Глава 14
3 марта 2024 г., 10:03
Нежеланная встреча с собой
Когда долька кислого мандарина лопнула во рту, Ева вернулась из своих мыслей и с удивлением обнаружила, что реальный мир её не особо тяготил. По крайней мере сейчас, пока она находилась в обществе ребят. Она чувствовала себя комфортно и спокойно, чему, конечно, хотела радоваться, но само ощущение счастья вызывало у неё смятение, как если бы ей не полагалось подобное испытывать. Девушка молча наблюдала. За старания Лариса наградила новоиспечённых сотрудников ужином, который состоял из бутербродов, фруктов, овощей, печенья и крепкого чая. Ребята постелили на полу шерстяной плед и уселись трапезничать. Ева отметила: сейчас они проводили время вместе без алкоголя, несмотря на то, что в баре его было предостаточно. Это тоже радовало. А ещё радовало то, что Феврония не отстранялась от общения, и остальные её инициативу не прерывали, даже если она говорила что-то невнятное. Радовал Боря, который, казалось, выглядел поживее; Юра, в очередной раз сцепившийся языками с Даной; Тимофей, которому в глаз стрельнул сок апельсина, когда парень осторожно надавил на кожуру, и Мечислав, открыто над тем потешавшийся; даже Лара радовала, с подозрительной улыбкой наблюдая за ними с дивана, и Полина, хотя была тише обычного, устала, наверное. Радовали тихий осенний ветер, свистевший в оконные рамы, гудящие в углах зала светильники, запахи цитрусов, расплавленного на бутерброде сыра. Радовало всё, потому что ничего не напрягало. Ева почувствовала, как вечно холодные пальцы наполнило тепло, в груди размеренно билось сердце. В мыслях стало тихо. Подступающая ночь не холодила тело. Ева шла медленно, рядом устало вышагивал Боря. Молчали они уже долго, но обоих то не напрягало. Романова лишь уточнила: — У тебя точно всё в порядке? Боря, будучи на грани с бессилием, свои каменные стены удерживал с трудом. — Терпеть не могу этот вопрос. — Окончив, прикусил язык. Ему не хотелось грубить только потому, что выражение собственного «я» в такой форме могло лишить её расположения, но Ева отреагировала спокойно: — Я тоже. Далее шли в тишине до самого дома Романовой. Друг друга не касались, не пытались взяться за руки, расстояние поддерживали. Но, удивительно, им было вполне комфортно. Сергеев даже не переживал о том, что не способен держать ситуацию под контролем и, например, настойчиво звать девушку к себе, как раз родители выехали на дачу. Еву не хотелось тащить в свою квартиру, словно… Нет, он пока не мог понять это гадкое чувство. — Спасибо, что проводил. — Романова остановилась у подъезда. Боря замешкал. Как ему следовало поступить? Он должен был её поцеловать, верно? Но, казалось, лишний физический контакт высосет из него остатки сил. Ева улыбнулась и скрылась в полумраке лестничного пролёта. Боре стало легче дышать. Романова с небывалой лёгкостью поднялась на свой этаж и тихо отворила дверь, не желая никого разбудить, но только жёлтый свет коснулся колен, как до ушей донеслась ругань. «Ты никогда не ценишь то, что я делаю!» «Я работаю до посинения!» «Синеешь ты только от выпивки!» «Чтобы не рехнуться, пью! Ваше же счастье. Для себя толком не пожил, доите меня, чёрты! Встретил, блять, тебя на свою голову!» «Жизнь тебе испортила, значит?!» Ева отстранилась от двери и осторожно закрыла. Голоса зазвучали приглушённо, но по-прежнему порезами оставались на коже. Лёгкость улетучилась, мысли потяжелели, лёгкие вновь налились свинцом, мягкость взгляда сменилась отсутствием. Какое-то время Ева не двигалась, наблюдая за происходящей внутри переменой. Заходить не хотелось, ей станет только хуже, да и мать опять ляжет с ней спать и будет полночи плакать, жаловаться на отца. А ведь девушка так хорошо себя чувствовала последние часы, ей с таким трудом удаётся испытывать радость и умиротворение, ещё сложнее — их поддерживать. Нет. Она отошла от порога, стараясь не обдумывать принятое решение, и развернулась, помчавшись вниз по лестнице. С каждым сделанным шагом, с каждой новой секундой разумность ускользала всё дальше, а скорость возрастала. Ева вырвалась из плена на улицу, лишённую безопасности, и, не сбавляя, устремилась вперёд. Чем больше отдалялась от дома, тем сильнее закипала кровь. Воздух забивался в ноздри, глотку рвало активное дыхание. Она мчалась мимо сонных пятиэтажек, мимо площадок и шумных алкашей, что приняли её за признак белочки и разошлись по домам. Жар распространялся по телу, глаза слезились то ли от бури внутри, то ли от холодного ветра. Хотелось и плакать, и смеяться, и кричать, и петь, и танцевать. Всё изматывающее и невыраженное настигло края сосуда души и начало брызгать в разные стороны. Ева заулыбалась как-то неестественно, неясно, расплачется она сейчас или зальётся истеричным смехом. Испытывала она в данное мгновение чувство счастья или же была на грани с припадком? Бежала, не позволяя себе перевести дух, восстановить дыхание и успокоить закружившееся сознание. Она будет мчаться до тех пор, пока вдоволь не насладится чувством свободы, безрассудства и каким-то новым, слегка безумным счастьем. А пока Ева поддавалась истерии, Боря, обратно, превратился в белую статую. Вот уже минут пятнадцать он стоял в прихожей квартиры, тёмной, холодной. Пустой. Безлюдье его не расслабляло. В отсутствие отца он чувствовал его присутствие и боялся сделать лишнее, сказать лишнее, подумать лишнее, словно отец обладал способностью следить за ним, понаставил здесь камер и всё про него знал, всячески унижал, испытывая недовольство к сыну, даже в отсутствии оного. Зато именно здесь и сейчас Боря, наконец, кое-что понял — он не хотел приводить сюда Еву. Всё равно, что бросить в логово хищника, который сначала притвориться безобидной овцой, а после сорвёт с себя маску, обратившись в волка. Взять и впустить девушку в мир, в котором он сам страдал. Желание сформировалось — уберечь Еву от внимания отца, как, наверное, хотел бы уберечь мать, но по какой-то причине не мог, будто понимал, что помочь той уже нельзя, многие пытались, а она лишь отмахивалась и отнекивалась. А ещё Боря, представляя миг эмоциональной близости с родительницей, испытывал непередаваемый дискомфорт, который болезненно выжигал грудь. Было неприятно просто помыслить об этом. Годы эмоционального отсутствия матери дали свои плоды. А Ева напоминала его мать. И он будто именно то к ней испытывал: то, что должен был испытывать к матери, в то время как от Евы он ждал того, чего, как ему казалось, он хотел бы получить от родителя. Это ужаснуло и пригвоздило к полу ещё на долгие часы, пока ноги не подкосились. Теперь он будет чувствовать большую уязвимость рядом с Романовой. Здание колледжа в ночи выглядело зловеще, но Романова, окрылённая неконтролируемыми эмоциями, его влиянию не поддалась. Она, зная лазейки, пробралась на задний двор, миновала тихое поле для физкультуры и оказалась возле окон дополнительного корпуса, куда с трудом забралась, оказавшись в мрачном коридоре. Огляделась и тихо направилась к лестнице, с предвкушением поднявшись на нужный этаж, где уже быстрее приблизилась к дверям актового зала, одну из которых осторожно приоткрыла. Её встретила непроглядная чернота. Девушка, держась стены, сделала пару шагов и нащупала переключатели света. Щёлкнуло по одной кнопке — ослепла от яркого основного освещения. Выключила, потерев глаза. Надавила на вторую — загорелись лампочки в углах зала. Приглушённый свет не ранил глаза. Романова постояла недолго на месте и направилась к сцене, где из-за кулис выглядывало фортепиано. При виде него, внутри поселилось неприятное чувство, неопределённое, комплексное, а из каких эмоций оно состояло, разобраться было сложно, поэтому Ева несмело поднялась на сцену и остановилась в центре, обратив взор в зал. По рукам забегали мурашки. Ладони вспотели. Она крепко сжала их в кулаки и глубоко вдохнула, стараясь прочувствовать сковывающие её тело ощущения. Смятения, стыд, страх перед вниманием. Даже пустой зал вызывал панику, хотелось поскорее спрятаться. Это усилило злость, и, не обдумав, сомкнув глаза, Романова осторожно закружилась. Замычала мелодию. И кружилась всё быстрее, и быстрее, пока не потеряла равновесие. Но гнев её никуда не делся, а потому она, что есть сил, закричала в сторону отсутствующих зрителей, выжимая весь воздух из лёгких, а когда силы иссякли, открыла веки. Слегка раскачиваясь, девушка чувствовала — что-то ещё томилось внутри, не давая покоя. Она повернулась к музыкальному инструменту и шагнула к нему… — Ты сейчас обделаешься, заранее извини. — Господи! — Романова от испуга упала на пятую точку. Заметавшийся взгляд обнаружил Мечислава. Он стоял у приоткрытой двери небольшой комнатушки, скрывающейся от зрителей за кулисами, там обычно хранился инвентарь и находилась рубка управлением музыкой и светом. Всего одно мгновение — и Еву парализовало. Теперь все вывалившиеся наружу эмоции жарили лицо и выступали на коже испариной. Но самое пугающее — встрявший в горле смех. И плевать ей было на недовольство Мечислава. — Прости, но ты дура? Этот тип с охраны хоть и идиот, но вдруг он обход делает? Романова не менялась в лице, и её шок пристыдил Островского. Просто… он ведь только уснул… Ева не могла вымолвить ни слова, боялась, что зальётся неконтролируемым смехом, и, краснея, она подскочила, кинувшись к краю сцены. — Куда ты помчалась? — Наверное, та строгость, с которой Мечислав впервые с ней говорил, вынудила её притормозить и обернуться. Теперь на её лице читалось удивление, а во взгляде — любопытство. И что-то в её внешнем виде Островскому не понравилось. — Ты в норме? — Он с подозрением к ней присматривался. — Ненавижу этот вопрос, — с раздражением ответила и отвернулась, накрыв рот ладонью. — Он сам напрашивается. — Мечислав, сунув руки в карманы, сделал несколько осторожных шагов к краю сцены, и немного наклонялся, пытаясь рассмотреть лицо Евы. — Что ты здесь делаешь? Ты пьяна, что ли? Ева обернулась, громко хихикнув, и снова отвернулась, тронув дрожащие губы пальцами. Состояние её не пугало, пугало то, что она не могла себя обуздать, будто утратила рассудок, позволила себе лишнее — и нервная система расшаталась. Самое занятное — отголосок критического мышления присутствовал, но девушка его отгоняла, в надежде ещё хоть на миг продлить состояние, лишённое самоконтроля. Ей хотелось вести себя асоциально, вытворить что-нибудь этакое, может, разнести сцену или вырвать все клавиши у фортепиано. Мешать. Мешать всем, создавать хаос, доставлять неудобства. Она пожалеет об этом завтра, если сейчас не возьмёт себя в руки. — Ева?.. Она обернулась вновь, с тяжёлым дыханием уставившись на Мечислава. Тот уже не на шутку напрягся, говоря с ней почему-то шёпотом: — Ну? — Хочу петь и танцевать! — громко воскликнула Романова, заставив парня соскочить со сцены. — Тише… — Он поднёс палец к губам, бегло поглядывая в сторону дверей, а Ева залилась неконтролируемым смехом. — Тихо! — Сам тихо! Островский с угрозой покосился на неё и прислушался. Девушка же ладонями накрывала рот, продолжая давиться рвущимся наружу истеричным смехом. Хотелось хаоса. — Пойдём, я тебя провожу. — Мечислав хотел вернуться в рубку за вещами, но Ева вновь закричала: — Догони — и пойдём! Он не верил ни ушам, ни глазам. — Ты чё? — Сделал к ней шаг, а она отскочила в сторону. — Так… — Сонливость как рукой сняло. Он начал в полной мере осознавать странность происходящего. — Стой здесь. — Вернулся на сцену, изредка на Еву поглядывая. Забрал кофту и телефон, а когда вышел, обнаружил девушку на том же месте и… в таком полумраке её вид пугал и завораживал одновременно. Не статуя, а будто что-то демоническое, мистическое. — А ты знал, что у тебя внешность необычная? — Романова говорила громко и отрывисто, в глаза смотрела прямо. Мечислав решил поддержать разговор в надежде, что переключит её внимание и получит какую-то относительную власть над ситуацией. — И что со мной ещё не так? — Шёл на неё, чтобы она начала отступать, но Ева не сдвинулась, и ему пришлось остановиться. Романова слишком откровенно его разглядывала, формируя мысль: — Внешность у тебя мистическая. Чёрные волосы. Тёмные карие глаза. Ты иногда так пристально смотришь, что дрожь охватывает. Парень замялся и подрастерял твёрдость. — Сочту… за комплимент, — неуверенно ответил и обошёл её. — Идём. — Я тебя провожу. — Ева зашагала следом. Мечислав нахмурился и мотнул головой, натянув кофту. Проще просто не реагировать… — Во поле берёзка стояла! Во поле… — Ева, блять! — Островский развернулся, дёрнув девушку за рукав, но та рассмеялась громче прежнего. — Боишься? — Если нас увидят, Артёму попадёт, — он перешёл на шёпот и немного отстранился от неё, с подозрением вглядываясь в карамельные глаза: — Ты всё-таки что-то жрёшь? — Мне весело, — коротко заключила. Мечислав помолчал секунд пять и кивнул. — Ясно. — Ты скучный, — бросила ему в спину. Парень подошёл к двери и, выглянув в коридор, понял, что дело дрянь — из уборной вышел тучный мужчина с фонариком и бутылкой пива. Островский скрылся, подхватил за локоть Еву, которая успела подкрасться к нему со спины (видимо, хотела напугать), и, хлопнув по выключателю, потянул её за ближайший ряд. — Трус ты, — хихикнула Романова. Островский зло шикнул, усадив её, и сам сел рядом. Как раз отворилась дверь. Мечислав поднёс к лицу девушки кулак, и она еле удержалась от смеха, а когда всё же заглотнула воздух, парень понял намерения и крепко надавил ладонью на её губы, второй рукой удерживая за затылок. Отвернулся, прислушался к шарканью. Артём его убьёт. Благо охранник выполнял свои обязанности безответственно, поэтому потоптался немного, не пройдя в центр зала, и направился обратно к двери, но сердце парня не находило покоя. Его ладонь обдавало дыхание. Оборачиваться к Еве он боялся, как и в целом боялся своего положения и… Романова схватила его за запястье и сильно укусила за подушечку ладони. Мечислав отдёрнул руку и растерянно уставился на девушку, которая ему непринуждённо улыбалась. Тут-то даже ему захотелось нервно рассмеяться, но шок удерживал в тисках. — Теперь ты заразишься бешенством, — прошептала она, и Островский был готов ей поверить. Тем временем тяжёлая дверь закрылась — зал погрузился в былой мрак.
