Глава 29
21 февраля 2025 г., 18:06
Неведомый чужой мир
Вместо естественного практически бесшумного треска горящие свечи издавали душераздирающий вопль. Детские, женские, мужские, старческие голоса сплелись воедино и обрушились криком на Февронию — единственную, кому их страдания было под силу разглядеть. Она стояла напротив лампады и, не моргая, слушала. В застывшем взгляде отражались подвижные языки пламени, которые то разгорались с невиданной силой, то утихали, бледнели, собственно, как и картинка вокруг то обретала неприятную глазам насыщенность, то теряла все краски. Мир дышал, пульсировал. Феврония это чувствовала кожей. Сдула все свечи. Крики оборвались. — Зачем это делаешь? — На плечо мягко легла ладонь. Девушка подняла голову на вставшего рядом пожилого мужчину в чёрной рясе, у него была длинная вьющаяся борода, волосы, убранные в короткий хвостик и вполне доброжелательный, хоть и обременённый жизнью взгляд. — Они кричали. — Свечи? — Да. Огонь им больно делает. Отец Георгий наигранно нахмурился и наклонился ухом к лампаде. Феврония повторила за ним. Послушали. — Ты им помогаешь? — шёпотом уточнил мужчина. Девушка кивнула. — Благородное стремление. — Выпрямился и, пока Феврония внимательно следила за поднимающимся к потолку дымком, махнул за её спиной, останавливая матушку в платке. Она хотела вновь зажечь. Погладив по волосам, направился дальше по залу, а Феврония тем временем подошла к другой лампаде и задула свечи. — Прекрати. — Рядом возникла мать с масленым от пота лицом. — Я хочу домой. — Девушка заныла от скуки. — У меня встреча с Марком. — Ты же знаешь наше расписание. — Я весь день здесь. Я хочу гулять. — Матушка роща... — без сил обронила она и поспешила за батюшкой. — Святой отец... — Надежда. — Он, сцепив руки за спиной, к ней повернулся. Женщина, сделав несколько быстрых шагов, запыхалась и застонала так, словно бежала за ним от самого дома. — С нею совсем тяжко... — Надежда. — Мужчина заговорил тише, повторяя свои наставления: — Я всё-таки прошу показать её специалисту. Женщина за сердце схватилась и на него вылупилась в недоумении: — Она не больна. Вы же знаете, что с нею. — Да. Но не будет лишним. — Она не больна. Зачем вы от Бога её уводите? — Я никак не могу понять, Надежда, вам это на руку? — Ч-что?.. — Порой мне кажется, вам нравится мысль о том, что ваша дочь одержима дьяволом. Эта мысль делает вас исключительной страдалицей, возможно, вы видите в том какой-то почёт, потому что к вам и вашей семье относятся особенным образом. На исповеди вы жалуетесь, как же вам тяжело с ней, как тяжело быть в приходе, где все знают о вашем положении и часто смотрят косо, обходят стороной. Но в то же время вы только и делаете, что говорите другим про Февронию. И говорите всё, даже какие-то совсем личные вещи. Например, зачем вы, пока помогали на кухне, рассказывали всем о Марке? О том, что ваша дочь с ним якобы в интимных отношениях, а он ведь, по вашему мнению, дьявол. Получается, вы сделали вывод, что ваша дочь — спит с Сатаной. И всем об этом рассказываете. Вы со стороны кажитесь не менее одержимой, чем Феврония. — Я-я... — Вы хотите, чтобы к вам относились по-особенному? Сочувствовали, жалели, переживали? — Матушка роща... Вы с ума сошли? Отец Георгий расправил плечи. — Я могу порекомендовать врача... — Она от Бога не отвернётся, — краснея лицом, запыхтела Успенская. — Мы будем бороться с нечистой силой. Это зло и Павла погубило. — Павла погубило пристрастие к спиртному, Надежда, что есть зло, само собой, но для борьбы со злом нередко требуются дополнительные силы, не только небесные. Молиться — недостаточно. Женщина разочарованно покачала головой, приложив к мокрому лбу салфетку. — А ведь Павел меня предупреждал на ваш счёт. Вы несёте невесть что. Феврония подошла к последней лампаде и задумал все свечи, когда за спиной раздался знакомый голос. — Здравствуй. Девушка обернулась на мужчину, который иногда посещал церковь по праздникам. Сегодня даже службы не было. Почему он пришёл? — Здравствуйте. — Как твои дела? — Хорошо. А ваши? — Неплохо. — Мужчина крутил пальцами свечку. — Марк сегодня не заглянет к нам? — Нет. Он не очень любит церковь. — Уставилась под ноги, начав «ковырять» носком деревянные половицы. — Почему? — Говорит, тут никто своей головой не думает. Он рассмеялся. — Возможно, он прав. — Повернулся к подошедшей Надежде. — Здравствуйте. — Добрый день. Давно вас не видела. — Работал много. — Мы пойдём. — До свидания. Феврония последовала за мамой к выходу, а мужчина, поправив очки, развернулся к лампаде, куда водрузил свою кривую свечу. Вернувшись домой, Феврония заскочила в комнату за телефоном, но не нашла его под подушкой. Видимо, мама забрала. Тогда девушка побежала в гостиную, где женщина расстелила на полу перед иконами мягкий коврик, чтобы можно было встать на колени. — Дай мне телефон. Надежда растерянно на дочь взглянула. — Феврония. Сначала помолимся. — Я хочу гулять. — Ты же знаешь правила. Уже семь вечера. И надо помолиться. — Я устала молиться. — Девушка топнула ногой. — Я изо дня в день молюсь. А потом в трапезной помогаю. Потом снова молюсь. Потом в церкви помогаю. Потом опять молюсь. Потом в огороде помогаю. Потом молюсь. А потом вечер — и мне никуда нельзя! — Ты же понимаешь, что так надо... Иначе злой дух тобой окончательно овладеет. Всё это очень серьёзно. — Марк говорит, ты тупая. Женщина ахнула, ладони на объёмные груди уложив. — Феврония... Это черти тебя за нос водят. — Говорит, ты хочешь мне жизнь испортить. — Девушка обиженно глядела на неё, игнорируя то, как мир вокруг вновь принялся менять форму. Мать растревожило её поведение. Для неё было нехорошим сигналом, если Феврония начинала сопротивляться. — Давай сходим к батюшке... — Мам, ты правда глупая? — Успенская внимательнее присмотрелась к ней. — Матушка роща... Феврония, ну ты послушай себя. — Я не хочу быть глупой. Я хочу в колледж ходить. — Не получится у тебя учиться. — Почему? — Черти будут тебе мешать. — А как мне жить дальше? — воскликнула. У образов на иконах губы зашевелились, глаза забегали. Надежда с теплотой произнесла: — Я буду тебя оберегать. — Я всегда буду с тобой? — Её ответ Февронию ужаснул. — А как же? Мы ведь семья. Мы — всё, что есть друг у друга. Только мы. — Это очень грустно. — Она отступила. — Меня это пугает. Иконы забубнили громче. — Почему же? — искренне удивилась мать. — Ты что не хочешь со мной жить? — Всегда? Нет. — Но у тебя же только я и есть, Феврония. У младенца на руках Богородицы голова почему-то лошадиная. Он заржал. — У меня есть друзья и Марк. — Февронию бросило в холодный пот. — А у тебя? У тебя есть кто-нибудь кроме меня? — повысила голос, потому что в комнате стало очень шумно. — Ты. И Бог. — С улыбкой мама протянула руки, но не коснулась, боясь, что черти к ней в душу запрыгнут. Феврония сильнее брови нахмурила, прислушиваясь к тому, что говорят ей иконы. — Ты пытаешься меня к себе привязать, потому что ты одна. Меня это пугает. Я не одна. Ты — одна. А у меня есть друзья. — Никто не сможет заботиться о тебе. Никто не будет. Только я... — Я хочу сама заботиться о себе! — вскричала, крепко стиснув кулаки. — Я устала, что все заботятся обо мне. Почему ты говоришь обо мне так? Почему заставляешь верить, что я ни на что не годная? — Я такого не говорила. Просто ты... другая. Только я могу это понять. Только рядом со мной ты будешь в порядке. — Она сделала к ней шаг. Феврония застыла. Голова её матери начала таять, словно была сделана из воска. — Мне страшно, — шептала, отстраняясь. — Ты пугаешь меня. Голос Надежды звучал утробно: — Феврония. Успокойся. Это всё тёмные силы. — Глазные яблоки впали внутрь оголившегося черепа. — Я боюсь! Не ходи за мной! — Девушка бросилась в коридор. — Феврония! — Надежда, как могла, побежала следом. — Ты меня убить хочешь! Ты хочешь меня убить! Мне страшно! — Она распахнула дверь и босиком выскочила на улицу. — Куда ты?! Остановись! — Марк! — закричала Феврония, несясь к калитке. — Помоги! — Надежда? — Над забором возникла голова старика-соседа. — В чём дело? Женщина вывалилась на крыльцо, истекая потом. — Ловите! Ловите же! Матушка роща! Феврония выбежала за калитку и помчалась по тропинке к лесу, пока за спиной её звенели адские колокола, а небо над головой затянулось красным цветом. Багровое свечение заполонило пространство, стоящие на ветках объёмные людские тени молча наблюдали за девушкой, которая, задыхаясь, рвала руками высокие кусты, пробираясь глубже в чащу. Я не хочу умирать. Они убивают меня. Ступни покалывало, но в теле было достаточно иных ощущений, поэтому боль в ногах оставалась незаметной. Не глядя по сторонам, Феврония брела по улице, разговаривала в ладошку с Марком и требовала, чтобы он как можно скорее за ней пришёл, иначе она его бросит. Окружение её не особо интересовало, тем более мир вновь утратил свой привычный облик и лишний раз к нему обращаться — себе дороже, правда, кое-что девушка сумела ухватить. Мимо неё прошли трое парней, один из которых бесконечно поторапливал остальных: — Да идём, а то Марк орать опять будет. Успенская оглянулась, широко распахнув глаза. — Марк? Коммунальный дом на Ясенке имел дурную славу и представлял из себя длинный деревянный барак в два этажа со множеством комнат, многие из которых между собой отделялись простынками или шкафами, часто перегородки мастерили из древесины, чтобы хоть как-то очертить территорию. Нельзя сказать, что здесь проживали отбросы общества. С безработной и необразованной молодёжью, подростками, бывших в тюремном заключении, наркоманами и алкоголиками проживали бок о бок вполне приятные семейные люди, бывало и вдесятером в одной комнатке. Несмотря на это, молва о Ясенке всё равно ходила неприглядная, как и в целом о Загнездовье, где располагался этот район, состоящий из пяти прямоугольных строений и лишённый инфраструктуры. Из хорошего — бедность этих людей объединяла, и частенько можно было видеть, как пропившие жизнь алкоголики вместе с семьянинами отстраивали вручную площадки, а худые наркоманки с матерями нескольких детей убирали улицы от мусора, который отсюда почему-то не вывозили. Не без скандалов, не без драк, но выживать они могли лишь совместными усилиями. Цык чувствовал себя здесь как рыба в воде. Им с Ланой выдали однокомнатную в Гнезде, но душа (если она у него имелась, конечно) просилась сюда, на окраину. Парень быстрым шагом миновал смастерённую недавно из старых шин площадку, на которой игрались дети, и, кинув знакомому пятилетнему оборванцу обещанную его матери упаковку зелёного чая, завернул в отсыревший, холодный подъезд, где какой-то мужчина пытался вкрутить новую лампочку, но его постоянно било током — с проводкой что-то. Рядом кудахтала полная женщина. В её объёмной юбке путалась маленькая девочка с испачканным в пыли носом. Завидев Цыка, она ковыряться пальчиком перестала и ладошкой ему помахала. Парень поздоровался, мелкую по носу щёлкнул и, открыв тяжёлую скрипучую дверь, вошёл в длинный коридор. Большинство комнат были закрыты, его путь лежал к той, на которую чаще всего подавали жалобы из-за шума. Вот и сейчас, в десятом часу, музыка играла неприлично громко и так же громко разговаривали. У стены ждал знакомый. — Ты задержался. Цык на его недовольный тон глаза закрыл, потому что этот тип выполнял важную услугу. — Держи. — Он протянул завёрнутую в пакетик упаковку запрошенного лекарства — Чё, как она? Цык проверил содержимое. — Опять бредит, — ответил хмуро и вручил деньги. Поставщик лекарства пересчитал купюры, после чего сунул их в задний карман потёртых джинсов. — Ты мне заранее говори. Их достать теперь труднее. — Хлопнул по плечу и пошёл обратно в комнату. Цык кивнул, вынимая телефон. Синий написал: «Ты скоро? Она опять начинает о маме говорить. Девки устали». «Выхожу». — Набрал, шагнув от порога, когда по ту сторону раздался раскат хохота. От неожиданности Цык внутрь заглянул и застал непонятную картину: знакомые ребята сидели на матрасах, общались, курили, а в центре «сцены» стояла девушка, видимо, смеялись над ней. Её голова была чуть опущена, возле рта застыла ладонь, губы что-то шептали. В целом, ничего нового, наверное, у неё приход с таблеток. Обычно за этим весело наблюдать. — Прикол. — Сидящий у двери парень локтем ткнул колено Цыка. — Думали, наркоманка. А она тупо чокнутая. — И, смеясь, бросил ей в ноги дымящуюся сигарету. Она, босая, на неё наступила и никак не отреагировала. — Уже минут сорок так стоит. Бредит, лол. Слово-провокатор произнесено. На миг Цыку глаза затмила ярость, он ногой пнул по рёбрам говорящего. Тот от шока замер, на него вскинув испуганный взгляд. — Цык! — Тип, что ему таблетки доставал, поднялся с подоконника. — Ты, бля, один, а нас дохуя. Цык пристально глядел на того, кому только что нанёс удар, после чего на девчонку указал, спросив: — Чья? — Да хуй знает. К нам приебалась на улице. — С большей уверенностью отвечал пришибленный. — Мне отдай. — Да забирай... Цык свистнул. Феврония не сразу, но обратила внимание на резкий звук и подняла голову. Парень пальцем к себе подозвал и пошёл в коридор. Успенская растерянно поморгала, а затем двинулась следом, что-то сказав в ладошку. Вышла. Цык стоял к ней боком, руки держа в карманах, и спросил с нажимом, словно проводил допрос: — Ты кто? Феврония глядела на него с детским любопытством. — Я жду Марка. — И в ладошку прошептала: — Ты где? Да. Да, уже давно. Цык брови изогнул и продолжил идти, скомандовав: — За мной гони. — Ты знаешь Марка? — Феврония послушно пошлёпала за ним. Не ответил. Они вышли на улицу. Цык, шагая, проверял телефон. Синий ничего не писал, быть может, хороший знак. — Как звать? Успенской пришлось идти быстро, потому что парень темпа не сбавлял. — Феврония. — Запыхалась. — А тебя? — Цы... — Почему-то осёкся. — Саша. — Не хотел лишних расспросов о его позывном. — Ты знаком с Марком? — ещё раз уточнила. — Наверное, нет. — Он бы тебе понравился. Он тоже любит драться. Цык покосился на неё. Реально странная. — Ты наркотики принимаешь? — Очень много. Я люблю наркотики. А ты? Парень не посчитал её ответ правдивым. — Где ты живёшь? — Я не пойду домой. Меня мама убить хочет. Потрясающе. — Почему? — Он почти заинтересовался. Феврония осмотрелась и призналась тихо: — Потому что во мне чёрт сидит. Цык прыснул. — И чё? Эт плохо? — Не знаю. — Непринуждённо глядела перед собой. — Она говорит, я не смогу нормально жить как все. Но, знаешь, ведь все вокруг тоже прокляты. У всех внутри чёрт сидит. И я не понимаю, почему другие живут нормально, а я не могу. Если все прокляты, то нет во мне ничего особенного. Все такие как я. Парень на неё покосился с ухмылкой. — А во мне чёрт сидит? — Уголок его губ практически сразу опустился, потому что Феврония в него вперила внимательный взгляд. Изучала, будто действительно могла что-то рассмотреть. — Нет. — Нет? — теперь-то он искренне опешил. Успенская помычала недолго под нос. — Ты делаешь вид, будто сидит. Ты сам хочешь за чёрта сойти. Но его внутри нет. — Не быть тебе бабкой ведуньей. — Ладно, Цык нашёл эту девчонку забавной. — Я очень мерзкий тип. — И тоже признался кое в чём: — Я и есть чёрт. Но Феврония не сильно испугалась и пожала плечами. — Тебе виднее, конечно. Но я думаю, ты просто очень ранимый. И таким образом пытаешься себя уберечь от боли. Саша сощурился, достав сигарету и коробок спичек. — Мне захотелось тебя в реку сбросить. Но угроза вновь её сердца не коснулась. — Мне одна матушка рассказывала, — делилась с нездоровым возбуждением, — что мой отец пытался меня утопить, но я выжила, потому что чёрт хотел жить. Цык зажжённую спичку возле кончика сигареты подержал, затем пробубнил: — Я-я-ясно... — Закурил. — Куды йдёшь? — Я?.. К Марку пойду. — Может, он тя встретит? — Телефона нет. Мама не отдала. Я сбежала. Боюсь, она меня заберёт обратно. — Скок те лет? Феврония по привычки принялась на пальцах считать. — Восемнадцать. — Тады не сможет. — Правда? — Ты уже взрослая. Паспорт свой забери. — Он у мамы... — Ты имеешь право забрать свои документы. — Она говорила... — Запнулась и, потупив взгляд, прошептала: — Я боюсь. Саша рассмеялся. — Как ты можешь кого-то бояться? В тебе же чёрт сидит. Его мысль показалась Успенской здравой: и правда, почему она боится? Это её должны бояться! — У тя друзья есь? — Да. А у мамы нет. — Давай ща к ним пойдёшь. А завтра с ними за документами сгоняешь. — Я к Марку пойду. — Сейчас лучше к друзьям. — Почему? — Марк не пришёл тебе помогать. Какой-то он херовый парень. — Ты его не знаешь... — Феврония надула щёки и от него начала отходить в сторону. — Но он не пришёл. Успенская затормозила. Саша тоже встал на месте. — Пока, — с детским недовольством пробурчала и побежала прочь, одному чёрту известно, куда. Цык постоял немного, покурил, глядя ей в спину, и хмыкнул. Мда уж. Почему он постоянно сталкивался с безумцами? Аура у него, что ли, особенная? В любом случае, дела до Февронии ему не было. Дома его ждала своя охваченная демонами сестрица. Правда до того, как отрубиться на диване, ещё пару раз к мыслям об Успенской возвращался. Интересно, до друзей она добралась? А если Лана окажется в такой ситуации, ей помогут? Или будут тлеющие сигареты под ноги бросать? Таки... добралась до друзей или нет? Лучше. Она на мосту через реку Нинку столкнулась с Ларисой, которая девочку под своё крыло забрала, что уже гарантировало ей безопасность. В первом часу ночи двери зала толкнула Ева и, застав ничем не обременённую Февронию за баром, чуть не рухнула на пол без сил. Уставшая, взмокшая и страдающая от дрожания рук, на слабых ногах Романова зашаркала к подруге, которая сидела к ней спиной на высоком стуле и громко рассказывала о том, сколько же людей на деревьях насчитала по дороге сюда. Дана, стоя напротив неё, кивала с видом полного принятия и смирения, а, когда Еву заметила, опешила: — Ебать, а чё у тебя с лицом? — Упала. — Она слишком вымоталась, чтобы думать над качественным объяснением. — Феврония… — Встала сбоку, уронив руки и голову накренив. — Привет! — Успенская ей ладошками помахала. — А Марк не с тобой? Романова прикрыла веки, задышав глубже. Её состояние Волкова оценила и решила взять ситуацию под свой контроль: — Мне кажется, он не придёт. Уже поздно для посиделок. — А мне можно?.. — Канэшно. — Указала на тарелку с омлетом. — Ешь давай. В зал спустилась Лариса и заняла стул рядом с Успенской, отдав приказ: — Сделай кофе. Дана скривилась. — Пожалуйста. Фыркнув, девушка отправилась выполнять просьбу, а Ева кое-как забралась на высокий стул. Голова болела, кружилась, но аппетита по-прежнему не было. Повернулась к Февронии и тронула за локоть, привлекая к себе внимание. Подруга смотрела с нездоровой весёлостью. — Где ты была? — Гуляла. Хочешь? — Протянула ложку с омлетом. От запаха яиц Романову замутило, она качнула головой и, поймав взгляд Лары, отвернулась, прекратив попытки разузнать подробности. Так и просидела молча, пока Дана с Ларисой поддерживали разговор с Успенской, которую очень хотелось обвинить в эгоизме, но Ева понимала, что подруга намеренно ничего не делала. Возле бара притормозила машина Артёма. В заведение первым вошёл Юра, присутствие его Февронию обрадовало. — Привет! — Она развернулась на стуле. — А что ты тут делаешь? — Я же просил... — сквозь зубы цедил напряжённый парень. — М? — Если идёшь гулять, говори мне. — Он дышал рассержено, смотрел недовольно. — Зачем? — Чтобы мы не переживали! Ева вновь веки прикрыла и за лоб взялась. Успенская побледнела, а затем, постепенно наливаясь краской, разразилась гневом: — Ты как мама! Почему вы все говорите со мной так?! Жуков о своём поведении пожалел и, сбавив тон, коснулся её плеча. — Фев... — Хватит меня опекать! — Она одёрнула руку. — Мне с вами душно! Вы убиваете меня! В зал зашли остальные. Тим сразу рухнул на диван, Мич оказался выносливее — смог добраться до бара и, не думая, занял место рядом с Евой, а Артём остановился сбоку от Юры, пытаясь оценить обстановку. — Хорошо. Прости. — Жукову хотелось на Февронию закричать. — Но я... типа... забочусь... — Вы меня душите! — Прости, — повторил уже шёпотом. Феврония отвернулась, принявшись ковырять омлет. Глаза её слезились, а горло скрутило от обиды. Юра хотел вновь её коснуться, но Тёма на спину ладонь положил, призывая всё-таки оставить подругу в покое, после чего отвёл в сторону, чтобы кое-что обсудить. — А с вами чё такое? — Дана в недоумении наблюдала за Мичем и Тимом, которые выглядели так, словно по ним проехался асфальтоукладчик. — Дай попить. — Дроздов, лёжа лицом в подушку, вскинул руку. Волкова налила воды в стакан и, вопросительно на Островского посмотрев, направилась к дивану. Мечислав, который всё это время сидел, облокотившись на стол и лицо в ладони уронив, сумел голову приподнять. На Февронию глянул, затем на Еву и обнаружил мелкие синячки. Сама она в стол смотрела, пока под ним пальцы играли на пианино. Пренебрегая бессилием, Мич всё-таки наклонился к её плечу и полюбопытствовал: — Что с лицом? — Вещество из крови ещё не выветрилось, собой парень не совсем владел, поэтому, как показалось бы трезвому Островскому, допустил оплошность — подобрался слишком близко. Романова вздрогнула, ощутив его дыхание на щеке, и, сжавшись, мотнула головой, после чего отвернулась, крепко сцепив ладони на коленях. Щекотно. Мечислав ничего не понял, впрочем, дело обычное. Юра вернулся к бару с большим терпением. — Ты не хочешь домой? — Он опёрся на стол рядом с Февронией. — Пойдём ко мне? — Мама найдёт меня там. — Девушка всё ещё обижалась и на него не смотрела. — Я пойду к Марку. Жуков еле воздержался, чтобы глаза не закатить. Ева пришла ему на подмогу: — У меня... — И у тебя она меня найдёт! — Успенская бросила ложку в тарелку. — Я пойду к Марку! Юра опять не выдержал и заговорил строго: — Лучше мы решим, как тебе... — Почему у вас есть право?! — Девушка соскочила со стула, пихнув Пугало от себя. — Почему вы за меня решаете?! Все на неё посмотрели, потом друг на друга. Её чувства были объяснимы. Она ведь не видела объективных причин, чтобы с ней так обращались. Дана не долго размышляла, потому что не считала свою идею неуместной. — А я думала, ты у меня потусишь. — У тебя? — Успенская переключилась на Волкову, к которой остальные тоже обернулись. — Ну да. — А у тебя есть наркотики? — с воодушевлением поинтересовалась девушка. Тут Дана всё-таки опешила. Благо Артём мог воспользоваться заминкой: — А я привёз. — Как раз они с Юрой гадали, каким бы образом девушку заставить таблетку принять. — Здорово! Мы с Марком просто любим наркотики. — И заговорила в ладошку, взгляд вперив в пол: — Да. Я у Даны останусь. Хочешь, приходи. Ага. Люблю тебя. Не прошло и получаса после принятия препарата, Феврония начала клевать носом и валиться с ног. Тело её стало вялым, мир вокруг — тихим и почти пустым. Дана увела её наверх и уложила у себя, а когда вернулась с удовольствием откликнулась на предложение Ларисы выпить по стаканчику мартини. — Она немного побудет? — Юра очень переживал из-за сложившейся ситуации. Как ни как он привык самостоятельно за Февронией ухаживать и доверить присмотр кому-то другому не был способен. — Скорее всего, завтра её уже переключит. Я её заберу. — Да мне норм. — Волковой свойственно принимать решения без раздумий. — Поразвлекаю её чем-нибудь. — Лёгкое отношение к происходящему Жукова не расслабило. Юре Дана протянула стакан, затем хотела налить Мичу и Тиму, но они, переглянувшись, поморщились. — Да что с вами? — Мы пас. — Дроздов уронил голову на стол и накрыл затылок ладонями. Жуков продолжал хмуриться даже после нескольких крупных глотков. — Может, хорошо, что она сбежала? — обратился к Еве. — Это возможность оторвать её от мамы. — И запнулся, присмотревшись к ней. — Что с твоим... — Упала, — перебила и, не вынося его внимания, поднялась. — Ты куда? — Подышу. Вышла из зала на прохладную улицу и глубоко вдохнула. Стресс потихоньку снижался, Романова ожидала, что тремор тоже пройдёт, но, видимо, он всё-таки был вызван общим недомоганием. Села на лавочку, которая стояла на уголке здания, и уставилась на гниющее сорняковое поле. Что делать с Февронией? Приедет ли посмотреть на неё психиатр? А если приедет, поможет ли? Она уже не просто обижается, она сопротивляется. Кажется, с ней теперь будет непросто… Дверь зала скрипнула. Ева коротко глянула на Мечислава и, вздохнув, глаза опустила на трясущиеся ладони. Дана была права: Тим и Мич вели себя необычно, но Романова не видела в том причину для тревоги о собственной безопасности, поэтому никак не отреагировала внутри, когда он, сунув руки в карманы толстовки, встал напротив и уточнил ещё раз вкрадчивым тоном: — Что с еблом? За мат прости. — Его терпение тоже не было бесконечным. Такая откровенная ложь ему не нравилась. И хавать он это не собирался. Романова перебирала пальцами воздух. — Я упала на лестнице. — Пятьдесят раз? Девушка подняла на него глаза, вдруг осознав, что его саркастический тон ей по какой-то невиданной причине нравился. — Нет. — Улыбнулась слабо. — Всего один. Мич решил придерживаться заданного недовольного образа. — Ева, ты хочешь со мной дружить? — Да, — на этот раз она ответила без паузы и предварительных раздумий. — Тогда с пиздежом заканчивай. Почему-то её это раззадорило. Он требовал честности? Серьёзно? А ведь ей хотелось это сказать, произнести вслух то страшное, что она таила от других, высвободить своё безумие, обличить его в форму. Настолько хотелось, что зубы заболели, язык зачесался. В глубине души ей нравилось слетать с катушек. Потому что это был единственный доступный для неё способ вырваться из клетки. Скажи. Признайся. Оттолкни. Отпугни. Он слишком к тебе лезет. Это странно. Зачем ему это? Это опасно. Чего он хочет? Неважно. Главное, чтобы перестал, потому что Полине плохо, Полина расстраивается и, наверное, думает лишнее, когда наблюдает за нами. И щекотливое чувство — это тоже страшно, это безобразно, это извращение, это грех и… У Евы мысль оборвалась. Почему её рассуждения перехватила мать? На время размышлений, взглядом она сфокусировалась в районе его подбородка. Свет со стороны бара бликами отражался в её глазах, а те — Мич вдруг обнаружил — были довольно большие. Видимо, из-за того, что девушка часто смотрела вниз, казалось, они меньше, у́же. Обычно пустой бесчувственный взгляд сейчас был чем-то переполнен, что превращало Еву из статуи обратно в человека. Холодный карамельный оттенок с редкими пастельно-жёлтыми вкраплениями. Ощущение было, словно он глядел в неизведанную галактику. — Слушай, — Мечислав даже растерялся, — глаза у тебя — кайф, конечно. Романова отмерла и, испугавшись неясно чего, выдала, глядя ему в лицо: — Я себя побила. Уйди. Островский, конечно, потребовал честности, но что с нею делать — не подумал, а отреагировать надо было, потому что Ева, очевидно, чего-то ждала. Глупо полагал, что смог бы без проблем поговорить о её вспышках гнева, ведь с Даной он часто вёл задушевные беседы, но всё же это не Дана. Романова мысленно взмолилась. Просто. Уходи. Хватит. — Яблочный или вишнёвый? — Что? — Моргнула. Мич вынул руки из карманов. — Мартини с яблочным соком или вишнёвым? Ева захлопала ресницами. — А. Ну. Вишня. — Разомкнув бледные губы, она проводила парня до дверей заведения, а затем с потерянным видом уставилась перед собой. Островский вялым шагом добрёл до барной стойки. — Для Евы с вишней сделай. — Уже. — Дана протянула ему стакан. — Она на улице будет сидеть? — Юра встал, хотел, наверное, к ней выйти, поговорить, как вдруг Мич ему в грудь пальцем ткнул и с наигранной угрозой прошептал: — Не смей на моё время претендовать. Жуков руки развёл и воскликнул возмущённо: — Вы и так много общаетесь в кружке! Островский, отходя спиной к двери, отдал приказ: — Фас. В правый локоть Пугала вцепился Тёма, в левый — Тим, а Дана ухватила за капюшон. Юра, смешно подрыгав конечностями, проворчал: — Вы чё все бессмертные?.. Ева так и не шевельнулась. Задышала глубже только, когда парень вернулся и протянул ей стакан. Пить на пустой желудок — не лучшая затея, но она настолько была оторвана от себя, что не заботилась о возможных последствиях. К тому же, её рассудок пылал в ужасе от признания… — Ты… — Ей хотелось поскорее от себя внимание увести. — Ты странно себя ведёшь. Он сел рядом. Она не отодвинулась. Врать было бы нечестно. — Употребил всякое. — Облокотившись на коленку, ладонью провёл по лбу и, подперев подбородок, уставился на неё. — Ты глупый, Мечислав. Немного упрёка в голосе он расслышал и улыбнулся. — Иногда. — Зачем? — Романова слегка нахмурилась. — Хотел отдохнуть. — Отдохнул? — Не. — Тогда тем более глупо. Островский уголок губ приподнял. Смотрел. Опять он это делал. Ева, отведя глаза, глотнула мартини. Тёма сказал бы: «Глядит как мартовский кот». Её это смущало и сбивало с толку. Может, в их компании это нормально? Вот так смотреть… Да, верно. Это для них нормально. Ничего странного. Даной, наверное, так же любуется. Любуется? — Долго собираешься меня стыдить? — В целом, он не был против любого внимания с её стороны. Ева чуть голову отвернула и крепче сжала стакан, ответив тихо: — Ещё немного. Кстати, сидя с этой стороны, он сумел получше рассмотреть самый крупный синяк. — То есть... — Она попыталась взять чувства под контроль. — Ты правда в колледже сегодня не был? — Нет. Я человеком себя почувствовал часам к шести. А что? — Вытащил упаковку сигарет, одну сунул в рот — тут его мозг засбоил. Он сигарету пальцами взял и начал нервно крутить. — Ничего. — Романова могла бы напрячься, ведь, получается, Полина ей врала, но она и без того испытывала слишком много неясных эмоций, находясь наедине с Мичем. Мысли о подруге перенесла на потом. Островскому очень хотелось покурить… — Почему Дана тебя не успокаивает? Вопрос Евы ввёл в ступор. Мечислав на неё посмотрел, не сдержав смешок. — Зачем меня успокаивать? — Ты наркотики принял? Стало как-то не по себе. Голос у неё изменился. — Ну… немного. Ты чё? — Он открыто недоумевал. — Почему принял? — Теперь Ева глядела в упор. В глазах — холод. — Я же сказал. Отдохнуть хотел. — От чего ты устал? — Много от чего. — Что-то тебя мучает? — Бывает. — Значит, тебе нехорошо. Почему Дана тебя не гладит? Прозвучало странно, Мич никак не мог понять, к чему она клонит. — В смысле… — Потёр висок. — Почему она не проявляет заботу или что? Я не понимаю… — Вновь посмотрел на неё. — Почему ты злишься? Она ведь… она правда сердилась, что уже крайне необычно. Он не против вызывать какие-то эмоции, но не рассчитывал на злость. Ева снова глотнула и молча уставилась в стакан. Прочесть что-либо на её лице парень не смог, так что попытался просто Волкову защитить: — Дана сама какая-то нервная. — То есть, для неё собственное состояние — первичная важность. В то же время ты, чувствуя себя нехорошо, ей внимание уделяешь. Как же взаимная поддержка? — А ты прям за нами наблюдаешь? — Он сонно посмеялся. Она — сильнее нахмурилась. Пришлось принять серьёзный вид. — Когда может, поддерживает. Все действуют, исходя из своих возможностей. Ты тоже не обязана кого-то окружать заботой, если у тебя нет сил. Романова ноготками провела по толстому стеклу, обронив с издёвкой по отношению к себе: — Тогда не понимаю, зачем вообще кому-то будет необходима моя компания. — Эта какая-то модель обслуживания. — Нашёл её замечание некорректным. — То есть, ты считаешь, что твои друзья общаются с тобой только потому, что ты выполняешь функции? Типа… если ты будешь полезной, значит, тебя будут любить? Ева пожалела, что рот открыла. — К другим у тебя такое же отношение? — Что? — Взглянула на него. — Ты ждёшь, что Юра будет выполнять необходимые тебе функции и только из-за них ты с ним общаешься? Если он не станет обслуживать, в нём не будет никакой ценности? — Я так не думаю! — повысила голос. Ей показалось, на неё нападают, хотя на самом деле ничего подобного не происходило. Мечислав говорил вполне спокойно и без давления. Просто она чувствовала себя в опасности. Островский глянул на стакан в её руках. — Тебе пары глотков достаточно, чтобы в машину-убийцу обратиться? Девушка снова отвернулась. Пригубила. Мич выдержал короткую паузу, после чего продолжил: — То есть, эта позиция касается только тебя? — Всё-таки сигарету зажёг и, затянувшись, выдохнул через ноздри никотин. — Тебя не за что любить, Ева? У Романовой больно застучало сердце. Она ссутулилась, голову опустив пониже, и попыталась вернуть разговор в былое русло: — Речь о тебе и Дане… Мечислав, облокотившись на колени, курил, смотря ей в затылок, и в итоге не удержался от колкости: — Если тебя так беспокоит, что меня никто по головке не гладит, погладь сама. Обслуживай. — Ни к чему он не принуждал, просто хотел над ней подтрунить. Но Ева отнеслась к его словам серьёзно и задумалась: физический контакт — это ведь их язык общения, в этом нет ничего странного, верно? Если она намеревалась с ним дружить, значит… надо… ну… У неё руки с новой силой задрожали, а лицо залилось краской. В этом… ничего… нет… К тому же, он Полину трогает, Полина трогает его. Он Февронию трогает, Феврония трогает его. И Юру трогает. А Юра — его. Он только... Замерла, кое-что осознав. Он только меня особо не трогает. Еле оторвала одну ладонь от стакана. Пальцы одеревенели. Покосилась на Мича, который курил, отвернувшись, чтобы в её сторону не дымить, и медленно поднесла руку к его волосам, но не успела коснуться. Островский волшебным образом ощутил, как кто-то в его поле проник, и резко повернул голову, сначала удивлённо посмотрев на ладонь, затем на Романову, которая от волнения была готова снова кулаком себе по лицу заехать. — Я пошутил... — прошептал с тревогой и не смог её как следует проанализировать. Ева, вспыхнув как спичка, со всех сил хлопнула его по руке, в которой он держал сигарету, и, поморщившись, отвела ладонь к груди, натирая обожжённый участок кожи. Мич с растерянным видом глянул на свои пальцы, потом на дымящуюся сигарету возле ног и вновь шепнул: — Что ты… Романова его в плечо пихнула и, тяжело дыша, села ровно. Вперила взгляд. Обиженный и сердитый. А дело в том, что ей действительно показалось хорошей идеей попробовать установить с ним физический контакт. Ей захотелось его тронуть, через себя переступить и над волнением своим поработать, а он... блин... шутит... С этим не шутят! Островский не знал, как реагировать, и решил, что шуткой сгладит углы: — Уже не боишься, что я тебя ударить могу? Девушка его опять толкнула, посильнее, и тихо ахнула, принявшись тереть запястье. Так, ладно, он не понимал, что она хотела ему сообщить. — Харе. А то сломаешься. — Рассматривал её тонкие руки. — Хотя… ты к себе так относишься паршиво, наверное, тебе плевать, как себя ломать. — С важным видом поднял указательный палец к лицу. — Просто держу в курсе: лупить себя — это примитивно и безвкусно. Внеси в это говно разнообразие. Ева как сова голову наклонила к плечу, перестав массировать кисть. Интерес в её больших застывших глазах Мича слегка взбудоражил. — Ну, знаешь... — Он пытался рассуждать витиевато. — Боль может граничить с удовольствием, а удовольствие — с болью. — М? — Похлопала глазками. — Не понимаешь, о чём я? Мотнула головой и внимательно так смотрела. Ещё бы! Речь ведь о самоистязании. — Не верю, — шепнула. — Не верю, что ты себе больно делаешь. — Не обязательно добиваться тупой боли, чтобы снять напряжение. — Она реально не понимает? Окей, это даже весело. — В следующий раз, когда тебе совсем херово будет, приходи. Я объясню. — Усмехнулся устало. — И даже покажу, если попросишь. А что, собственно, такого? Тимофею можно допускать подобные шуточки, а ему — нет? Но почему-то до неё не дошло... — Странный ты сегодня... — подытожила Ева, разглядывая его лицо. — Что тебя мучает? — Ничего, что было бы достойно чужого внимания. Девушка нахмурилась. Что опять не так сказал? — Ясно. — Её задело, что он не хотел делиться личным, хотя от неё требовал честности. — Пойду. — Поднялась и качнулась, схватившись за лоб. В голову ударил алкоголь. Мич схватил девушку за рукав кофты, помогая вернуться в былое положение. — Всё? Повело? Ева выронила стакан, обеими ладонями накрыв лицо. Островский поднялся, продолжая придерживать её и не забывать о том, что лучше касаться именно ткани. Вдруг излишний физический контакт окончательно обратит её обратно в статую? — Не закрывай глаза. Романова, вздохнув, потёрла веки и принялась пальцы свои рассматривать. Дрожат. — Дана переборщила? — Нет. Я просто давно не ела. Красная тряпка мелькнула перед глазами Мича. Изменений в выражении его лица Ева бы сейчас не уловила, а они были и весьма очевидные. — Почему? — спросил ровно. — Нет аппетита. — Тебе надо есть. Хочешь совсем с моих радаров исчезнуть? Её желание его оттолкнуть обратилось в слова. — Да. — Исподлобья посмотрела. — Хочу. Молчание повисло необычного характера. Прежде подобного между ними не наблюдалось. Романова не стала поднимать стакан. Направилась к двери в бар. Островский же остался неподвижен. В стену пялился. — Это тоже была шутка? — Ева, коснувшись ручки, посмотрела на него искоса. Мич медленно перевёл взгляд на неё. — Я могу к тебе обращаться, если мне плохо? — Ну мы же друзья, — произнёс с давлением, сам не понял, как так вышло... — Друзья? И её тон звучал странно. Мечислав, испытав раздражение, процедил: — Да. — Тогда не ври мне, — бросила с пренебрежением и, отвернувшись, нырнула в зал. Островский потоптался на месте и, скользнув ладонью по лицу, новую сигарету в рот сунул, но через секунду её агрессивно выдернул и бросил на землю, размазав ногой. Осадочек внутри остался непонятный.
