Глава 30
28 февраля 2025 г., 18:18
Медленно сгорала
Утро вторника у Даны пропитался ароматом кофе, и в первый момент после пробуждения она никак не могла понять, почему запах был настолько сильным, а потом, вспомнив про Февронию, засуетилась, завертелась на кровати в поисках девчонки, которой в комнате не оказалось. Разволновавшись не на шутку, Волкова в трусах и майке выскочила в коридор и, проверив ванную, пошлёпала вниз в зал, где застала потеряшку в компании Ларисы. Последняя учила Успенскую пользоваться гейзерной кофеваркой. Выдохнув, Дана медленно подошла к барному столу. — Доброе утро! — Феврония, путаясь в своих распущенных длиннющих волосах, пыталась уследить за яичницей на плите и приготовить кофе. Её сосредоточенный вид вызывал улыбку. — Утро. — Дана сложила руки на груди, глянув на Ларису. — Припахать её решила? — А что? — Женщина, удивительно, не курила. — Может, я всё-таки решусь открыть ещё одно кафе. Пусть учится готовить кофе и печь кексы. У Февронии глаза заблестели. — Я хочу печь кексы. — Отлично. — Лара призадумалась: — Где-то у меня должны были лежать книги... — Все давно в интернете инфу ищут. Лариса отмахнулась от дочери и отправилась наверх, чтобы найти рецепты, по которым готовила ещё её бабушка. — Старпёрка... — Волкова потянулась руками к потолку и громко зевнула. — Я сама приготовила. Хочешь? — Успенская указала пальцем на яичницу. — Я никогда сама не готовила. — Хочу. Ток штанцы натяну. В целом, под надзором Лары сложно было испортить завтрак. Прикончив яичницу, с кружкой кофе в руке и пинком под зад в виде сообщения от Мича, Дана помчалась в комнату, быстренько переоделась, а затем уселась за стол, чтобы накраситься. Чувствовала она себя получше, тошнота прошла, но слабость всё ещё беспокоила. Видимо, что-то осеннее подхватила. Пока девушка выводила стрелки, ей пришло сообщение от Юры. «Всё нормально?» «Йеееессс. Она бодра и весела. Лара за ней присмотрит». За спиной послышались шаги. Волкова отложила телефон и вернулась к макияжу, когда в комнату заглянула Феврония. Постояла молча на пороге, потом нерешительно подобралась поближе и потопталась сбоку, наблюдая за тем, как жар-птица немного размазывает пальцами стрелки. — Дана. — М? — А давай... — замялась, потупив взгляд в пол. Волкова провела тёмно-бордовой помадой по губам и, взбивая жёсткие волосы, повернулась к девушке. — Ну? Успенская, нервно теребя кончик косы, заявила о своём желании: — Я хочу подстричься. Первой мыслью выступила необходимость обсуждения этой затеи с Юрой или Евой, но в следующую секунду Волкова осеклась, осознав, как в действительности странно все они относились к Февронии. Неудивительно, что она в итоге стала злиться. — Круто. — Идею поддержала. Хоть волосы у Успенской были длинные, но, увы, тонкие. Не коса, а крысиный хвостик. В таком случае, обычно девушки убирают длину — и волосам, которые не получают надлежащего ухода и питания, становится проще, у некоторых даже объём увеличивается. — На самом деле, — Феврония призналась, — мне никогда не было комфортно с такими волосами. Но мама говорила, что до восемнадцати лет мои волосы — её волосы. А потом я могу делать, что хочу. Но я об этом как-то забыла. А теперь вспомнила. Мне кажется, мама и сейчас бы не разрешила стричься. — Ты вообще никогда не стриглась? — Тайком. Когда в огороде работала. Садовыми ножницами. Но совсем немного. — Почему она запрещала? — Потому что длинные волосы — это женская красота. — Девушка, кончиками потирая ключицы, взглядом уплыла в сторону. — Знаешь, в какой-то момент мне начало казаться, что волосы — это всё, чем я могу гордиться, и отрезать их будет опрометчиво. Будто ничего другого красивого во мне нет. Просто мама только про волосы постоянно и говорила. Наверное, я поэтому так думала. — Ну не знаю... — Дана недоумевала. — У тебя внешность очень необычная. — И, раз упомянули её маму, поинтересовалась: — Домой ты не хочешь возвращаться? — Феврония качнула головой. — Знаешь, по-моему, самое время из гнезда вывалиться. Успенская улыбнулась немного смущённо. — Я ненадолго. Мы с Марком в Москву поедем и... — Моргнула. Дана в напряжении замерла, наблюдая за выражением её лица. Судя по всему, в голове у неё происходил какой-то процесс, итог которого она раскрывать не стала, как и продолжать свою фразу. Вместо этого воскликнула: — И покрасить! Хочу ещё покрасить. — Давай я с пар приду. Сходим в магаз, купим краску. Ты пока реши, в какой цвет хочешь. — Розовый! Волкова заулыбалась. Кажется, у Февронии наступил переходный период. Лучше поздно, чем никогда. — Розовый — так розовый. — Протянула ей вишнёвую помаду. Успенская покрутила её пальчиками, потом к зеркалу наклонилась и, накрасив губы, застыла на мгновение, после чего с румянцем на щеках прошептала: — Я как проститутка... — И сколько же было восторга в её глазах — не описать. Дана расхохоталась, пообещав, что вечером они попробуют подобрать ей повседневный макияж. — Ты спишь? Ева оторвала взгляд от стола. Нависшая над ней Полина её внимательно рассматривала, находя всё больше причин для волнения: — Ты бледная. Месячные, что ли? Романова мотнула головой. — Нет. Спала плохо. — Опять бессонница? — Наверное. — Сон у неё и правда был беспокойный, но проблема заключалась всё-таки не в нём. От слабости Ева ходила немного взмокшая и постоянно всё роняла из рук, а окружение воспринимала не чётко, словно находилась в мыльном пузыре, который в дополнение ко всему удерживал её тело в состоянии невесомости. Лёгкая, как пёрышко. Неощутимая. В столовую зашли Юра с Мичем и Даной. — Да неужели. — Лебедева сегодня была раздражённой. — Почему так долго? — И тебе добрый дэн. — Волкова плюхнулась на стул, под ноги бросив рюкзак. — Привет, — Мечислав обратился к Полине, а после уже посмотрел на Еву. Романова глаза опустила. Её снова мучили сомнения, касающиеся их общения, а осадок после того разговора подводил её к мысли о том, что он, наверное, теперь её недолюбливает. Опыт отношения с родителями заставлял её верить, что одного проступка достаточно, дабы перечеркнуть всё хорошее мнение о себе. — Идём за едой. — Поли поскакала в толпу к раздаче. Юра последовал за ней. Островский, прежде чем пойти, всё же отдельное внимание Еве уделил, не понимая, чего она его игнорирует: — Привет. — Привет. — Девушка взгляд не подняла. В его голосе она расслышала нотки раздражения, но на самом деле таковые отсутствовали. Ей вновь начинало казаться, что её терпят и видеть не хотят, потому что она позволила себе лишнее. Неудобная. Мечислав решил её не трогать. Не хотела говорить — ладно. Может, позже раздуплится. — Держи. — Рядом возникла Поли и поставила перед Романовой тарелку макарон с сыром. Ева отреагировала необдуманно: — Я не голодна. Лебедева, уперев руки в бока, спросила недовольно: — Ты вообще что-нибудь ела сегодня? — Дома. — Ложь. — Это было сколько часов назад? — Полин, — шёпотом взмолилась Романова. — Как хочешь. — Подруга махнула ладонями. — Пойду за соком. — Направилась к автоматам с напитками. — А я буду. — Дана отобрала тарелку и с аппетитом принялась жевать. Мич, рукой опираясь на край стола, косился в макушку Евы. — Ты заболела? — поинтересовался аккуратно. — Нет. — Может, хотя бы компот? Волкова тихо вздохнула. Романова нахмурилась. — Я не хочу. — Печенье? — Мечислав. Я не голодна. — Уставилась на него. Он — в ответ. Но недолго сумела продержаться и снова взгляд отвела. Дана посмотрела на Островского, который продолжал вниманием сверлить лицо Евы, и откашлялась: — А можешь мне сок купить? Мич на неё покосился с прищуром, потому что понял, что она делает, но сопротивляться не стал — отправился выполнять поручение, а Волкова тем временем к Романовой наклонилась и извиняющимся тоном зашептала: — Не бесись. Этот прикол можно контролировать. Ева с отстранённым видом пробормотала: — Прикол? — У него пунктик какой-то. Всех пытается накормить. — Почему так? — Не знаю. — Дана говорила с набитым ртом. — Боря предполагает, это потому, что в детстве он голодал. Однажды я решила похудеть и перестала есть. Он тогда ваще с катушек слетел. — Кто? — Откуда-то возник Юра с подносом. — Я про Мича и его страх голодной смерти. — Волкова изобразила суровость и указала на Еву вилкой. — Если ты не ешь, значит, с тобой что-то не так. Хуже. Если ты не ешь, ты обязательно вот-вот умрёшь. Или с тобой просто произойдёт какое-то несчастье. — И пальцами заиграла возле висков девушки. — Бу-га-га. Романова чуть наклонила голову, с непониманием встретив новую информацию, а затем, пока ребята обедали и общались, погрязла в нелепых раздумьях: «Неужели, правда обо мне беспокоится? Странный он…» Они рассмеялись. Дана и Мич рассказывали о том, как однажды забрались в заброшенный дом, а потом убегали от группы наркоманов. Ева не прислушивалась, её больше интересовала Полина, которая, подперев ладошками щёки, влюблёнными глазами смотрела на Островского и мило улыбалась. Волкова волосы парня взъерошила, а Лебедева их попыталась пригладить. Внутри поселилось неприятное чувство, заставившее нахмуриться и отвернуться к окну. Пусть о Полине беспокоится, а меня не трогает. Кружок Артём сегодня тоже отменил, конкретных планов ни у кого не имелось, поэтому, застав у ворот колледжа Февронию, все кроме Даны удивились, а потом без лишних раздумий согласились отправиться в магазин за краской, по пути захватив Тимофея и Борю. Последний, правда, хотел пойти поиграть в футбол, но в чате согласились выйти все, кроме Зои, а её согласия он ждал больше всего. Обычно девушка была довольно говорлива в беседе, но тут молчала уже пару дней. И на его сообщение тоже не отвечала, хотя просмотрела. Пока ребята общались, обсуждая желание Февронии покраситься, Боря без конца проверял беседу и поймал себя на чувстве, возникновение которого ничего хорошего для него не знаменовало. Кажется, он начинал переживать. Ну а какого хрена она в молчанку играет? — А почему именно розовый? — Юра плохо спал этой ночью, волновался, что их с Февронией дружба под угрозой, но сегодня она уже была спокойной и за ручку с ним шагала. — Я люблю этот цвет. Полина удивилась: — Не знала… Не припомню хотя бы одну розовую вещь в твоём гардеробе. — Мама не разрешала носить. Надо быть скромнее. Они зашли в небольшой магазин, которые местные величали торговым центром, и отправились на поиски отдела «красоты». Ева шла за спинами остальных не потому, что вновь хотела от них отделиться и побыть в уединении, просто она ноги еле волочила. Головная боль замучила, от бессилия отяжелело дыхание. По ощущениям, её тело обратилось в мешок, набитый песком, стало неповоротливым и неподъёмным. Может быть, ей хотелось бы влиться в разговор, но даже язык шевелился с трудом, да и информацию мозг обрабатывал с незавидной медлительностью. Боря, отвлёкшись от телефона, на Еву оглянулся и, сбавив шаг, уточнил, не рассчитывая получить честный ответ: — Чё тихая? — Устала очень. Семинар был. — Почти правда. На семинаре она в итоге не смогла нормально выступить и получила соответствующую оценку. — А я тоже хочу, — вдруг заявил Юра. — Розовую прядку. — И я хочу. — Дана вообще была за любой кипиш. — Тогда надо ещё осветлить… — Они вошли в отдел, и девушка осмотрелась. — Ща... Успенская пришла в восторг: — А давайте все сделаем? — Круто! — Полина остановилась напротив зеркала и принялась себя осматривать. — Я хочу спереди прядь розовую. А может две. По бокам. Жуков со смешком к парням обратился: — А вы не в нашем кружке? — Если только сзади. — Мечислав заговорил спокойно, да и выглядел так, словно всерьёз раздумывал над предложением. — Однажды Дана мне прядь делала… Ходил потом с желтизной. Так что в этот раз чтобы видно не было. — Для него подобное диковинкой не являлось. Волкова любила что-нибудь учудить с его волосами. Счастье Февронии было понятно только ей — через согласие ребят она сумела ощутить общность, принадлежность к группе. И это её чрезвычайно радовало. — Идём. — Она Островского за руку ухватила и повела за Даной. В локоть другой его руки вцепилась Полина. Ева вздохнула тихо и с оставшимися ребятами решила подождать у входа. — А ты? — Юра не унимался, рассчитывая как следует поприставать к Тимофею. — Знаешь, обойдусь… — Он намерения Жукова понял сразу и готовился к последующим атакам. — А я сделаю. Удивлённые взгляды скрестились на Боре. А тот, смотря куда-то перед собой, неожиданно усмехнулся, предвидя реакцию отца на чёртову розовую прядь. Прямая провокация. И очевидный протест. Дроздов смотрел на друга с восхищением. — Это будет легендарно... Приобретя всё необходимое, ребята ввалились в бар и подняли шум. Лариса, конечно, пришла в лёгкое недоумение, когда в какой-то момент с первого этажа послышалась музыка. Голоса и суета вынудили её спуститься, усесться в мягкое кресло и, закурив, наблюдать за происходящей вакханалией с журналом финансового учёта в руках. Работа работой, а энергичная молодёжь её интересовала куда больше. Дана с Полиной вооружились перчатками и кисточками. Феврония помыла голову, немного высушила и уселась на высокий стул, под которым расстелили газету. После недолгих обсуждений, подстригли, сойдясь на оптимальной длине. Теперь волосы не свисали до колен, а доставали до низа лопаток. Успенская никак не могла выразить, что испытывает, и постоянно просила Юру сфотографировать, как лежат волосы на спине. — Кстати. — Феврония без конца ёрзала, что мешало равнять ей кончики. — Мне Саша сказал, что я могу документы забрать. — Кто такой Саша? — не понял Жуков. — Чёрт один. — А. Ну. — Парень забил, видимо, очередной плод воображения. — Давай сходим. Заодно вещи заберём. Ты только не переживай, мы… — Я не боюсь, мама меня не сможет забрать. — Девушка разглядывала свои обрезанные волосы на газете. — Мне уже восемнадцать. После Дана увела её в ванную, где нанесла краску, а Полина тем временем приказала парням готовиться и занимать очередь. Боря и Мич сошлись на том, что лучше сделают сзади, немного скрытую под волосами прядку, а Юра, несмотря на попытки его отговорить, требовал покрасить у виска, чтобы можно было за ухо зачёсывать. — Ты же понимаешь, к чему это привести может? — Тимофей, сидя на высоком стуле, наблюдал за тем, как Полина выкрашивала осветлённую рыжую прядь. Жуков в ответ усмехнулся: — Переживаешь? Дроздов глаза закатил и повернулся к залу, облокотившись на барный стол за спиной. — Ничего, — Лебедева вздохнула, — пару раз поколотят — сразу издеваться перестанешь над теми, кто волнуется за тебя. — Эт ты, што ль, волнуешься? — с раздражением поинтересовался Юра. Полина на него с презрением покосилась. — На тебя не насрать только Еве и Февронии. Я за них переживаю. — Оставила его и направилась к Боре с Мичем, которые ждали своей очереди на диване с Ларисой. Жуков решил на её слова не реагировать и, сжимая стул между ног, раскачивался из стороны в сторону. Тимофей к нему взглядом вернулся. — Ты же реально провоцируешь, — выразил согласие с Лебедевой. — Как ребёнок. Юра с важным видом поднял ладонь, призывая Дроздова замолкнуть, после чего ею повозился в волосах и вдруг палец поднёс к его щеке. Сверкнул разряд — по коже ударил ток. Тимофей дёрнулся и, морщась, по запястью Жукова шлёпнул. — Ясно. А Юра сидел довольный и весело улыбался, из-за чего Дроздов его в плечо пихнул, обронив сердито: — Придурок. Но настроение у Пугала только летело вверх. Просто забавно было наблюдать, как Тим с ним тут торчал и бубнил свои старпёрские предупреждения вместо того, чтобы к друзьям пойти. Пока Полина красила ребят, Лариса воспользовалась отсутствием дочери: — Она продолжает по ночам шастать. Может, присутствие Февронии дома подержит. — Может… — Мич не был уверен. Обычно Волкову ничего не останавливало. — В поликлинику так и не сходила? — Сергеев вспомнил, что совсем недавно подруга мучилась от странного недуга. — Нет. Лебедева бросила взгляд на Еву. Та сидела в другом углу зала и занималась подготовкой к семинару, выступление на котором сегодня провалила. Ей предстояла пересдача, поэтому никто к ней не приставал, но на самом деле Романова в конспекты свои не вчитывалась. Она вообще ничего не делала. Тонкая струйка воды тихо шумела, разбиваясь о дно раковины. В ванной горел свет, но Еве казалось, что в помещении довольно мрачно. Тяжесть наваливалась на глаза, веки она щурила, с трудом фокусируя внимание на внешних объектах, вытирала влажную прядь. Оттенок получился приглушённый, будто пыльный, потому что осветлять она не решилась. Подняла взгляд на зеркало и, прикрыв глаза, качнулась, спиной ударившись о стоящую позади стиральную машинку, за которую ухватилась, выронив полотенце. Поверхностное дыхание раздирало горло, пятнами было усеяно всё вокруг. Ещё немного — и она ухнула бы в черноту. Отнеслась ли с заботой к своему состоянию? Нет. Просто вернулась в былое положение и пошла на выход. Полотенце поднять не решилась. В зале все окружили светящуюся от восторга Февронию, которой Дана сушила волосы феном. Оттенок её волос, на зависть, получился нежным, даже слегка пастельным. Девушка довольно раскачивала ножками, изучая своё отражения в зеркале, и повторяла без конца: — Ну я... вау. И не поспоришь. Ей очень к лицу. Особенно в сочетании с зелёными глазами. У Бори и Мича цвет вышел не такой заметный, но на свету можно было разглядеть розовый, скорее даже, вишнёвый перелив. Это Сергеева повеселило и вынудило вспомнить о Зое. А Дана с Юрой и Полиной ходили теперь с яркими розовыми прядками. — Придурок... — сложив руки на груди, в который раз вторил Тимофей, наблюдая за беспечным Жуковым, а тот с угрозой принялся ладонь о волосы тереть, чтобы снова ударить парня током. Лариса, покуривая, сидела рядом на стуле и любовалась: — Ну красавцы. Юра протянул указательный палец. Тим увернулся, из-за чего налетел на Еву (видимо, это его личное проклятие). Романова столкновения не пережила и, тронув ладонью лоб, вновь оступилась, благо как раз Дроздов к ней обернулся, дабы извиниться, но вместо этого воскликнул: — Ух-ты! — Подхватил за талию и прижал к себе, помогая держаться на ногах. — Смотри, куда прёшь! — Юра подругу за локоть взял, с волнением наблюдая за тем, как она пытается голову приподнять, но почему-то ей то не удаётся. А ещё ладонью губы закрывает. — Я же не специально. — Тимофей хотел было Еву отпустить, но стоило ослабить хватку, её ноги подкосились. — Что с тобой? — Жуков пытался в глаза ей заглянуть. — Ударилась? — Нормально, — совсем тихо прошептала, страдая от поплывшего зрения. Сердце забилось неощутимо. — Чё такое? — Боря встал рядом, за ним пришла Полина и глядела на подругу то ли раздражённо, то ли встревоженно. — Посадите её, наконец, — отдала приказ Лариса. — Облупили со всех сторон. Дана, отложив фен, на Мечислава посмотрела. Тот, уставившись в пол, барабанил пальцами по столу. Сгорая от стыда, Ева не без помощи доплелась до дивана и села. — Напугала. — Феврония, подобно Юре, пыталась зрительный контакт с ней наладить, но Романова голову опускала ниже и в ладонь продолжала дышать. — Что с тобой? — Юра упёр руки в бока. — Ты чего такая бледная? — Всё нормально. Лебедева не выдержала: — Она не ест! Поэтому в обмороки падает. — А зачем ей худеть? — не поняла Успенская. Впрочем, никто не понял. — Так ща мы тя накормим. — Волкова хлопнула в ладони и пошла к холодильнику. — Не надо тебе худеть, ты чё, мать! Боря изогнул брови, наблюдая за тем, как тряслись руки Романовой, и сел рядом на диван, предложив: — Давай хотя бы йогурт? — Всё-таки, не похоже, что дело в осознанном отказе от еды. Это же Ева. С ней всегда всё не просто. То, как все вокруг неё крутились, усиливало чувство вины. Стыдливо пряча глаза, Еве пришлось принять бутылочку йогурта, но от запаха её замутило сильнее, правда, и в этот раз она не прислушалась к себе, ведь важнее было доставить комфорт другим, а значит, делать то, что требовали, значит, пить. Глотнула. Полина никак не могла преодолеть раздражение. То, как все вертелись вокруг Романовой, приносило ей дискомфорт, обдумать который она не была в состоянии, потому что одновременно с ревностью испытывала беспокойство за её здоровье. А ревновала она внимание, которое остальные уделяли не ей. Лебедева теряла ощущение власти, теряла чувство собственной значимости. Не была главной героиней. И это вызывало тревогу, подталкивая её к тому, о чём потом она будет сожалеть. Полина, нервно переминаясь, прошептала сердито: — Ты как будто специально внимание привлекаешь. ...Ждала. Обливаясь ледяным потом. Бледнея от страха. Лицо и руки покрывались красными пятнами в ответ на невиданных размеров стресс, который детский организм не мог перенести без последствий. Ждала. Дрожа всем телом. Холодея. Кончики пальцев никак не могла согреть, хотя старательно растирала ладони. И ноги замёрзли. А на дворе была тёплая весна. Ждала. Волнуясь. Первым с кухни вышел брат. Мама доедала ужин. Вышел отец. Мама отошла к раковине с тарелкой. У Евы от страха голова кружилась и с дыханием проблемы возникли. Кожа стала такой липкой как у болотной лягушки. Она переживала так сильно, что сердце выбивало грудную клетку изнутри, боль распространяя по рёбрам и вынуждая сутулиться. Мама поможет. Мама мне поможет. — Мам. — Ева подошла к ней, продолжая разминать пальцы, глядела в пол. Ей было тяжело. Но мама поможет. Она же мама. — Да? — Женщина намыливала посуду. — Мне… почему-то в последнее время нехорошо. — Слова встревали в глотке. Та сдавливала каждый звук, не желая выпускать его наружу. — Что-то болит? Мама поймёт. Я же её понимаю. Я ей пытаюсь помочь. И меня мама поймёт. Она поможет. Она же мама. — Нет. — Ева боялась глаза поднять. — Мне почему-то постоянно грустно. Ничего не интересно. Ничего меня не радует. — Уныние — это грех. Исповедуйся. Сглотнула. Как такое сказать? Как она отреагирует? Не бойся. Она же твоя мама. Она поможет. — Мам, я… — Девочка сминала пальцы до хруста. — Почему-то думаю о смерти. Женщина чуть бровями двинула, пока тарелки вытирала. — Мне… — Отдышка мешала говорить, — как будто мне хочется себя убить. Я не понимаю, что со мной. Помоги, пожалуйста. Я не понимаю, почему мне так плохо. Женщина глаза вытаращила на неё. — Как тебе вообще в голову это пришло? — голос задрожал. Какие эмоции она испытывала — тяжело было разобрать. — Ева, как ты смеешь со мной об этом говорить? У девочки взгляд наполнился стыдом и больше не пытался взмахнуть выше. — Знаешь, сколько бедных, смертельно больных людей на Земле? Знаешь, как живут люди в Африке? А ты — не в самом бедственном положении. У тебя есть крыша над головой. И еда. И одевают тебя. Дрожь усилилась. Потливость усилилась. Мам, помоги. — И ты мне это говоришь? Ты совсем о моих чувствах не думаешь? Ева испуганно промямлила: — Я думаю… — Тогда не говори со мной об этом. Глухо стало и невыносимо. Что-то внутри рухнуло, казалось, сам дух упал в ноги. Рассудок накрыло дымкой, а в груди стало пусто, словно кожа отсохла и треснула как гранит, осыпалась, оставив открытой бездонную дыру. — Что за напряжение? — На кухню вернулся отец. — Представляешь, что удумала? Паника заблестела в глазах. Нет. Нет. Нет. Не надо. — Говорит, убить себя хочет. НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ Вымотанный на работе мужчина с хмурым видом отмахнулся: — Забей. Она же ребёнок. Специально внимание привлекает. Тошнота перестала быть чувством. Ева содрогнулась: страдая от спазма в желудке и глотке, её организм выдавил из себя всё полученное, заодно в ход пошёл желудочный сок. — Блядь. — Боря успел отойти, но в следующую секунду на диван коленом встал и попытался придержать её волосы. Она не понимала, что ощущает. Но это был предел. Она больше не могла терпеть. Ей было невыносимо плохо. На глазах выступили слёзы. Она так выжата. Исчезните все! И сама исчезни! Немедленно! Это даже не ненависть. Это ничто. И она ничто. И всё вокруг ничто. Помогите. Я больше не могу. В ушах зазвенело. Дана побежала за тазиком и тряпкой, Мечислав взял влажные салфетки и протянул парочку Боре, который испачкал немного руки. Убедившись, что тошнота прекратилась, Сергеев направился к раковине. Приятного, конечно, мало, но она же не виновата. Юра не знал, что и думать, поэтому просто глядел в затылок Романовой, которая грязными пальцами накрывала уши и тряслась так, словно искупалась в реке на морозе. Волосы убрать не пыталась, пусть скрывают лицо. Мечислав на бездействующего Жукова посмотрел и сам присел рядом с Евой, немного сомневаясь в том, надо ли её сейчас трогать. Выглядела она не просто плохо, а именно жутко. Как труп. И выражение лица у неё было довольно пугающее, словно она переживала сильный шок. Ладно, попробует. — Господи! — Полина не понимала, как иначе донести до подруги тревогу. — Ну что с тобой в последнее время?! Крик — форма общения в её семье, способ выразить беспокойство, который семейству Жуковых не характерен, потому парень неправильно интерпретировал её тон и отреагировал вспышкой гнева: — Заткнись! Чё ты доебалась?! — Шагнул к ней, отчего Тим резко его за плечи перехватил и дёрнул обратно. — Ты чё? — Отъебись! — Жуков попытался извернуться, вырваться, но Дроздов не отпускал, а Островский тем временем салфетками аккуратно по ладоням Евы начал водить. Она от него отвернулась, пряча красные от застывших слёз глаза. — Успокойся. — Тимофей даже побаивался Юру отпускать. Он выглядел так, словно мог на Полину броситься. Настолько они, оказывается, друг друга не терпели? — Я переживаю, а она есть не хочет! — Лебедева указала на виновницу. — Она сама себя доводит! Намеренно! — Дай ладошку, — Мич шепнул, пальцами мягко зачесав ей за ухо выбившуюся розовую прядь. Романова от него вовсе спряталась, накрыв руками лицо, и сипло всхлипнула. Сгорала от стыда. Сгорала от омерзения. Сгорала, желая обратиться в прах. — Она же не идиотка — пытаться себя голодом морить! — Жуков ещё раз попробовал подойти к Полине. Тим его притянул обратно. — Блядь! Отъебись! — Это именно то, что она делает! Раскрой глаза, придурок! — И, не зная, как ещё больно уколоть, плюнула: — Пидор! Дана замерла с тазиком в руках. Боря обернулся, намыленные ладони удерживая над раковиной. Феврония с грустью взгляд опустила. Мич глаза на Лебедеву поднял. А Тимофей покрепче сжал плечи Пугала. Одна Лариса сохранила высокопарное спокойствие. Тишина повисла многозначительная. Но в этот раз вина не посетила Полину. В ней клубилось много личных переживаний, которые усилились из-за Евы, а Юра только подлил масло в давно вспыхнувший костёр раздора. — Не ругайтесь, пожалуйста... — тихо взмолилась Успенская. Юра, сдавливая кулаки, дёрнул руки. — Пусти. — Сделал шаг к дивану и ещё раз агрессию на Тимофея выплеснул. — Пусти, блядь! Дроздов ладони поднял и отступил от него. Жуков подошёл к Еве, взял за локти и потянул на себя, заставив подняться. Мечислав не одобрил затею: — Куда? — Встал следом. — Пусть посидит. — Но физически препятствовать не решился, потому что заметил, как Романова сама к Юре прижалась. Наверное, хотела уйти. — Домой пойдём. — Жуков стрельнул злым взглядом в Полину. — А ты — иди нахуй! Лебедева открыла рот, но вмешался Боря, неожиданно оказавшийся совсем близко. — Всё. Остынь. — Она специально это делает! Теперь опять Ева виновата? — Хватит. У всех есть проблемы с питанием. — Дана набрала в стакан воды, чтобы Романова хотя бы рот ополоснула. — Ты слишком резко реагируешь. — Не говори так, будто знаешь её. Ничего вы не понимаете! Полина знала прошлую Еву, и то, что с ней происходило последние восемь лет, — это именно намеренное разрушение. Мечислав сдержался и ничего не высказал. Свой рюкзак подхватил, рюкзаки Юры и Евы взял, после чего дверь перед ними открыл. Дана заторопилась следом на улицу, где попросила Жукова всё-таки притормозить и дать подруге промыть рот и лицо вытереть салфетками. Пока Ева дрожащими руками справлялась с задачей, Юра натянул рюкзак и хотел забрать вещи Романовой, но Мич не позволил, тем самым намекнув, что с ними пойдёт. Всё равно ему надо сегодня домой вернуться. На маму поглядеть, так сказать. Постояли немного, подышали. Тим вышел покурить, башку проветрить. За ним — Боря, который заодно мятную жвачку успел Еве передать, после чего они с Даной вернулись в бар, а эти трое отправились в дорогу. Два раза приходилось делать остановку. Еву тошнило. После второго приступа, она уже сама еле передвигалась, поэтому Жуков её поддерживал. Не сразу, но Мич понял, что идут они в сторону дома Юры, и решил всё равно пройтись, хотя тревога о состоянии матери нарастала с каждой минутой — цикл снова запускался. У подъезда Островский протянул Жукову рюкзак, но Юра его не взял и спросил почти с отцовской строгостью: — Ты куда? Мечислава его тон заставил улыбнуться. — Домой надо. — Успеешь ещё. Идём.
