Глава 28
18 февраля 2025 г., 11:00
Что-то внутри сидит
Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять: — Вы прям в ноль. — Это усилило Юрино напряжение. Мало того, что они его застали, так ещё были в таком состоянии. Тёма же сказал, что никто сегодня не придёт… Повисла тишина. Гудел только ноутбук на столе. Жуков старался выглядеть беспечно, расслабленно. Правда большой палец его нервно потирал костяшки другой ладони, на что Тимофей почему-то обратил внимание и, изогнув брови, сначала в глаза Юре посмотрел, а затем повернул голову к Мечиславу, выразив немой, но понятный вопрос. Островский, путаясь в мыслях, пытался нить с действительностью не терять. — Что ты... — Тронул ладонью лоб, морщась от пульсирующей боли. — Что ты здесь делаешь? — Мы с Тёмой над проектом работаем. — Жуков кивнул на ноутбук, на экране которого высвечивалась программа для работы над музыкой. — Погоди… Ты — тот чувак? — Да. Снова молчание и изучающие взгляды. Юра держался молодцом, терпел их долгое внимание. — Это получается… Вы знакомы… Сколько? Полгода? — Мич на дурную голову пытался что-то прояснить, подсчитать. — Зачем делали вид, будто не знакомы? На самом деле они знакомы немного дольше, но Пугало о том не сообщил, стараясь сформировать какой-то ответ. Раз даже Островский глядел на него со странным подозрением, то чего уж говорить о Дроздове, для которого всё неожиданно стало кристально чистым и понятным, а потому он возненавидел Юру ещё сильнее. За ложь, само собой. В прихожей послышались шаги. Тёма свернул в коридор, вытирая затылок полотенцем, и, застав ребят, удивлённо бровями дёрнул, но в отличие от Жукова серьёзных переживаний не испытал. — Ты говорил, что к маме пойдёшь? Мич и Тим к нему обернулись, каждый с личным, вполне конкретным чувством. Артём сначала глазам не поверил, но потом присмотрелся к их лицам и, опустив руки, не сдержал злости: — Ебать. И что мне с вами делать? Вы чё приняли, кретины? Но вместо ответа хмурый Мечислав пальцем указал на Юру и с осуждением произнёс: — Ему только в этом году восемнадцать исполнилось. Жуков веки прикрыл: «Понятно… все они одинаковые». — Не стал более слушать, надел наушники и вернулся к работе над записью. У Тимофея почему-то мурашки от затылка меж лопаток побежали. Он, передёрнув плечами, зашаркал к раковине, чтобы выпить воды из крана. В силу нетрезвости разобраться с возникшими ощущениями — задача неподъёмная, особенно, когда речь об этом, особенно после того, что ему пришлось пережить. Очевидным было одно — его медленно наполняла ярость, поверхностная эмоция, привычная, скрывающая под собой множество неоднозначных чувств. Именно она пускала холодок по коже, а под ней воспламеняла мясо. Зачем разбираться со сложными эмоциями, когда можно просто разозлиться, верно? Тёмин взгляд переменился. Он уставился на племянника с нечитаемой миной и сквозь зубы процедил: — Это такого ты обо мне мнения? Круто. — Отвернулся и зашагал в комнату. Мечислава в грудь кольнуло неприятное чувство. — Тём... — Сдавшись, последовал за ним. Артём бросил полотенце на спинку стула и, уперев руки в бока, развернулся, когда парень появился в дверях. — Прости. — Покачивался, стоять прямо не получалось. — Я не так понял. — Ухватился за стену, потому что при попытке переступить порог, споткнулся. Гнев Артёма был вызван вовсе не его предположением насчёт Юры. — Что ты принял? И нахуя? Мечислав помахал ладонью у лица и заговорил, растягивая по слогам: — Ничего серьёзного. — Опершись плечом, руки в карманы сунул и глаза невольно прикрыл. Тёма сердито щурился. — Предохранялся? — Не спал ни с кем. — Минет был? Кивнул. — С презервативом? Мич, почесав кончик носа, двинул уголком рта в сторону, а взглядом взмахнул к потолку, немного скривившись, что позволило Артёму понять — опять забыл. — Блядь, я сколько тебе буду в башку вдалбливать, что оральный секс — штука тоже небезопасная? По-твоему, для чего презики с клубничным вкусом делают? Чтоб вагинам вкусно было? — отчитывал, бродя из угла в угол. Мечислав смотрел в пол не только потому, что стыдился поведения и состояния. Ещё немного — и рухнет. Да и Тёма видел, что сейчас с ним беседы проводить без толку. Юра нехотя напряжённый взгляд от экрана оторвал и бросил в спину Тимофею, который, склонившись над раковиной, умывался ледяной водой, потом кран выключал, не шевелился несколько секунд и снова повторял процедуру, агрессивно вытягивая себя из дурмана, который сейчас был очень некстати, ведь самовольно откидывал его назад, в тот душный зал… Ручки крана повернул и, давясь кашлем, изгибом локтя накрыл губы, нос. Не думай. Жуков глаза опустил, когда парень, держась за край тумбы, развернулся. Прижался поясницей к опоре, заодно ладонями её сжимал, чтобы обрести не только телесное равновесие, но и моральное. По влажным вискам стекали капельки воды, чёлка намокла. Он смотрел под ноги какое-то время, неслышно дышал, пытаясь эмоции усмирить, но когда ноутбук загудел громче, взглядом к Юре обратился — и вновь глотку стиснуло. Жуков чувствовал на себе внимание. Игнорировал. Можно было расслышать мелодию, которая проигрывалась в наушниках. Дроздов, задышав тяжелее, полотенце с крючка смахнул и, скомкав, бросил в прямо в лицо Пугало. Юра, прикрыв веки, смиренно выдохнул и снял наушники, со всем — без шуток — действительно со всем вниманием уставившись на Тимофея. Ну? Дроздова его нахально прямой взгляд лишь больше разозлил, хотя Жуков не вкладывал в него ничего вызывающего. Просто смотрел. Проблема всё-таки заключалась в том, как Тим на него реагировал. Желание сделать что-то гадкое, сказать что-то гадкое толкало на провокацию: парень с омерзением скривил губы в подобие усмешки. — Ебётесь? Юра в лице не изменился. И паузу выдержал мучительно долгую. Для Тимофея в первую очередь. — Я уже дал исчерпывающий ответ насчёт своей ориентации, — произнёс ровно и хотел снова вернуться к программе. — Напиздел. Ладони его удержали наушники возле висков. Взгляд от клавиатуры не отлип, и в нём уже просматривались эмоции, но какие — пока неясно. Для той консистенции, в которой пребывал мозг, Тимофей чересчур внимательно отслеживал чужие реакции и, подойдя к столу, с угрозой над Юрой навис. Почему с угрозой? Потому что готовился к нападению с его стороны. С чего взял, что будет нападение? Потому что видел в нём угрозу. Какую угрозу он мог представлять? Здесь круг замыкался. Дальше размышления не следовали, отчего ведущей эмоцией продолжала выступать ярость. — Вы часто по утрам вместе бродите. Проект? — Тим прыснул с неприязнью. — Реально? Юра голову поднял, проговорив спокойно: — Да. Реально. — Ты пиздишь. Тут и Жукова начало подводить терпение. Дыхание стало поверхностным, голос — ядовитым. — Тебя слишком это заботит, — принялся атаковать. — Для себя уточняешь? — Чё, блядь? Сейчас, став свидетелем такого стеклянного взгляда, Юра должен был пыл унять, но ему осточертело оправдываться перед каждым ублюдком. — С какой целью допытываешься? Признай мои слова правдой и упокойся с миром. — Он намеренно парня с ног до головы осмотрел и усмехнулся. — Или тебе та-а-к хочется, чтобы это был пиздёж? Миг тишины — этого достаточно для того, чтобы он пожалел. И для того, чтобы ярость Тиму глаза затмила. Дроздов ринулся к нему, одной ладонью за волосы схватив, второй — замахнувшись. Юра успел лицо защитить от удара и в грудь толкнул, рассчитывая на его неповоротливость, но по-прежнему Тимофей выигрывал тем, что был крупнее, потому без усилия Жукова повалил на диван. Юра рот открыл, чтобы позвать Артёма, но Тим ладонь в губы вдавил и одним коленом ему на них живота встал. Там пронзила боль, Жуков, замычав, ногами-руками пихался. Дроздов один раз ударил кулаком под грудь, второй. Юра, кашляя, давился слюной и пытался его руку перехватить. Пелена с глаз не спадала. Уничтожь. Бил его, не жалея сил. Жукову отчасти повезло, что он был нетрезвый — удавалось некоторым ударам препятствовать. Уничтожь. Уничтожь. Юра укусил ладонь, но бледный Тимофей боли не почувствовал. У него одна задача. Уничтожь. Уничтожь. Уничтожь. уничтожьуничтожьуничтожьуничтожьуничтожьуничтожь Юра, в поисках того, чем мог бы ударить противника, задел стоящую у головы гитару. Та рухнула на пол, издав растянутый струнный звон. Дроздов замер испуганно, взгляд опустил к проклятому инструменту, который случайно задел ногой, а после обернулся с жалкой надеждой всё же уйти незамеченным. Явиться сюда было ошибкой. В светлой просторной комнате, где проходили уроки музыки, возле окна стоял парень лет четырнадцати-пятнадцати. Светлые волосы его на солнце выгорели ещё сильнее и отдавали желтоватым переливом, кожа отличалась фантастической белоснежностью, со стороны казалось, она сделана из фарфора. Глаза глубокого морского оттенка. Высокий, стройный, утончённый. Взрослые в шутку называли его аристократом, единственная подруга — эльфом, а другие ребята — девчонкой. Были прозвища обиднее, грубее, и Тимофей полагал, что они обоснованы, потому что этот парень действительно был каким-то другим, неземным. А «не таких как все» Дроздов обычно сторонился, потому что это не гарантировало выживание. — Хочешь сыграть? — Эльф приветливо улыбнулся, отложив нотную тетрадь на подоконник, и подошёл поближе. Тимофей почувствовал угрозу и сжал кулаки, готовясь к защите. Белокурый парень поставил гитару к стене, выпрямился и протянул ладонь. — Ян. Дроздов всем видом показывал, что не расположен к общению, но необъяснимый страх перед этим инопланетянином его раздражал в разы сильнее, поэтому он, стараясь казаться смелым, ладони сунул в карманы. — Тим, — произнёс таким тоном, каким обычно говорил Цык, когда хотел кого-то запугать. Ян опустил руку, улыбаться не перестал, просто чуть губы поджал. — А Тимофей тебя можно звать? Полное имя куда красивее этого обрубка. — Тимофей, мне больно. Тим от гитары взгляд оторвал и перевёл на Юру, который, воспользовавшись его утратой связи с реальностью, ладонь от лица убрал и теперь руками давил на колено, что упиралось в низ живота. У Дроздова что-то с сердцем. За каждым ударом следовало болезненное сжатие, словно кто-то пальцами его сдавливал как губку. Жуков крикнул: — Тё..! Тимофей его шею стиснул и вдавил в поверхность дивана. От шока Юра умолк и задышал глубже, в противном случае голова от недостатка кислорода закружится. Смотрел на Тима, сжимая его запястья, и не понимал, что смущало сильнее — то, что он его собирался придушить, или та смесь из ужаса и омерзения, что наполняла его взгляд? Юра нахмурился, давя хриплый голос: — Ты так сильно себя ненавидишь? Крик разнёсся по коридору. Из комнаты выбежала девочка и бросилась на поиски взрослых, а привлечённые шумом подростки с любопытством помчались к порогу. Тимофей подошёл медленно. Там у двери уже стояли Синий с Цыком. Слышался шёпот, обсуждения чего-то неприятного. Фу. Воняет. Обоссался. Гадость. Тим встал рядом с Цыком, которого увиденное ничем не поразило: — Ну и хуй с ним, чё орать-то из-за пидораса так? — Заметил вышедшую на этаж Лану и подтолкнул Синего. — Идём отсель. — Он не хотел, чтобы сестра со своими попытками суицида застала эту картину. — Тим? — Оглянулся. Дроздов, рвано дыша, неотрывно смотрел на подвешенное к потолку тело. У стены валялась разбитая гитара. — Ты чего? Тимофей взглядом в сторону утёк. Дышал странно как-то, поверхностно. Ладонь одну к своей шее поднёс, затем спустил на ключицы и надавил, растирая кожу. Хрипел так, словно это его душили. Юра, морщась, колено отпихнул и выполз из-под него, без доверия наблюдая за происходящим. Тим опёрся на край стола, попытался подняться, но сердце ударило так болезненно, что мышцы груди кольнуло. Он ртом всосал воздух и крепко веки сжал, голову клоня вниз. Опять? Опять начинается? — Ты чё? — повторил Жуков, не понимая, что, собственно, с ним творится. Сильный удар в груди. Затем лёгкий, неощутимый. И снова твёрдый, вызвавший режущую боль под рёбрами. Дышать... не мог дышать... Ладно, это не смешно. — Тёма! — Юра соскочил с дивана. — Бля... — Скрючился, ухватившись за стол. Боль в груди и животе о себе напомнила, но для вида пришлось насильно выпрямиться, чтобы не вызвать лишних вопросов у прибывшего на зов Артёма. — Что? — Он не на шутку встревожился, первым делом Юру взглядом окинув, а уже потом заметил севшего на пол Тимофея. — Что случилось? — Не знаю. — Пугало ладонями указывал на своего обидчика. — Он просто вдруг... вот это вот. Дыхание у Дроздова стало совсем сиплым, будто горло сузилось до размера трубочки. — Опять? — Островский-старший прошептал ворчливо и Тима под плечо взял. — Тебе вообще лучше не пить, блядь. На пороге возник Мич и, потеряв опору в виде стены, рухнул на колени. Тёме оставалось только зло вздыхать. — Идиоты.***
По утрам в заведении пахло крепким чёрным кофе. Лара разбавила его сливками и села на высокий стул, ногу на ногу закинув. Закурила. После сна она не выглядела разбитой, отёкшей, сохраняла важность и экстравагантность образа, а некоторая неряшливость причёски придавала её лицу юности. Двери бара отворились — в зал вошла потрёпанная бурной ночью Дана. Взъерошенная, с потёкшим макияжем, криво висящей на теле одеждой и немного туманным взглядом. Лариса, затянувшись, за её шатким передвижением наблюдала. — Где ты была? — поинтересовалась. Волкова, кривясь от неприязни и головной боли, процедила, минуя столы: — Отстань. Лара придерживалась отстранённого тона: — Не хочешь в поликлинику сходить? Девушка, стискивая зубы, прошла мимо, к лестнице. — Дана. — Отъебись! — Обернулась, вспыхнув разъярённым фениксом. — Нахуй ты вернулась?! Свали! — Быстро побежала наверх, не желая видеть и слышать эту женщину. Хлопнула дверь. Лариса, внешне никак не изменившись, никотин через ноздри выпустила и пригубила кофе. Приехала, потому что с ней Мечислав связался. Видите ли, ему показалось, что Дане требуется помощь. Вполне возможно, он был прав: Волкова постоянно куда-то уходила, возвращалась никакая и ни с кем не делилась, где проводит время. После пробуждения Боря просматривал страницу Зои. Потом просматривал, пока чистил зубы, пил кофе, полоскал рот, одевался, собирался. У Шмидт была довольно популярная страничка. Много фотографий, личных видео, лайков, комментариев, подписчиков. В друзьях, правда, всего двадцать пять человек. Сергеев теперь в их числе. Проверил остальные имена и нашёл Андрея. Сам не понял, чего фыркнул. Телефон спрятал в карман и пошёл в прихожую обуться. Он так ничего и не написал ей. Интересно, а с Андреем она переписывалась? — Где ты шляешься без спроса? Боря, сидя на одном колене возле двери, взгляд упёр в стену, пальцы, шнуровавшие кроссовки, замерли. В коридоре сбоку стоял крупный мужчина и, сделав пару шаркающих шагов, навис над ним. В нос ударил запах перегара. А ещё чем-то кислым воняло. — Отвечай! — Его язык заплетался, тело пошатывалось. Боря не шевелился, головы не поднимал. — А?! А?! — Мужчина пнул его ногой — парень не завалился, а вот отца повело в сторону. Он налетел плечом на комод, смахнув с него старые бумажные счета, на больные колени упал, а затем, изрыгая неразборчивые фразы, рухнул на спину, распластавшись на полу. Боря, не выражая ни единой эмоции, медленно к нему голову повернул. Всё ещё нетрезвый отец барахтался, словно черепаха, не имея возможности подняться. Сергеев неожиданно заметил, что телосложение у родителя какое-то... не такое. Ему казалось, мужчина был крепкий и мускулистый, но перед собой он видел разбухшего, полного человека. Отсутствие футболки позволило убедиться — от мышц ничего не осталось, видимо, он редко посещал зал. Большой пивной живот. Дряблые руки. Жировые складки. Отвисшая грудь. Его состояние поразило Борю. Наверное, парень не замечал изменений, потому что застрял где-то далеко в детстве, раз полагал, что он — маленький, некрасивый и слабый, а отец — взрослый, сильный и страшный. Мужчина, разрываясь матом, начал давиться тошнотой, благо подоспела мать и, надрывая спину, помогла ему повернуться набок, чтобы рвота стекала на паркет. Сергеев неотрывно наблюдал за происходящим, желая, чтобы этот образ жалкого уродца въелся в его голову. Мама хотела помочь ему подняться, но слабые руки не удержали такую свиную тушу — и мужчина лицом упал в лужу блевотины. Боря вдруг понял, что улыбается, а когда вышел за порог, написал Зое: «Бесишься ещё?» «Меня не будет на парах. Не теряй, любимка!» «Всё в порядке?» — Ева уточнила, а то вдруг что-то случилось, но Юра быстренько ответил: «Ага, просто помочь маме хочу». Девушка смирилась с тем, что придётся весь день провести наедине с Полиной. Она всё ещё расстраивалась из-за поведения подруги и не понимала, как ещё могла донести до неё свою обиду, ведь на протяжении многих лет повторяла одно и то же. Остановилась рядом с качелями — место их встречи. Невообразимо, но Лебедева уже была здесь. — Привет! — Она с улыбкой поднялась. Будто всё нормально. Будто небольшая размолвка между ними испарилась из её головы. Ева раньше не придавала значения тому, в каких отношениях Полина находилась со временем. Частенько возникало ощущение, словно то, что происходило в прошлом, стиралось. Словно каждый новый день она проживала... действительно, как новый день, не связанный со вчерашним. Иногда это играло на руку и упрощало отношения с ней, но в последнее время Романова находила в том что-то неестественное для нормального человека. Полина застыла, приглядевшись к Еве. — А-м... Твоё лицо... Помимо множества мелких отметин на виске её красовался достаточно крупный синяк, который она пыталась замаскировать, но всё тщетно — горел фонарь на всеобщее обозрение. — Упала. — Ложь она не продумала. — Что с тобой случилось? — Лебедева нахмурилась. — Упала, — повторила и пошла дальше по тропинке. Поли направилась за ней, взяв под локоть, и неожиданно спросила: — Ты злишься? — На самом деле, она не имела представления, на что именно Ева могла сердиться, и не думала, что дело в ней, потому удивилась, когда речь зашла о вчерашнем разговоре. — Я знаю, что ты Юру недолюбливаешь. Я никогда не грубила всем тем временным друзьям, с которыми мне приходилось из-за тебя общаться, хотя многие из них мне не нравились. — Причём здесь любовь — нелюбовь? — Полина не сомневалась в правильности своего поведения. — Ева. Общение с ним принесло много проблем. И всё, что я говорю, — это попытки в первую очередь его вразумить. — Заметила, что подруга никак не отреагировала, поэтому перешла к более личным причинам: — И мне не нравится, что ты его больше любишь, чем меня. — Опустила взгляд, ожидая, что Романова поторопится её разубедить, но девушка молчала, из-за чего Поли почувствовала себя в опасности и неосознанно перешла в наступление, дабы защитить свою психику: — Хотя... уж прости, иногда мне кажется, что ты никого не любишь. В ответ на холодный вид дочери, мать проронила с ощущением пожирающего её ужаса: — Такое чувство, будто ты никого не любишь... Как так вышло, что её милейшая, весёлая и эмоциональная девочка обратилась в это жуткое, неприкосновенное и вечно отстранённое существо, которому, казалось, не было дела до других? Романова всплывшее воспоминание выбросила из головы. — Ты изменилась, очень. — Полина вздохнула. Грусть в голосе была искренней. Порой ей не хватало той Евы. Молчания своего Романова не прервала. Какое-то время они шли в тишине. — Ты больше не будешь общаться с ребятами? — Если честно, данное развитие событий Лебедеву бы даже устроило. К тому же, Ева ранее ни с кем из прошлых друзей Поли не выстраивала близких отношений. Удивительно, что в этот раз получилось наоборот. Полина очень переживала, что ребятам больше могла нравиться Романова... Ева неопределённо пожала плечами, так что подруге оставалось лишь угадывать, как дальше будут строиться взаимодействия между их компаниями. Ладно, говорить о себе Романова не хотела, значит, можно переключиться на другое. — Я сегодня с ним встречусь. — Полина с напряжённым лицом закивала, глядя перед собой. Ева почему-то вернулась с небес и отреагировала: — С Мечиславом? — Да. Надеюсь, он придёт на занятия. — Напиши и уточни. Лебедева щекой потёрлась о её плечо. — Смущаюсь... И снова она полностью переключилась на свои эмоции. Была взвинченная, нервная, молчаливая. Ева терпеливо перенесла одну пару, но на второй, когда Полина начала до крови кусать губы, всё-таки решила сама написать Мечиславу и уточнить, придёт ли сегодня. Если нет, то хотя бы состояние Лебедевой улучшится, а так в неизвестности она будет мучиться весь день, пока не столкнётся с ним. Романова взглядом нырнула под парту, где над коленями держала телефон. Сомнения её тормозили. Странно ведь, да? Писать и спрашивать о подобном. Но она же для подруги узнавала... Всё равно тяжело было продраться через это неясное чувство. То ли сопротивление, то ли смятение. Неудобно как-то. Неуместно. Но он же писал ей. Значит, она тоже могла. Да и вообще, они же, типа, дружить пытаются. Друзья могут друг другу писать по поводу и без, верно? Помялась ещё немного и нажала на «отправить». «Ты будешь сегодня на занятиях?» Теперь сама остаток дня ходила почему-то взволнованная. Задержаться у Тёмы Юра не планировал, но его упросили приглядеть за двумя кретинами. Артёму нужно было бежать на встречу в школу, а оставлять Мича с Тимом без присмотра ему не хотелось, поэтому Жуков, переступив через себя, согласился побыть нянькой. Его присутствие даже один раз пригодилось — Мечислава затошнило, но самостоятельно добраться до ванной он не смог, так что Пугало принёс тазик. А в остальном торчал на кухне и занимался музыкой, мысленно к неприятной потасовке не возвращаясь до тех пор, пока к порогу не подошёл Тимофей. Если Мич был просто бледный, то у Тима кожа отдавала каким-то синеватым оттенком. Сутулясь и держась за стену, он вяло покрутил головой, за которую после ухватился, морщась. На Юру исподлобья посмотрел. Юра, его присутствие игнорируя, смотрел в экран. Молчание раздражало обоих, но о взаимном дискомфорте они вряд ли догадывались. — Где Тёма? — Тим прошёл на кухню, потирая грудную клетку. Сердце опять заныло. Жуков начал клацать по клавиатуре. Дроздов, глядя ему в затылок, подошёл к раковине. Постоял. Ответа не дождался и умылся, затем воды набрал и с кружкой уже добрёл до стола, открыто на Юру уставившись. Жуков громче застучал по клавиатуре. — А чё тут сидишь? — Тим смирился с игнором и просто решил вывести парня из себя. Молчал. — Чё делаешь? Молчал. — Мне типа извиниться? Перестал стучать. Медленно взгляд поднял. — А ты переживёшь такой стресс? Дроздов бесчувственно проговорил: — Нет. — Тогда не рискуй. — Юра снова уставился в экран, и Тимофей уж начал размышлять, чем мог бы ещё ему по нервам проехаться, но Пугало вдруг снял наушники. — Хочешь послушать? — Протянул их, по-прежнему лишний раз на Тима не смотрел. Дроздов засомневался, конечно, но с другой стороны, не нашёл причин отказываться, хотя непоследовательное поведение Юры его вгоняло в тупик. Поставил кружку, занял стул и взял наушники. Жуков подождал, когда он их наденет, и включил звуковую дорожку, принявшись внимательно следить за тем, как Тим реагировал на мелодию. Саундтрек Дроздову понравился, но в какой-то момент его глаза чуть сощурились, и Юра указал на него мизинцем. — Вот. — Что? — Тим открыл уши. — Мне этот переход тоже не нравится. — Взял гитару в руки и начал тихо наигрывать мелодию. Тимофей упёр взгляд в инструмент, стоящий в уголке рядом с барабанной установкой. Вне занятий в комнате было тихо. Примерно, после пяти вечера тут звучала музыка, а пока можно было насладиться уединением. Тиму нравилось это место. Светлое, просторное. Окна выходили на лес, посему круглый год тут звучало пение птиц. В последнее время он часто сюда захаживал, хотя в кружок никак не решался вступить. Ему нравилось играть на гитаре, но получалось не очень. Ян говорил, ему требовалось больше практики, зазывал всё-таки присоединиться официально. Тимофей не мог. Он побаивался. Ведь что тогда подумают Саша, Елисей и Света? Засмеют. А потом ещё и в дружбе с Яном обвинять начнут. Нет. Он не дружил с ним. Просто этот придурок здесь круглосуточно ошивался... Дроздов сидел на диване и, упираясь руками в мягкие подушки, гипнотизировал инструмент, ёрзал больно взволнованно. Ян был рядом, что-то в тетради писал. Совершенно спокойный. Тим смелости набрался и спросил: — Можно мне немного… Запнулся и удивлённо на Яна посмотрел. Когда тот аккуратно тронул его ладонь. Тимофей моргнул. Горячая влажность в глазах застала его врасплох, он не успел в себя прийти, когда понял, что у него вновь дыхание нарушилось. И Юра смотрел в упор. Сглотнул, надеясь, что... что он просто сделает вид, будто ничего не видит. — У тебя лицо такое, будто ты в ужасе. — Жуков всё-таки обратил внимание на его состояние. — Я не настолько плохо играю. — Отставил гитару. Тимофей вытер холодные ладони о джинсы и сделал пару крупных глотков. Юра же намеревался наушники снова надеть и сосредоточиться на работе, правда никак не мог отстраниться от размышлений, касающихся странного поведения этого придурка, поэтому, вздохнув, глаза протёр и, разминая пальцы у лица, спросил: — У тебя панические атаки? Дроздов моргал активно и в целом стал какой-то дёрганный. — Редко. — Тронул шею, стараясь задышать глубже. — Бывают. — Когда употребляешь? Я как-то раз выкурил очень много. И мне показалось, что я умираю. Не мог дышать. — Нет. У меня не с этим связано. — Закашлял. — А с чем? — Не знаю, оно само. — Смотрел в стену, кусая губу. Юра посчитал, что дальше докапываться бессмысленно. Не хотел говорить? Ну и пусть. Надел наушники, вернулся к работе. Тимофей решил уйти поскорее. Его эмоции не были в порядке. Встал. Добрёл до двери. Остановился. Жуков без доверия за ним следил периферийным зрением. — Если... — Тим обернулся, жестикулируя ладонью у своей головы. Юра музыку в программе поставил на паузу, взгляд скосив на парня, который, моргая, всматривался в пол и пытался мысль как-то выразить. — Если я тебе пишу и предупреждаю, ты хотя бы что-то отвечай. Жуков усмехнулся. — Это требование? Дроздов глаза не поднимал. Дышал опять поверхностно. И эмоции его Юра считать не мог. — Ок, — ворчливо ответил. — Буду присылать тебе кокетливые селфи. Тим руку опустил, на Пугало взглянул внезапно с безысходностью. Жукова это развеселило, и, довольный, он отвернулся. Учебный день подошёл к концу. Ева ждала Полину возле двери в кабинет и с беспокойством глядела в телефон, потому что ответа от Мечислава так и не получила. Это усиливало её неуверенность в содеянном. Всё-таки... не в тех они отношениях, да? — Ладно. — Лебедева к ней выскочила, энергичная, взволнованная. — Я пойду. Мы с Мичем пересечёмся наверху. — Он пришёл? — Романова удивилась слишком явно, но Поли была полностью сфокусирована на себе, поэтому странную эмоциональную реакцию подруги не заметила. — Да. Я всё-таки решилась написать ему. — Лебедева, подняв ладонь к лицу, отошла на несколько шагов. — Пока? — Пока. — Ева проронила тихо и смотрела вслед улетающей на крыльях Поли. Когда подруга скрылась за стеной, вновь провела пальцем по экрану. Почему он ей не ответил? А почему должен был? Полина выбежала на нужный этаж и сбавила шаг, чтобы хорошенько продышаться. Руками взбила волосы, в зеркальце проверила состояние макияжа, одежду поправила. Дверь в кабинет Айдана была открыта. Девушка остановилась на расстоянии. Сомнения зашептали в уши. Нужно было действовать, пока чувство никчёмности не заставило её сменить курс и бежать прочь. Вдохнула. Выдохнула. Мужчина, как всегда выглядящий опрятно, сидел за столом и что-то писал в объёмной тетради. Полина тихонечко постучала по двери, привлекая его внимание. Айдан поднял серые глаза — и вмиг на его лице заиграла доброжелательная полуулыбка, которой Лебедева почему-то не доверяла. — Добрый день. — Здравствуйте, Полина. — Он закрыл тетрадь и, переплетя пальцы, положил ладони на помятую обложку. — Занятно видеть вас во внеучебные часы чаще, чем на парах. Поли не могла контролировать свои эмоции. Смотря на него, ей хотелось улыбаться, а под его взглядом она словно таяла внутри и возвращалась далеко в детство, испытывая то самое чувство. — Вы не подумали над моим предложением? — спросила опасливо. Боялась получить неудовлетворительный ответ. Всё-таки в Айдане было кое-что не совсем её устраивающее — он всеми силами поддерживал образ, который, к слову, был довольно уместен, учитывая, какие роли они занимали. — Полин. — Снял очки, секунду глядя в стол. — Всё-таки я не преподаватель английского. В его голосе появились нотки, от которых вмиг сердце девушки обратилось в кусок льда. И без того шаткий эмоциональный фон переменился: волнение стало взвинченностью, радость — гневом, любовь — ненавистью. Всё внутри неё упало, воодушевление обратилось унынием. Луна закрыла собой солнце. — Я могу посоветовать вам кого-нибудь для занятий онлайн. У меня есть... — Вы ведь просто наслаждаетесь нашим положением, да? — Полина смотрела иначе, верхние веки тяжёлым грузом наваливались на глаза, делая взгляд иным, каким-то нездоровым. Айдану не составляло труда из раза в раз обнаруживать такие перемены. Он не знал Полину, но мог отнести её к оборотням: категория людей с определёнными эмоциональными особенностями. Не было в данной классификации ничего негативного, просто ему так проще было делить всех на группы. Пока не мог судить наверняка, но поведение Лебедевой порой вызывало предположения. — Простите? — Следил за голосом и проявлением своих чувств, чтобы не распалить зажжённый костёр внутри неё. — Вы приехали из большого города сюда. — Она говорила тихо, смотрела с осуждением. — Отдохнуть душой, не так ли? Или поглядеть на тех, кому в жизни не очень повезло, и самоутвердиться? Понять, что у вас всё не так плохо? — Довольно надуманный вывод. — Повернулся к ней на стуле. — Вам ведь очень грустно. Ещё немного — и Айдан бы утратил контроль над лицом, но у него получилось сохранить свои эмоции в недоступности. — Улыбаетесь всем, но взгляд у вас печальный, холодный. — Лебедеву засасывало в воронку отрицательных чувств. — Вы лицемер. Ваша дежурная улыбка меня раздражает. — Я не такой плохой человек, как вам кажется. — Улыбнулся приятно и взял со стола телефон. — Давайте я вам покажу анкеты своих знакомых преподавателей... — А они историю тоже знают? Мужчина сбился с мысли. — Вас же интересовал английский. — Это был подлог. — Не понимаю, Полин. — Мне хотелось посмотреть, как вы отнесётесь к более адекватной просьбе. — В чём же ваша неадекватная просьба? — Я хочу поступать в Московский университет Ломоносова, — придумывала на ходу. — Нужно будет сдавать историю. — То есть, вам нравится история? — Да. — Сейчас она не врала, потому что была в него влюблена, а быть влюблённой в него, значит, любить и интересоваться тем, что любил и чем интересовался он. — Но ваши оценки... — Вот именно. Я знала, что вы засмеёте. — Полин. — Он добавил в тон строгости. — Меня смущает, что вы занимаетесь угадыванием моих мыслей. Лебедева помолчала, затем к двери развернулась. Айдан сдержанно вздохнул. — Давайте всё-таки сядем и... Она вышла, не оставив ему и шанса. Что ж, иного он не ждал. Отложил телефон на стол. Подпёр подбородок кулаком и обратил взгляд в сторону окна, за которым серое небо нависало над Гнездом, окрашивая души жителей в больший пессимизм, чем они испытывали на самом деле. Влиянию этому Айдан сопротивлялся. Размышлять о Полине он дозволил себе минут десять, не больше. Таких людей знавал. Такой была его покойная жена. И как иронично, что, вернувшись в место, где она выросла, он повстречал ей подобное создание. Вообще на данный момент он не столкнулся ни с одним более-менее эмоционально здоровым человеком. Она не возвращалась сюда, не желала навещать родителей, редко рассказывала о детстве, потому что помнила всё размазано, словно её воспоминания были сумбурными серо-коричневыми мазками на холсте. И любила повторять: «Гнездо — колыбель безнадёги. Если не найдёшь силы вырваться, оно поглотит тебя, уподобит себе, сделает безликой частью общей массы». В день их отъезда, её укусила оса. В том она увидела плохое знамение. Сбежала с ним. Но сбежать от уже отравленной Гнездом души не сумела. А он очень хотел её спасти. И чуть сам не погиб, пытаясь высосать из неё осиный яд. Ужинали Романовы в разных комнатах. Отец любил во время трапезы смотреть новости в гостиной, мама утыкалась в телефон в спальне, поэтому никто не мог заметить, что Ева не ела уже второй день. Несмотря на это, девушка убирала остатки еды в холодильник и вымывала посуду. Для того, чтобы её любили, разумеется. Как раз, когда она, напрягаясь, пыталась отодрать пригоревшее дно у сковородки, у неё потемнело в глазах. Девушка успела присесть на корточки, крепко сжав тумбу, переждала помутнение и, будто ничего не произошло, продолжила работу. Голодные обмороки не были чем-то из ряда вон выходящим. Телефон на столе пиликнул. Ева, морщась, вытерла руки о футболку, первым делом перевела аппарат в беззвучный режим, только после открыла уведомление. «Не, не пошёл. Плохо себя чувствовал». Без понимания на имя контакта посмотрела — Мечислав — и окончательно запуталась в себе, в нём. Зачем врёт? «А что? Уже не хватает моей компании?» Девушка фыркнула, а затем дёрнулась и оглянулась на коридор, словно боялась, что кто-то застанет её за столь странным поведением. Оно её саму напугало. Написала: «Для Полины узнавала». В этот раз ответа ждать не пришлось. «?» «Не понял. Она меня искала? Зачем?» Романова растерялась. Какое-то нехорошее чувство засверлило в солнечном сплетении, и, дабы с ним дело не иметь, она торопливо настрочила: «Забей». Мич хмурился, смотря в экран. Что ответить на это — не знал, а сил думать не было. Убрал телефон в карман и уложил голову на сложенные руки. Они с Тимофеем сидели на диване в одном и том же положении. Юра поставил перед ними кружки с водой и таблетки от тошноты и головной боли, после чего, уперев руки в бока, долго глядел в их затылки. — Ну вы даёте... — вторил уже в который раз. Им нечего было сказать в ответ, молча приняли лекарства и, дабы совсем уж за лохов не сойти, попытались в сидячем положении задержаться. В отличии от них Жуков проголодался, поэтому, встав у раковины, принялся отмывать картошку от грязи. Вода шумела, из-за чего он не мог расслышать вибрацию оставленного на столе телефона. Тим с Мичем невольно на экран взглянули. «Любимка». Дроздов прыснул. — Тебе любимка звонит. Рина, что ли? Юра оглянулся. — О. — Островский вспомнил о той девушке. — Так вы всё-таки встречаетесь? — Гуляем иногда. — Пугало выключил воду и, вытирая руки, подошёл к столу. — Это Ева. — А как я у тебя записан? — Тимофею вдруг стало интересно. — Долбаёб, — честно ответил Юра. — А я у тебя? Тим с усмешкой глаза прикрыл. — Ты не поверишь... Жуков, наконец, принял вызов, весело поприветствовав: — Але. — Его беззаботный вид не сразу, но растворился. — Что? Когда? — Хмурясь, парень повернулся к окну, вперив взгляд в пол. Тим глянул на Мича. Тот на него. — Больше она ничего не сказала? — Пауза. — Ну Ева! Она же мать! Островскому не понравилось, что он на неё кричит. — Что у вас там опять? — спросил, растекаясь на диване. Юра, на него посмотрев, начал рукой жестикулировать, что продемонстрировало уровень его внутренней ажитации. — Да Феврония, блин, пропала.
