зрительное «лобызание», если бы неутихающие разговоры не прервал бы звон колокольчика. Все бросились вниманием к двери, а Дана обернулась, захлопнув ногой холодильник. — А ну вон! Закры…то. — Голос просел, а мимика её лица застыла. Ева без понимания оглянулась на Волкову и опять одарила вниманием женщину на пороге. Высокая, стройная, с огненными рыжими волосами, совсем немного в них просматривалось седины. Одета была больно ярко, экстравагантно для Гнезда, чем-то её образ напоминал творческих фанатиков из зарубежных фильмов. Сложно было сказать, сколько незнакомке лет, но морщинистое лицо говорило само за себя, правда, дама так уверенно держала голову и осанку, так её глаза горели юным азартом, что невольно путаешься — то ли ей шестьдесят, то ли двадцать пять… Женщина двумя пальцами поднесла сигарету к алым губам и прокуренным голосом, полным игривых ноток, поприветствовала: — О, молодняк. Как жизнь?
