Глава 18
4 января 2025 г., 11:13
Мы всё-таки кому-то важны
На экране телефона высвечивался наполняющийся заряд, его свечение мягко ложилось на немного взбухшие от влажности обои, а в остальном в комнате Ланы, пропахшей сладкими духами, сигаретами и поношенными носками, царила темнота, что было довольно неестественным для неё, как для жителя больше ночного, нежели дневного. Просто Тимофей настолько вымотался, что даже не попытался сойти за «своего», с ребятами в гостиной не покурил, не выпил, а сразу уснул, несмотря на шум и гам, стоящий в квартире. Играла музыка, звучал смех, доносились нетрезвые разговоры, а Дроздов дремал, хоть и прекрасно слышал всё сквозь поверхностный, липкий сон. Тот редко щадил и частенько наваливал относительного треша, после которого Тим долго отмывался. Порой подсознание играло с ним злую шутку. Вот и сейчас он практически остался один на один с тем самым неприятным тревожным сном, но его прервали, правда, радости от того не прибавилось, ведь Дроздов пришёл в себя под чужие настырные ласки. Парень, не разбирая ничего в темноте, попытался повернуться набок, чтобы избавиться от назойливого приставания, но пьяненькая Лана не оставила его в покое. — Блядь… — Тим замычал в ладони, пытаясь растереть потное лицо и отогнать сонливость. — Я устал. — Предпринял попытку её руки убрать из своих штанов. Он почти к этому привык. Но всё равно каждый раз сердце выскакивало из груди и стучало в пальцах, в коленях, даже в ушных перепонках. То, как Лана по-хозяйски им овладевала, когда ей вздумается, до сих пор вызывало нечто, отдалённо напоминающее панику, в наличие которой Тимофей признаваться не хотел. Это же странно — паниковать, когда с тобой занимаются сексом. Так ведь? — Лана… — Парень проклял себя за бессилие и сдался обстоятельствам, когда она, несколько минут поработав ртом, забралась на него и задвигалась. До сих пор зрение не пришло в норму, оттого ситуация вызывала ещё больший стресс. Спала с ним, когда вздумается. А если он противился, закатывала истерики. Истерик её Тимофей остерегался. Они привлекали ненужное внимание со стороны Цыка. Не понимал Тим подобные ночные выпады, у него ведь даже не вставал, в чём удовольствие? Вполне возможно, Лане просто нравилось чем-то владеть и подавленное сопротивление её возбуждало. Пару минут она стонала, потом сама довела себя до оргазма и легла рядом, крепко обнимая. Засопела, а Тимофей, с болезненными ударами в груди, глядел в чёрный потолок, не испытывая ничего. Было и было. Его же не в жопу драли, так что он никогда не подумает обозвать происходящее насилием. Это ударило бы по его и без того низкой самооценке. Да и вообще — сексуализированное насилие над парнем? В его понимании это ни что иное как быть изнасилованным мужчиной. А Лана… ну… девушка. Он нервно улыбнулся. Щас бы быть жертвой насилия, лол, что ещё придумаешь? Так и пролежал неподвижно в плену чужих рук, редко смыкал веки, по большей части просто изучал знакомую комнату и старался не развивать никаких мыслей. Когда за окном начало светать, он осторожно выбрался из кровати и, захватив сигареты, вышел на балкон. Гнездо пробуждалось. Утро было серое, пасмурное, но, что интересно, тёплое. На деревьях немного тускнела ранее здоровая зелёная листва, лёгкому ветру надобились меньшие усилия, чтобы сорвать её и погнать по кривым треснувшим тротуарам. Тимофей облокотился на перекладину и закурил, приступив к излюбленному наблюдению за жизнью других людей. По какой-то причине его это успокаивало. Обычно внимание само неслось к детям, которых родители за ручку вели через дорогу. Парень пытался услышать, о чём же они беседуют, понять, почему дети такие весёлые или печальные, а ещё его почему-то интересовало, о чём взрослые разговаривают с ними, как разговаривают, с какой интонацией. Как смотрят. Как улыбаются. Подперев щёку, Тим затянулся, провожая взглядом к продуктовому магазину мужчину, усадившего сына себе на шею. Ребёнок эмоционально о чём-то рассказывал, а отец, натянув маску серьёзности, поддерживал диалог, изредка поглядывая на идущую рядом девушку, которая, смеясь, прикрывала ладонью губы. Тимофею захотелось, чтобы метеорит приземлился прямо на них. А лучше — на него. Маленькая семья вошла в магазин, и взгляд парня снова принялся за поиски. Нашёл, правда, не совсем то, но не менее занятное, и наклонился через перилла, с озорством наблюдая за Артёмом и Юрой, которые, что-то обсуждая, шли через дорогу к продуктовому. Жуков активно жестикулировал, Тёма в спокойной манере отвечал. Эти двое почему-то играли роль незнакомых, и Тимофей испытывал неподдельный интерес к данному спектаклю. — Кто там? — прозвучал недовольный, полный ревности голос Ланы за спиной. Засматривается на каких-то девок? Она им всем патлы повырывает! Тим плечами передёрнул и, обернувшись, с максимальным равнодушием произнёс: — Никто. — Чмокнул девушку в сухие губы, дабы переключить её внимание. Сработало. Лана мигом остыла, улыбнулась и прильнула к нему, прося о продолжении. Пришлось целоваться. — …А потом можно ещё барабан подключить! — То, с каким воодушевлением Юра говорил о музыке, Тёме нравилось. Такой живости не грех завидовать. — Давай сначала с версией гитары закончим, а. — Артёму частенько приходилось юношеский пыл Пугала остужать. Юре не хватало организованности и рассудительности в некоторых моментах. И, ожидаемо, мальчишка надулся обижено, заспешив по ступенькам к дверям, откуда буквально вывалилась какая-то женщина с чёрным пакетом. Что-то звякнуло (видимо, содержимое). Юра хотел необдуманно помчаться на подмогу, но Тёма крепко ухватил его под плечо и одёрнул назад. Вскинув растерянный взгляд, Жуков застал на лице друга знакомое, полное недовольства выражение, а женщина тем временем, что-то пьяно бормоча, приподнялась на коленях. Одета она была в поношенное, испорченное временем кожаное пальто, из-под которого выглядывали серые протёртые треники. На ногах дырявые тапки. Редкие волосы спутывались в сальную гульку. Кто бы мог подумать, что эта грязная, костлявая, с пропитым, жёлтым от сигарет лицом женщина, — это Лена Островская, некогда первая красавица Гнезда, известная пианистка-самоучка, в юном возрасте гастролировавшая по всей России с концертами. Гордость семьи. Пример того, что, вне зависимости от обстоятельств, цель, усилия и дисциплина могли привести тебя к мечте. Меж рёбер кольнуло, Артём ссутулился, поперхнувшись, а Лене, которую теперь никто не узнавал, помогли подняться собутыльники — двое таких же нетрезвых мужчин и совсем уж отёкшая от пива полная женщина. Поддерживая друг друга, они поплелись дальше, шатаясь и звеня бутылками. Тёма смотрел им вслед. Уже давно ничего кроме гнева он не чувствовал. Хотя о том лукавил, конечно. Было ему порой всё так же больно. И ныло в груди с прежней силой. Юра не шевелился, только глазками бегал из стороны в сторону, а после аккуратно уточнил: — Сестра? В половине восьмого на перекрёстке встретились выпотрошенный матерью Мич, избитый ремнём Боря и подвергшийся очередному нежеланному совокуплению Тим. Команда мечты, перебросившись парочкой слов, морально подсобралась, после чего отправилась за Даной, которая этим утром проигнорировала звонки от каждого, что ничего хорошего не предвещало. Нашли подругу они на полу за барной стойкой. Спящая девушка свернулась в клубок, накрывшись толстовкой. Спутанные рыжие волосы были в чём-то вымазаны, наверное, в грязи. Парни встали над ней. Какое-то время молча смотрели. Отчасти, двое из них ждали, когда главный по делу Волковой приступит к действиям, но Мечислав сегодня выглядел отрешённым и будто испытывал ко всему чуть больше безразличия, чем обычно. Дроздов вздохнул и опустился на корточки, отбросив в сторону толстовку, чтобы рассмотреть лицо подруги. Сразу же в глаза бросились многочисленные маленькие синячки, засосы на шее. Боря проверил руки. Следов от шприцов не нашёл, но обнаружил вполне понятные отметины на запястьях. — Надеюсь, она предохраняется. — Сергеев выпрямился. — А ей надо идти? Островский ответил ровно: — Сёдня пересдача стоит с прошлого года. — Кайф. — Тим повторно вздохнул и принялся тормошить девушку. — Дана! Она была настолько в отлёте, что даже щипки не воспринимала. Боря на всякий случай проверил пульс. Живая, вроде… И пнул её. Сработало — девушка сморщилась и, накрывая руками лицо, попыталась, судя по всему, вовсе в узел свернуться. — Отъебитесь… — Воняешь, пиздец, — отметил Дроздов. — Не занюхивайся… Прозвучало как вызов, так что Тим ухватил подругу за голову и, вжавшись носом в волосы, хорошенько вдохнул, чем вызвал у той негодующий вопль. — Подъём! — Тим переступил через неё и потянул за руки на себя. — Вперёд! Учиться! Дана пыхтела, кряхтела, отказывалась открывать глаза и шептала проклятия, а потом допустила ошибку — веки разжала, столкнувшись взглядом с Мичем. И притихла. Островский смотрел тяжело. Вид у него был утомлённый, руки сцеплены на груди, поза зажатая. Почему-то Волкова реагировала только на его негативные эмоции. Ни для кого не было секретом, что она придавала его отношению особую значимость. Порой казалось, она намеренно делала себе плохо, чтобы быть замеченной другими. Отчасти это могло бы быть истиной. Да, срывы играли важную роль в её психической системе. Но не менее важным было то, что она получала заботу и внимание, в которых на самом деле нуждалась. И она понимала, что это её желание Островский давно разглядел. А ещё понимала, что все от неё устали. Она сама от себя устала. Но ничего с собою поделать не могла. — У тебя десять минут. — Мечислав поставил перед фактом. Волкова отвела глаза, нарочито хмурилась, выражая недовольство, но в открытое противостояние не шла. Островский, расцепив руки, пошёл на выход. Сергеев, оценивая его настроение, решил направиться следом, а Тимофей, игнорируя тявканье Даны, потащил её за ноги к лестнице. Поглубже вдохнув аромат хвои, Мич прижался спиной к витрине бара и уставился на бледное небо. Боря встал рядом, бросив короткий взгляд на его профиль, и протянул сигареты. Друг отказался. Тогда Сергеев закурил в одиночку и какое-то время молчал, бесцельно изучая поле гнилых сорняков через дорогу. От влажности высокая трава стала скользкой, черви повылезали из мокрой земли. Квакнула лягушка. Мечислав моргнул. — Что у тебя? — Боря потирал плечи. Там под кофтой горели свежие полосы от ремня. — Мама. — Островский не ощущал эмоционального отклика на то, о чём они говорили. Опять его засасывало в болото уныния. — Ругается? — Ага. — Кидается? — Уже с кулаками. — Мич почему-то улыбнулся. — Деньги спрятал? — Не успел. Сергеев стряхнул пепел и, щурясь, друга разглядывал. — Почему ты к Тёме не съедешь? — Она же моя мама, — сказал и окончательно потерялся где-то в дремучем лесу. Глаза его утратили блеск, что-то тяжёлое навалилось на плечи. Стало трудно дышать. И как-то зябко внутри, будто органы его покрылись слизью. Тело гнило. Чесалось. Разваливалось. Боря почему-то подумал о своей маме и больше вопросов не задавал. Он всё прекрасно понимал. — За что в этот раз? — Мечислав решил сместись акцент и кивнул на руки Сергеева. Тот никогда не жаловался напрямую, о побоях не сообщал, но Мич откуда-то всегда всё знал. Порой его способность сканировать людей Борю пугала. — Я уже не запоминаю, — отмахнулся. — Приходи работать в бар. Дела там явно пойдут хорошо. У тебя появятся свои деньги. — Он не даст мне работать в баре. — Он не узнает. Сергеева сковал страх — естественная реакция. За ложью следовала расплата. Всегда следовала. — Боря. Парень выпал из мыслей и скосил взгляд на Островского, который смотрел на него серьёзно. — Ты уже не ребёнок. Ты в состоянии о себе позаботится. Нет никакой зависимости от него. Фоновый привычный страх усилился. У Сергеева пальцы стали ледяные, мокрые. — Он не всемогущий. — Мич намеренно говорил громко, потому что про своего отца Боря боялся даже шептать, тоже привычка, выработанная в детстве. — Просто старый закомплексованный гондон. Сергееву нравилось, когда кто-то материл и обзывал отца. Это доставляло ему некоторое удовольствие. Сам-то он на такое пока не был способен. — Замяли. — Прикурил и сменил тему: — Чё вдруг бросаешь? — Мне сказали, от меня воняет. Боря задержал сигарету у рта. Задумался. — Мне… тоже отбросили такой комментарий. Островский обратил на него взгляд. — Ева? Пришлось соврать: — Ага. — Боря пока не хотел разбираться, почему желал Зою держать в секрете. — Задело? — Да… — нехотя признался. Мич безрадостно улыбнулся. — Как у вас дела в целом? — Нормально. — Понятно. — Не ждал, что друг будет делиться подробностями. Да и не хотел их знать. Так что они замолчали, думая о всяком, о своём, о личном. Мечислав, например, о Еве думал, а Боря — о Зое. Время сегодня игралось на нервах Полины. Она постоянно проверяла его на парах, на перемене, на обеде. Оно текло медленно, лениво, и потому нарастала раздражительность Лебедевой, которая изливалась на друзей. Юра её не терпел и просто уходил, а Ева старалась оставаться рядом, чтобы хоть как-то поддержать. Полина не говорила, что её тяготит. Не могла же она признаться в том, что просто не может дождаться встречи с Айданом, и поэтому ведёт себя невежливо? Последняя пара прошла особо нервозно, но стоило прозвучать звонку, как Полина, наполнившись нездоровой энергией, подскочила на месте и, впопыхах собрав вещи, махнула друзьям: — Хорошо там потрудиться. — А… — Ева не успела толком осознать — Лебедева ускользнула за дверь. Что с ней происходит? — Чудная она… — Романова повернулась к Юре. Тому до Поли дела не было, за столько лет они не смогли настроиться на одну душевную волну. Лебедева тайно недолюбливала Жукова, потому что, как она считала, он отбирал у неё Еву. А Жуков тайно недолюбливал Лебедеву, потому что та постоянно вплетала их в свой цикл эмоциональных качелей. — У тебя кружок сейчас? — Он протянул Романовой дольку яблока. Ева неожиданно скисла. Она так редко открыто показывала свои чувства, что Жуков сразу же их прокомментировал: — Не нравится? Они вышли в шумный коридор. — Ну… — Ева не знала, как ему объяснить. Ей не хотелось признаваться в откровенной глупости. — Так. — Юра перегородил дорогу и потребовал, топнув ногой. — Говори уже. Девушка машинально взгляд к окну отвела и заметила моросящий по стеклу дождь. Вообще, она отвыкла делиться чем-то личным, но, честно сказать, ждала, что Юра из неё что-нибудь вытащит. Но ей так стыдно… — Мне… — Почесала щёку. — Некомфортно. — Почему? — Юра прижался плечом к стене. Снова Ева замкнулась, а он, известный своим нетерпением, терпеливо ждал. — Ты посчитаешь меня дурой. — Осторожно посмотрела на него. — Вряд ли. Ну? Романова заиграла пальцами на невидимом пианино. Куснула губу. Не стоило начинать… Надо было солгать. Теперь же он не оставит в покое. Она не хочет признаваться. Не хочет быть настолько жалкой. Она… — Мечислав почему-то меня игнорирует. Сказала. И разозлилась. Да так разозлилась, что крепко кулаки сжала, зубы стиснула. Озвучила наболевшее — и поразилась, насколько оно в действительности её ранило, как сильно он её обидел. Так необычно: верить в своё бесчувствие и придерживаться отрешённости, а, обличив эмоции в словесную форму, будто приоткрыть дверь внутрь себя и познакомиться с тем, что на самом деле тебя наполняет. Юра обомлел. То, как её безразличный взгляд изменился, поставило его в тупик. Даже не успел сообразить, что мог бы сказать. — А мне показалось, он дружелюбно настроен. — Романова цедила шёпотом. Опасно. Она чувствовала, как разгорается. — Поэтому пошла в кружок. Думала, с ним будет комфортно. В итоге он со мной не разговаривает. — И добавила совсем тихо: — Ненавижу это. — От волнения её трясло, стало липко и холодно. Одновременно с тем от груди к глотке поднимался жар. Ненавижу таких людей. Ненавижу. Родителей, которые то любят меня, то не любят. Полину, которая то срастается со мной, то бросает меня. Борю, который то оказывает внимание, то не замечает. И Мечислава теперь ненавижу. — Я его побью. Ева опомнилась и, обратив на Юру распахнутый взгляд, попросила: — Перестань. Это всё глупости. Но Жуков рассердился не на шутку. Он пошлёпал дальше, заставив Романову взволнованно поспешить следом. — Юра… — Тронула его за плечо. — Погоди… — Он вдруг тормознул и развернулся, уставившись на неё. Внимательно. Щурясь. Ева смущённо поинтересовалась: — Ты чего?.. Забей, говорю… Иначе ничего тебе больше не скажу, — выкинула детскую угрозу. — Ев. — Жуков изогнул брови. — Тебе что, хочется с ним дружить? — Это… поразило его сильнее, чем выраженная ею злость. Услышанное девушке не понравилось. — Звучит странно, мне некомфортно… Но Юра зрительную пытку не прекратил, всматривался в неё. — Тебя же не просто так это изводит. Ева вновь взглядом к окну метнулась. Жуков сбавил давление и спросил мягко: — Расстроилась? — Ничего удивительно. Это нормально. Со мной всегда так, — протараторила усвоенный урок. Не могла более радовать друга искренностью и открытостью, она зажала всё внутри, мысли отогнала, чувства проглотила и, скрестив руки на груди, мотнула головой. Жуков подумал недолго и предложил: — Хочешь, с тобой пойду? Ева равнодушно пожала плечами. — Если нечего делать. Айдан открыл окно и какое-то время постоял напротив, пока слабый ветер пробивался в душное помещение. Мужчина наблюдал за студентами, которые вырвались на свободу из старого здания, и чётко понимал, что же смущало его в местной молодёжи. А потому пытался понять, мог ли чем-нибудь скрасить их будни… — Здравствуйте… — робко и тихо его позвали за спиной. Айдан расслабленно обернулся, застав в дверях Лебедеву, и приятельски улыбнулся, отметив её очевидную взвинченность. — Здравствуйте. — Вернулся к доске, взяв тряпку. — У вас какой-то вопрос по теме? — У меня к вам большая просьба. Теперь-то мужчина слегка удивился, но утаил это от собеседницы и вернул тряпку на край стола. — Слушаю. — Сунул ладони в карманы светлых брюк и со всем вниманием посмотрел на девушку, которая сильнее сутулилась, глазками носилась по полу и, казалось, вот-вот расплачется. — Вы ведь… знаете английский? — В какой-то степени. Полина, прячась от зрительного контакта, немного помолчала. — Можно… попросить вас помочь мне? — С чем? — Айдан в целом понимал, к чему она клонит, но ему нужно было выиграть время, чтобы обдумать ответ. — У нас здесь не особо хорошо дают материал. — Лебедева нервно трогала кофту. — А мне нужен английский для поступления в вуз. — Вы хотите, чтобы я вам дал уроки? Я не преподаватель английского. — Но знаете его получше нашего преподавателя. — Вдруг девушка вспыхнула и заговорила громче, твёрже: — Я буду оплачивать. — Полина, — он отвечал спокойно. — Дело не в деньгах. Лебедева какое-то время глядела в глаза, затем снова опустила лицо. — Мне это очень важно… Мужчина сдержал вздох. — Я подумаю, чем могу вам помочь, — всё, что мог сейчас ей сказать. — До свидания. Его спокойное несогласие разбило хрупкое равновесие Полины. Она шмыгнула и умчалась прочь, чувствуя, как её тело распадается на куски, как стыд терзает изнутри, как собственная никчёмность кричит ей вслед. И весь мир знал о её проколе, весь мир следил за её жалкой попыткой. Да, она и правда всё это испытывала. Но эти чувства тоже были частью плана. В актовом зале стоял гул детских голосов. Ребятня носилась по сцене, играла в догонялки меж рядов. Артём не успевал всех проконтролировать. Только усадит одних за работу, как другие уже на потолок лезут. Их ловишь, снимаешь, сажаешь — и следующий отряд проказников решает что-то учудить. На детей Тёма никогда не кричал, толку в том не видел, а их энергичность пытался направить в нужное русло. Сегодня группа была слишком большой: пятнадцать детей за раз — это чересчур. Видимо, многим родителям было удобно на кого-то спихнуть своё чадо и не видеть, не беспокоиться часов так до шести. Юру немного покоробило, когда мимо него вихрем пронеслась шайка мальчишек с ножницами в руках, а за ними — Артём. Выхватив у всех «оружие», он обернулся и беспечно заулыбался. — Здравствуйте. — Ева пыталась рассмотреть, что мастерят дети на сцене. Девочки рисовали замок на большом холсте. Мальчики из картона готовили себе доспехи. Мечислав сидел за фортепиано и, подперев щёку, слушал пискливое пение двух первоклассниц. — Привет. — Тёма быстренько ввёл в курс дела: — Мы пытаемся придумать музыку для танца Милы. Камила хочет петь в этот момент. И Гена тоже. А Рома хочет танцевать в костюме Бэтмена. Ева, работы много. Девушка невольно улыбнулась. — Опа. — Артём сделал вид, словно только обнаружил Жукова. — Ты нам ещё рабочую силу привела? Напомни имя. — Юра. — Артём. Пугало закатило глаза. — Обладаешь какими-нибудь талантами? — уточнил куратор кружка. — Ты не поверишь… Зря Романова волновалась, что ей будет некомфортно… потому что времени на переживания у неё не нашлось. Сначала она помогала девочкам красить замок, затем вместе с мальчишками пыталась разобрать схему построения картонного рыцарского шлема. Всеми силами избегала лишь работы, связанной с музыкой. И пока Ева перешла к рисованию маски Бэтмена (детям сложно объяснить, почему ему не место в средневековой сказке), Юра выступал в роли пастушьей собаки и регулировал направление самых активных ребят, которые так и норовили вытворить что-то травмоопасное. И при каждом удобном случае сверлил Мечислава взглядом. Сначала Островскому думалось, что ему кажется, а потом он понял, что, очевидно, нет. И настрой Юра ему свой демонстрировал прозрачно. Лишних проблем Мич не искал, тем более, уже познакомившись со вспыльчивостью Жукова, сталкиваться с ним лбами не желал, поэтому старался в поле его зрения не мелькать. Вот и теперь намеренно ушёл за кулисы, сел на пол и принялся на ноутбуке перебирать саундтреки к разным диснеевским мультфильмам. Одна хочет петь песню из Золушки, другая — из Белоснежки. А Артём жаждет живой музыки. И как всем угодить? Это они ещё не обсуждали концепцию конкурса талантов, который дядя возжелал провести… И чего ему неймётся? Хотя… это его последний год здесь. Может, хочет подарить детям побольше счастливых воспоминаний… Мечислав поник. Он старался не думать об отъезде Тёмы. По коленке ударили. Островский моргнул. Медленно поднял взгляд на Юру, который над ним нависал, уперев руки в бока. И грозно так щурился. — Я правильно понял… — Мич с безразличной миной выдержал паузу. — Ты меня пнул? — Пнул бы ещё раз, если бы не понял, — успокоил. Снова пауза. — О-ке-ей. — Островский не хотел вступать в перепалку, поэтому вернулся к экрану. — Обижаешь её. Мич перестал стучать по клавиатуре. — Она только выглядит как бесчувственная. — Пугало еле удерживал себя от того, чтобы повторить удар. Островский поморгал и нахмурился, проговорив с той же отрешённостью: — Я догадывался. — А сам весь напрягся. В действительности, ему казалось, Еве всё равно, но, выходит… Стоп. Она что, обсуждала его с Юрой? — Тогда чего обижаешь? — Не обижаю, — запоздало ответил и потёр лоб. — А чего она напряжённая? — Может быть десятки причин. Чё ко мне приебался? — Не проконтролировал эмоции и исподлобья раздражённо зыркнул на Жукова, который — внезапно — смотрел в ответ уже совсем не сердито. — А с тобой что? Мечиславу стало не по себе, чувство вины не заставило себя ждать. — Прости, — отвернулся и поднялся, торопясь избавиться от компании Юры. Надеялся, что там же, за кулисами, останутся все всполошившиеся чувства, но те последовали за ним. Говорила обо мне? Ей обидно? То есть… Ему стало ещё хуже. Настрадавшись от матери, он кое-что для себя уяснил, это можно назвать громким словом «принцип»: как бы ему ни было плохо, он старался не перекидывать свои чувства на других, он не имел права воздействовать на кого-либо физически или эмоционально, личность другого для него была неприкосновенна. А тут, получается, он буквально произвёл эмоциональное насилие? Раз она взяла и кому-то сказала. Она — эта молчаливая статуя, на первый взгляд бесчувственная и держащая всех на расстоянии. Значит, Мич просто поиздевался над ней. Но он полагал, что ей всё равно… Остановился перед порогом рубки, где Тёма должен был настраивать аппаратуру, а вместо него возле шкафа стоял табурет, на табурете несколько толстых книг, а на книгах — Ева, тянущаяся к самой верхней полке. Вся эта конструкция, включая девушку, выглядела шаткой и немного тряслась. Мечислав почему-то молча на всё это глядел, чуть приподняв брови. Ничем я не лучше матери. — Слезь, — не знал, чем официально оборвать собственный игнор, и оборвал коротким приказом. Ева перестала тянуться, чуть повернула голову. Атмосфера стала натянутой. — Что ты ищешь? — Парень прошёл по комнате, оставив ноутбук на диване, и встал сбоку. — Если картон, то его нет. Тёма ещё не закупил новый. Ты у него не спрашивала? — Слова лились легко, это удивило. А ещё снова удивило накрывшее его спокойствие. Ева же наоборот испугалась. Опять он собирается быть дружелюбным? Нет. Не хочу. Девушка заспешила соскочить с табурета, тот качнулся, башенка из книг покосилась в сторону. На всё это она внимания не обратила, а Островский нервно в постройку вцепился, удержав на месте. Романова спрыгнула и быстрым шагом устремилась на выход. Подальше. Тут опасно. Мич на неё оглянулся и до нелепого беспомощно обронил: — Ева. Она не отреагировала. — Ева Дмитриевна. Остановилась лишь потому, что растерялась. С тем же чувством обернулась и толком не поняла, что именно её одёрнуло. Помолчали. — Какое у тебя отчество? — спросила. Отчество Мич своё не любил. Он планировал сменить его на Артёмович. Или Романович. Или Сергеевич. Всё лучше, чем имя человека, лица которого он не помнил. — Владимирович. — Что вы хотели, Мечислав Владимирович? Говорила холодно, смотрела холодно. Ладно, заслужил. — Прости, — без тяжести произнёс, но недоверие во взгляде Романовой усилилось, и его извинение она пропустила мимо, не отнеслась серьёзно. Это уже ничего не значило. Но расставить всё по местам требовалось, поэтому она нашла в себе силы говорить: — Я полагаю, что ночное происшествие вас оттолкнуло от меня, поэтому, смею предположить, вам некомфортно в моей компании. Я, Мечислав Владимирович, не буду приходить в зал. Так что можете расслабиться. И посещать кружок. И смены буду стараться выбирать без вас. Запнулась, на мгновение утратив образ равнодушной статуи, ведь почему-то её слова не вызвали у него напряжения. — Не получится, Ева Дмитриевна. — Он краем губ улыбнулся. Думает, я играю с ним? Но я не играю. Я не собираюсь с ним общаться. — Тогда я уволюсь. Моя мать всё равно против. И сокращу общение с вашими друзьями. — Вы думаете, причина в вас? — Мне так кажется. — Она не должна была этого говорить. Но сказала. И сдавила губы. Он её злил? Вызывал раздражение? Он задел её чувства? Она сердилась из-за того, что он перестал с ней говорить? Наличие эмоциональной реакции его обрадовала. Он почувствовал себя комфортно. И окончательно расслабился. — Нет. — Смотрел теперь прямо. Отныне не было причин её бояться, страдать от дискомфорта или избегать. — Просто мать… заболела. Поэтому я был напряжён. К вам моё состояние отношение не имеет. — Конечно, лгал, но ей не стоило знать правды. На Еву навалилось чувство вины. Вмиг. Она ещё пару секунд без доверия смотрела на него, но, кажется, он был честен. Но… почему тогда… Ладно, всё это неважно. — Значит, я могу приходить? — Артём вас не отпустит. Отвела взгляд. Ясно. Опять надумала. Надо же быть настолько зацикленной на себе. Ненавижу себя. Но это ничего не меняет. Она не хочет общаться. Ей это не надо. Ей это даётся тяжело. Опомнилась, когда заметила протянутую к себе ладонь, точнее, мизинец, и не удержалась — невольно отступила, подняв глаза. Мич сощурился и расслабленно проворчал: — Харе дуться. — Намеренно говорил с ней так, как говорил бы с Даной или Тимом. С друзьями, в общем. — И гони палец. Еву его поведение пошатнуло ещё сильнее. Он врёт. Все врут. Нет в тебе никакой ценности. Никому ты не нужна. Посмотрела на его ладонь. Медленно поднесла к той свою. Хмурилась так сильно, что мускулы лица разболелись. Тронула мизинцем мизинец. Все врут. Ты никому не нужна. Всем на тебя плевать. Островский сам сжал её мизинец и подёргал вверх-вниз. Лицо Евы отразило ещё больше напряжения. Пожалеешь. — Дана? — Мич вдруг вытянул шею, устремив недопонимающий взгляд в сторону двери. Романова отстранилась от своих чувств, навострила уши — и правда, слышит голос Волковой. Руку непроизвольно отдёрнула, отвернулась и поспешила покинуть рубку, сгорая от неразборчивых эмоций. Главное сейчас — найти баланс. Главное… Вышла на сцену и заметила, что возле той стояла не только Дана, но и остальные ребята. Боря в том числе. Сергеев поднял на неё глаза и поразился тому, каким заметным румянцем горели её щёки, а после его внимание сместилось на вышедшего из-за кулис Мечислава. — Что вы тут делаете? — Островский не понимал, радоваться или остерегаться. — Так мы же тусуем сегодня. — Тим развалился на мягком сидении, а Дана массировала ему голову. — Не припомню, чтобы мы договаривались… — Мич с сомнением покосился на Полину и Февронию. Если они тоже пришли… неужели, действительно, договорились? — А, забыл, — неожиданно вклинился Тёма, положив ладонь ему на плечо. — Дана заикнулась, что было бы круто посмотреть ужастик, я сказал, что у меня есть техника — и она в меня вцепилась. Пришлось сдаться. — Сегодня? — Островский всё ещё не до конца понимал. — Да. Ещё и с ночёвкой. Круто же. Отвёл взгляд в стене. Он хотел проконтролировать маму… Артём его потормошил: — Давай, не обламывай всем кайф. — Он сделает всё возможное, лишь бы не отпустить домой этого парня. Ева тем временем стояла чуть в отдалении. Полина, разговаривая с Даной, присоединилась к массажу Тимофея, Юра показывал Февронии собранный шлем из картона, а Мич спустился к Боре. Тот о чём-то спросил — Островский отмахнулся. Романова задумалась. Хотелось одной побыть. Но сильнее было нежелание возвращаться домой. Мама сейчас игнорировала её с особым усердием, а игнорирования Ева плохо переносила. Это было главное оружие против неё, главное наказание, которое к ней применяли в детстве. Девушка провела параллель и коротко посмотрела в затылок Мечислава. Быть может, поэтому её так сильно пошатнула это ситуация? Но это всё уже не имело значения. Ева наблюдала за остальными и ощущала внутреннее сопротивление. Что-то не пускало к ним, что-то требовало уйти, требовало одиночества и тихого страдания, подтверждающего все её негативные мысли и установки. Словно ей здесь не находилось места. Мизинец хрустнул. Она опустила к нему взгляд, поняв, что всё это время нервно его крутила, тянула, сжимала. И почему-то она улыбнулась, но не в ответ на какие-то светлые чувства. Те хоть и возникли, но она их мастерски задушила. Обрадовалась только тому, с каким спокойствием смогла принять как данность — я ничтожная, ну и пусть.
