Глава 31
7 марта 2025 г., 11:18
И в один миг сгорела
«Чёт тихо…» — Дроздов сидел на корточках, поясницей прижимаясь к каменной стене заведения, и курил, листая чаты с друзьями. Лана молчала. Уму непостижимо. Обычно она донимала несколько раз в день, а тут — ничего. «Лана в отлёте?» — Написал Цыку, боясь, что тот тоже будет играть в молчанку, но минуты не прошло, как прилетел от него ответ: «Да. Придёшь сёдня?» «Чёнидь купить?» «Нет. Просто приходи, харе шляться». Тим усмехнулся, зажав зубами сигарету, отправил смайлик, а двери зала тем временем скрипнули, выпустив на улицу Полину с Борей. С наступлением вечера похолодало значительно. Октябрь. Скоро тепла в воздухе не останется, скоро серость и грязь овладеют окрестностями, заодно тоской наполнится сердце. И дожди замучают. Бесконечные дожди. Тимофей встал и перегородил дорогу Лебедевой, на которую секунды три глядел, после чего указал сигаретой. — Ещё раз хуйню такую выкинешь, я те в рот земли напихаю, — прозвучало без открытой угрозы, но посыл все поняли. Да только Полина вскинула голову и хмыкнула. — За собой следи. Это ты у нас главный по мордобою таких как он. Дроздов сощурился, глубоким вдохом наполнив рот никотином. Взгляд его Борю насторожил, потому он Лебедеву в плечо подтолкнул и с другом попрощался: — До завтра. Тим кивнул, с задумчивым видом уставившись в землю, и обернулся, когда снова зазвучал голос Полины. — Я уверена, они уже знают. — Девушка повернулась к нему, ступая спиной вперёд. — Вы просто врёте. Посмотрим, кто из нас первый пострадает. Кстати, если я тебя бешу, бери пацанов и ловите меня где-нибудь в переулках. Это же так работает? — Пошли. — Боря её снова пихнул, за что она на него огрызнулась: — Не надо меня провожать. — Нам в одну сторону, дура. Больше не останавливались. Тимофей смотрел им вслед. Оспорить укоренившееся мнение он не мог. Порой ему хотелось, чтобы Цык, Синий и Лана были однобокими, имеющими исключительно негативные стороны людьми. Тогда принятие решения не вызвало бы столько внутренних противоречий. Увы, эти ребята продолжали проявлять человеческие, вполне адекватные качества. Время от времени Цык вновь становился Сашей, Синий — Елисеем, а Лана — Светой. Правда их человечность распространялась только на «семью». Остальных они не жаловали. Если честно, иногда казалось, что они просто всего и всех боятся, поэтому нападают первыми, защищаются там, где опасности вовсе нет, и гавкают истерично, как перепуганные шавки. Тим замечал, что если проводил с ними больше двух дней, то что-то в себе утрачивал, уподоблялся, а потом Мич, Боря и Дана на него в недоумении смотрели, не узнавали, Тимофей даже пытался прекратить с ними общение, но ему слишком нравилась возможность существовать в другом, параллельном мире, благодаря которому самого себя он открывал с новых, совершенно разных сторон. Столько лет прошло. Дроздов потихоньку начинал жить, а Цык, Синий и Лана по-прежнему выживали. И самое опасное заключалось в том, что чем серьёзнее им представлялась угроза, тем безумнее идеи приходили в головы. А если Тимофей решится оборвать с ними связь? Как они это воспримут? Конечно, как угрозу. Всё же: он не хочет с ними расставаться или просто боится? Стоило Мечиславу порог квартиры переступить, как всевозможные тревоги остались где-то там, за дверью. Сонливость мягким одеялом накрыла сознание, тело расслабилось и мысли текли медленно, спокойно. Анна, завидев его, обрадовалась, но, заметив состояние Евы, на миг изменилась в лице, а затем снова улыбнулась и повела девушку в ванную. — А эт ни чё, что мы так поздно заявились? — Островский прошёл на кухню за Юрой. — Ток восемь, алло. — Жуков вымыл руки. Мич вторил за ним и, не зная, куда себя деть, присел на подоконник, а когда на пороге возникла Анна, резко встал. Его неловкость женщину рассмешила, но, дабы не смущать, никак не прокомментировала и обратилась к сыну: — Юрчик, присмотри за мясом пока. Жуков вылупился на сковороду, в которой скворчало масло с курицей. — Я не уверен, что смогу... — Я могу. — Мич был рад отыскать себе применение. — Славно. Заодно его научи. — Анна ускользнула, оставив ребят главными на кухне, что Юру совершенно не вдохновляло, но, когда он увидел, с какой уверенностью действовал Мечислав, испытал надежду, что ужин они не испортят. — Ты реально понимаешь в этом что-то? — Юра выглядывал из-за плеча Островского, который дорезал перец с луком, чтобы потом бросить к мясу. — А что тут понимать? — Он искренне посмеялся над Пугалом, отчего рыжее создание скривилось, передразнивая, и плюхнулось спиной на диванчик. В кармане телефон издал вибрацию. Юра лениво его вытащил и уставился в экран. Не без удивления, потому что ему написал Тимофей. «Как Ева?» Удерживая аппарат над лицом, Жуков почему-то долго раздумывал над ответом. «Дышит». — Хотел телефон убрать, но тот снова подал сигнал, поставив парня в тупик. «Ну и норм, чё панику развели». — А сразу следом: «Ты тоже хорош, бл, нахер орать начал». Вспетушившись, Юра застучал пальцами по буквам. «Ты в это ваще не лезь». «Чё дёрганный такой?» «Отъебись». «Ты чё как еблан себя ведёшь?» «Да чё ты докопался?» — Палец замер над кнопкой «отправить», а взгляд поднялся к потолку. На мгновение стало как-то зябко внутри по причине возникшего предположения. А-м, он чё, пытается узнать, как у меня дела? Или просто издевается? В любом случае, стёр сообщение. Написал новое, менее агрессивное: «Это естественное моё состояние». В руках Тимофея завибрировал телефон, а на губах мелькнула усмешка. Он лежал на кровати Даны и раздумывал, что мог бы на это ответить, но — нечего. Всё по факту. Не добавить, не убавить. В комнату зашла Дана, перед собой за плечи ведя Февронию. Она нанесла ей лёгкий макияж, уложила волосы и приодела (в своём стиле, конечно, но Успенская практически не противилась топику и джинсовой юбке выше колен). Дроздов, приподнявшись на локтях, окинул взглядом девчонку с головы до ног и присвистнул, чем вызвал на её лице румянец. — У меня есть парень! — запищала и в смущении спряталась за Волковой. — А сколько ещё будет. — Тимофей подскочил, принявшись за ней ходить вокруг Даны, чтобы рассмотреть получше. — Так. — Волкова обняла Февронию и отпихнула друга. — Оставь ребёнка в покое. — Давай сфоткаемся. Юре отправим. — Тим нашёл причину ему написать. То есть, поиграть на его нервах. Вот… — Давай, давай. — Феврония позабыла о стеснении и даже не смутилась, когда парень прижал её спиной к груди, свободной рукой приобняв под грудью. Дана тоже влезла в кадр и, подобно Успенской, показала пальцами корейские сердечки, после чего повела девушку к столу. — Щас потренируешься. Мне стрелки нарисуешь. Феврония сморщилась: — Глаза свои пожалей… Волкова поразилась, ухватив её за локти: — Это шо? Это была самоирония? Тим, слышал? Успенская, надув щёки, хлопнула её по рукам. Дроздов с улыбкой наблюдал за их перепалкой и ждал реакцию Юры, которая обязательно последует в эмоциональной форме, ведь фотографию он приправил сообщением: «Я подкачу к ней, ок?» Наконец, Жуков пришёл в себя: «Мать твою господи», «Руки убери!», «Я те их в жопу запихаю!» «В моей системе координат, я пихаю, Юр». «Не сомневался». — И спешно прилетело дальше: «Я тоже!» «Что тоже?» Секундная заминка. «Пихаю». Тим почему-то искренне рассмеялся, чем привлёк внимание Даны с Фев. Они удивлённо переглянулись и пожали плечами, вернувшись к своему занятию. «Ну да, Юр, ну да… Доминант, не иначе». Жуков поторопился вернуться к угрозам: «Не лапай её!» «Прямо ща тискаю». «Я не шучу». «Я тоже». — И задал вполне уместный вопрос: «Нахер те Рина? Смари, какая прелесть тут под носом». — Поднял взгляд на девушек, когда Дана попросила всё-таки прочесть молитву о здравии перед тем, как Феврония будет тыкать карандашом ей в глаз, за что получила по башке и рассмеялась. Улыбнулся. Телефон мигнул. «Ты себе льстишь». Уголки губ опустились. Взгляд стал тяжёлым. А меж рёбер заныла невралгия. Погасил экран. Разговор оборвался. Юра прыснул и прошептал: — Повержен? — Пролистнул вверх, обратно к фотографии, чтобы получше рассмотреть Февронию, правда, недолго задержался на ней вниманием. Скосил взгляд на Тима. — Чё разлёгся? — Мечислав постучал костяшками по столу. — Мясо помешай. — Йееесссссс. — Телефон откинул и как-то слишком нервно схватился за лопаточку, метнувшись к плите, чем вызвал у Мича растерянность. Тем временем в комнату сына Анна вернулась с салфетками. Ева сидела на краю кровати и трогала свои ладони. Голову не поднимала. Женщина медленно подошла к ней, как обычно подбираются к запуганному уличному котёнку, и присела рядышком, ручки сложив на коленях. — Что-нибудь случилось? — спросила тихо, но понимала, что развёрнутого ответа от неё не получит. — Не хочешь поговорить? Почему-то Еву снова начало трясти, хотя казалось, что выжата она до основания. С силой разминая пальцы, ладони, кисти, девушка ниже опустила лицо, скрывая его за волосами, и морщилась, старательно удерживая в себе эмоции, но те прорвались наружу в виде неконтролируемых слёз. Уже и не вспомнить, когда в последний раз она плакала. Костяшками тёрла нос. С глаз старательно смахивала солёную влагу. По щекам её размазывала. И дышала поверхностно, не в силах до краёв наполнить лёгкие. Анна убрала салфетки и, мягко уложив ладонь на затылок Евы, принялась гладить по волосам. Лёгкое, незамысловатое прикосновение — а Романова внезапно ухнула обратно в тело. Возвращение было столь неожиданным, что её сердце на мгновение замерло, а затем забилось чаще. Она почувствовала себя. Руки, ноги, плечи, щёки. Всё. Всё вновь принадлежало ей. Вернулась, но от того лучше не стало, потому что встретилась она со своими забитыми эмоциями. И разрыдалась словно ребёнок. Слёзы потекли быстрее, глотку раздирало рвущееся наружу страдание. Тело горело. Анна, чуть сдавив губы, уложила её голову себе в изгиб шеи и продолжила гладить, медленно, нежно. Ева активнее тёрла глаза, щёки, ладони её уже были мокрые от слёз, а в ответ на прикосновение по коже бегали мурашки. Оказывается, это приятно. Вдавливая пальцы в грудь, Романова пыталась нащупать в ней пробоину, но ничего не находила, а ощущение всё равно сохранялось и мучило, изводило. Будто чего-то не хватает. Будто чего-то нет. Там холодно и глухо. Туда засасывает все её чувства. И там они растворяются, дабы ей не приходилось с ними сталкиваться. Шмыгнув, мокрым носом уткнулась в женские ключицы. Пахло от Анны ванилью и немного корицей. А кожа была такой тёплой, что хотелось в её тело проникнуть, клубком свернуться и уснуть вечным сном. — Мне очень пусто. Разминулись Боря с Полиной молча. Сергеев не размышлял о том, что за дрянь её укусила и почему она вела себя как стерва, но ощутил очевидную неприязнь с её стороны. Хотя, казалось бы, зависнуть с ним она никогда не против, а тут — такой холод. Неужели попустило? Несколько лет, значит, за ним бегала, донимала, и, наконец, чувства прошли. Славно. Странная она, всё-таки. Чего хотела получить, чего искала в нём — непонятно. Внимания, наверное, в большей степени. Иначе её приступы нескончаемых звонков, сообщений и требований встреч объяснить парень не мог. Когда Боря завернул внутрь спальной улицы, то расслышал шум со стороны поля — ребята играли в футбол. Шагая неспешно, достал телефон и проверил, был ли ответ от Зои. Нет, не было. Зато её саму он отыскал: носилась с парнями, взмокшая и растрёпанная. Окей. Значит, у неё всё в порядке. Значит, его она игнорировала. Шмидт отдала пас Андрею — он забил гол. Ребята радостно загоготали. Зоя с улыбкой попрыгала на месте и дала обеими руками пять Андрею, который сжал её ладони, встав напротив, совсем близко. Боря… ни о чём не подумал, но всё-таки отметил, что ему хочется сказать девушке что-то обидное. Съедаемый этим желанием, он отвернулся, направившись к подъезду, а Зоя тем временем с кучкой парней побежала за мячом, который в итоге упустила, потому что взглядом наткнулась на затылок Сергеева. Ужин вышел не по расписанию, потому что Анна сумела вернуть Еву за стол только в половине десятого. Зарёванная, с опухшими красными глазами и румяными щеками, носом, она на себя совершенно не была похожа, хотя выражение лица поддерживала вполне естественное для своего недоступного образа. Видя её такой, оба парня испытали в целом одинаковую потребность: Юре захотелось погладить её по голове, а Мечислав в очередной раз попал в тупик из-за своих привычных поведенческих моделей — ему, как тактильному человеку, необходимо было физически позаботиться, так проще и понятнее. Взял — обнял. И всё. Но не мог. То, как сильно его сейчас тянуло к ней, даже настораживало. Хозяйка усадила всех за стол. Мич противился, всё-таки, ему надо было поторапливаться домой, но не смог устоять против «натиска» Анны. Они с Юрой сели по бокам от Романовой и смиренно ждали тарелки. Островскому было крайне неуютно — хотелось встать и самому себя обслужить. Не то, чтобы он не привык к заботе и уходу, просто… необычно. Если за него ещё и посуду возьмутся мыть, он со стыда сгорит. Анна не знала, что у Евы проблемы с питанием, поэтому положила ей целую тарелку, на которую Юра взглянул с сомнением. — Какие-то вы молчаливые… — Женщина села напротив. — Мечислав, а ты учишься? — Таким образом за столом начался разговор, в котором Романова не участвовала. Медленно она совала в рот рис с курицей, медленно пережёвывала, вкуса не чувствуя, затем глотала. Когда находилась возможность (то есть, Анна была занята беседой с Юрой), Мич посматривал на девушку, не подозревая, что мама Жукова в этот момент за ним наблюдала, скрывая улыбку, само собой, а то бедняга опять бы смутился. Опустив голову, Ева вдруг коснулась губ и содрогнулась, дёрнув плечиками. Юра на неё уставился, а Мечислав на автомате поднёс ладони к её подбородку. Секундная заминка вызвала неловкость у всех кроме Анны. — Подташнивает? — Встала, чтобы достать из шкафчика лекарство. Жуков с задором глядел на Островского, который, наконец, осознал себя в пространстве. Ева вяло приподняла голову, посмотрела широко распахнутыми глазами. — Ты чего… ладони подставил? — почему-то пропищала. — Это первое, что в голову пришло, — проговорил ровно и убрал руки, под пристальным вниманием ребят вернувшись к еде. Глотнул чай. Снова медленно перевёл на них взгляд. Юра уже открыто улыбался, а Ева… ну, тоже улыбалась, но в своей манере: уголок губ подрагивал, мокрые глаза смотрели сквозь стол. — Харе ржать, — Мич проворчал, с намёком приподняв сжатый кулак к носу. Жуков, тихо хрюкнув, отвернулся и принялся быстро жевать, из-за чего получил замечание от мамы. Под конец ужина стало ясно, что Анна действительно намеревалась за всеми мыть посуду. Пережить это было выше сил Островского, поэтому, можно сказать, он повёл себя некультурно и вступил с женщиной в словесное сражение, из которого вышел победителем только потому, что Анна перед ним не устояла. Ева с Юрой ушли. Мич остался наедине с Жуковой, которая вытирала вымытые им тарелки. — Как Юра себя ведёт? — поинтересовалась. — Что? — Он не понял сути вопроса. — Он не вспыльчив? — Нет. Вроде. — Не станет же рассказывать о проблемах в отношениях с Полиной. — Не вспыльчивее, чем обычно? — уточнила Анна, вызвав у Мечислава улыбку. — Не вспыльчивее. Всё в рамках нормы. — Я немного переживаю, — решила объясниться. Островский вздохнул: — Мы отговаривали его красить на видном месте... Женщина тихо рассмеялась. — Я не об этом. Это как раз в его стиле. — Хотела поменяться местами, чтобы помыть сковородку, но Мечислав не позволил. — Мы должны скоро переехать. Островский посмотрел на неё с удивлением. Переехать? Скоро? — Думаю, он не показывает, но на самом деле очень переживает из-за этого. Пока нас не будет, присмотрите за ним? — Конечно. Анна загадочно улыбнулась. — Ты не бойся. — Что? — Парень опять растерялся. — Ева очень мягкая. Вид у неё просто такой недружелюбный. Покончили с посудой. Мечислав, проверив время, заглянул в комнату, но Юры не обнаружил, видимо, этот гад всё-таки прошмыгнул в ванну, хотя Островский посылал ему зрительное сообщение с просьбой не оставлять наедине с Евой. Девушка лежала на боку, на кровати. Руками обнимала живот. Дышала тихо. Выглядела нездоровой. Мич потоптался на пороге, на коридор оглянулся, похлопал телефоном по ладони и всё-таки прошёл внутрь, вниманием метнувшись к фотографиям на стенах. Ему выдвигаться пора… — Мы близки к точке невозврата. Островский моргнул, обернувшись на Романову, которая, подложив руки под подушку, смотрела на него щурясь. — Если сейчас домой не пойдём, мама Юры не отпустит. — А. — Мич сдержал нервный смешок и, убрав телефон, поплёлся к кровати. — Ты хочешь домой? — Опустился на пол, ноги сложив как йог, облокотился на матрас и лицо хорошенько потёр, отгоняя сонливость, возникшую после плотного ужина. — А ты? — Внутри Евы до сих пор главенствовала тишина, поэтому она не засмущалась от положения, в котором они находились. Хотя было непривычно. Вообще ей всегда было неловко лежать перед кем-то. И даже теперь, когда он сам сел напротив и в общем-то над ней не нависал, она продолжала испытывать неопределённое волнение. Парень провёл пальцам по волосам и, подперев щёку ладонью, уставился на неё. — Я собирался к маме, так что… не знаю. Надо бы уже. — Зачем? — Девушка нахмурилась слегка. — Почему ты к ней возвращаешься? — Она моя мама, — по привычке отвечал он. Ева взгляд отвела и зашептала с задумчивым видом: — Я очень хотела бы, чтобы у меня была такая мама как у Юры. Может, если бы я попыталась, то... — Прервалась на мгновение, после чего продолжила другую мысль: — Но я не могу почему-то представить. Мне плохо становится от мысли об объятии с ней. Мне от неё убежать хочется. Я готова любить материнский образ в голове, но не могу попытаться построить такие отношения с ней. Уверена, она неплохой человек, с нею бывает нормально. Но, видимо, дело во мне. — Вновь посмотрела на него. — Ты никогда не задумывался о том, любишь ли свою семью? Будто бы по умолчанию должен и это не подлежит обсуждению. — Мне сложно рассуждать об этом. У меня ток Тёма и мама. Отношусь ли к маме как к родителю? Давно нет. Мне приходилось её постоянно опекать. — Ты помнишь, что чувствовал к ней в детстве? — Помню, постоянно боялся. Она вызывала у меня страх. — Била? Мич вниманием утёк куда-то в сторону и выдержал паузу, чтобы подумать. — Нет. — И после делал паузы между фразами. — Я боялся, что она умрёт. Без меня. Если я не приду домой вовремя, она умрёт. Если не найду, что поесть, умрёт. Если не приготовлю, умрёт. Если не уберусь, умрёт. Если не буду хорошо учиться, умрёт. Если не покормлю ложкой, умрёт. — Говорил чересчур спокойно. — А потом стало ясно, что никакие мои усилия не отвратят её от смерти. — Пропустил вздох, пальцами свободной руки заиграв с ниткой, что выбивалась из простынки. — Мне было семь, когда она впервые решила покончить с собой. Я был очень хороший, хорошо себя вёл, делал всё по дому, я постоянно с ней сидел. Но она всё равно приняла это решение. Потом, когда мне было двенадцать. И позже, когда стукнуло шестнадцать. — На лице промелькнуло напряжение. — На самом деле, она бросила меня давно, ещё в тот момент, когда приняла решение не подниматься с кровати. Романова побаивалась вклиниваться в его речь, но хотела уточнить: — Сколько тебе было? — Четыре или пять. — Ты злишься на неё? — Она страдает, Ева. — Вернул к ней серьёзный взгляд. — Ей очень плохо. — Ты до сих пор считаешь, что можешь спасти её? — Головой — нет. Но что-то внутри из раза в раз возвращает меня к ней. Надеюсь, это пройдёт. — Ты смог бы отпустить её? — Когда-нибудь. — Оставил нитку в покое и сложил руки на краю матраса. — Я уеду. — Да? — Это тупо. — Почему? — Побег. Мне кажется, я не смогу окончательно разорвать нашу пуповину, пока мы рядом друг с другом. Если я уеду, будет полегче. Никакой глупости в данном поступке Ева не видела. — Куда хочешь уехать? — За Тёмой. Он скоро вернётся во Владимир. — Он там живёт? — Да. У него там работа. Временно приехал сюда. — Присматривает за тобой. — Девушка сонно улыбалась. Мич тоже растянул губы. — Ну да. Помолчали немного. — Это хорошая идея. — Романова почему-то захотела его в том убедить и поддержать. — Мне кажется, расстояние твоей маме может пойти на пользу. — Или она окончательно сопьётся. — Ты не можешь знать наверняка. — Как и ты. Девушка подступилась к тому, что её саму терзало последние полгода: — А ты не будешь тосковать по друзьям? Мечислав посмотрел на неё с наигранным недоумением. — Ева. Я их всех заберу с собой. Она рассмеялась вполсилы. Он улыбнулся, правда, с печалью в глазах, ведь порой его настигали безрадостные представления о днях, в которых рядом не будет друзей. — По секрету скажу… — Романова поделилась. — Юра скоро уедет. — Реально? — сделал вид, будто не знал. — Да. — Теперь Ева дёргала несчастную нитку. — Вообще он должен был доучиться, а потом перебраться в Питер. Но, сам понимаешь, здесь ему оставаться небезопасно. И его родители настаивают ускорить процесс. Компания, в которой работает его отец, открыла филиал в Питере. И Альберт пытался туда попасть на протяжении двух лет. Наконец, его переводят. Они должны сейчас съездить на просмотр квартир. И с документами разбираться. — Они вместе поедут? Думал, Анна Юру не оставит одного. — Она хотела остаться, но он убедил. Его отец болеет в последнее время. С давлением проблемы. Да и сестра Анны живёт в Питере, они давно не виделись. В общем, Юре же не нравится, когда о нём пекутся как о ребёнке. Островский повнимательней к ней присмотрелся. — Грустишь? Девушка печально заулыбалась. Она уже заранее тосковала по нему. — Я очень хочу, чтобы он уехал отсюда. Но сам он, конечно, хотел доучиться с нами. Так рано расставаться... Он о Февронии переживает. — И о тебе. — Мич уложил подбородок на тыльную сторону ладони, продолжая наблюдать за унынием, что отражалось в её глазах. — Но это обычный ход вещей. — Да, конечно. Но… — замолчала, оторвав нитку. А немного погодя, перескочила на новую мысль: — Я надеюсь, мы все отсюда уедем. Мечислав решил за неё зацепиться: — Ты бы куда поехала? — Казалось, эта тема должна вызвать положительные чувства, но Ева помрачнела и ответила сдавленным голосом: — Куда-нибудь. Подальше. Похоже, на том можно было бы закончить разговор, но у Островского ещё имелся вопрос, не совсем корректный: — Анна и Альберт — не биологические родители Юры? На удивление, Ева отреагировала без негатива: — Нет. — Он знает? — Конечно. — Он не интересовался, кто его родители? — Насколько мне известно, никогда. — Задумалась. — Он искренне не понимает, зачем ему знать что-то о людях, которые никакой роли в его жизни не сыграли. — Полина с ним не ладит из-за тебя? — припомнил когда-то произошедший между ними диалог. Романова вздохнула. Обсуждать поведение подруги ей не хотелось, но можно было попробовать обелить её: — Она ревнует, мне кажется... — Ты говорила, что раньше она часто тебя бросала, когда у неё появлялась новая компания. Почему тебе нельзя иметь других близких друзей? Он помнил об этом? Еве почувствовала вину перед Лебедевой. — Ну... Мы просто разные... — Занервничала. — Я легче переносила одиночество и знала, что Полина всегда вернётся. То есть... — замялась. — Я к тому... — Тебе не было обидно? — Нахмурился. Это было больно. Первые несколько лет. Потом она привыкла. — Ну... я просто... — Ты её вроде не бросаешь. Вы всегда вместе. Не понимаю, в чём проблема. — Мич не нападал, но Ева почувствовала, будто находится под градом ударов. — Ощущение такое, словно для неё ты — не отдельный человек, а лишь придаток. Вы, кстати, как подружились? — Наши мамы гуляли с колясками. Потом в сад пошли вместе. В школу. Мы всегда были вместе. — Этого ей недостаточно для уверенности в вашей дружбе? — Я не могу знать, Мечислав. — Так вы ведь всю жизнь вместе. Должны знать друг друга как облупленные. Судя по тому, как она о тебе рассуждает, она считает, что знает тебя вдоль и поперёк. — Вполне возможно. Но дело не в этом. — А в чём? — Он уложил голову на сложенные руки. Романова долго глядела в сторону, пока собиралась с мыслями. — У тебя есть друзья, с которыми ты с детства вместе? — Нет. — У меня к ней отношение такое же как к семье. Не знаю, как объяснить... — Ева не на шутку вымоталась и еле соображала. — Как будто... мы же так давно дружим... И мы будем дружить до конца. Мы просто по умолчанию лучшие друзья, потому что знакомы всю жизнь. — Перешла на шёпот, потому что впервые вслух произносила то, что её волновало: — Но чем старше мы становились, тем отчётливее между нами просматривались различия. Мы... разные. На самом деле. Очень. Но это ведь неплохо. — Она словно пыталась оспорить свои же чувства. — Я иногда... ну... Если вот подумать... Наверное, если бы я сейчас с ней встретилась, то не захотела бы дружить. И, я думаю, она со мной тоже. И мы продолжаем общаться только потому, что делаем это с детства. История у нас длинная. Но чем дальше, тем сложнее, как мне кажется. И я думаю, это моя вина. — Я не сомневался. — Мечислав прыснул. — Конечно, ты во всём виновата, отношения — это ведь не дело двоих, верно? Ева насупилась. — Хватит. Какой бы Полина ни была сейчас, я знала её прежнюю. И я уверена, что если бы не была такой, какой являюсь, всё было бы нормально. — А ты — какая? — Островскому стало жутко любопытно. Он полагал, поддерживаемый образ Еве как раз нравился и был для неё комфортным. — Не делай вид, будто не понимаешь, о чём я. Никакая. Душная. Вязкая. Неперевариваемая. Мечислав решил не комментировать. — Окей. — Принялся цитировать: — Я знала её прежнюю, у нас длинная история и тэ-дэ и тэ-пэ. — Вздохнул. — Ты будто в прошлом застряла. И не хочешь оценивать то, что имеешь на данный момент. Романова опустила глаза, ноготком выводя круги на мягкой ткани. — Я очень хочу домой. — Что? — Он не понял. — Тебе это чувство не знакомо? — Поползла сонным взглядом к его лицу. — Домой. Не в прямом смысле. Я как будто очень хочу вернуться в детство. В то время, когда всё было проще, — говорила медленно. — Но дело в том, что проще не было. Я скучаю по тому, чего у меня не было, это очень странное чувство ностальгии. Я хочу вернуться не к настоящей маме, а к образу, который себе придумала. Хочу вернуться в дом, который в голове наполнен солнечным светом и теплом, а на деле таковым не являлся. Хочу вернуться во времена безмятежных прогулок, но их у меня не было. Гулять меня отпускали только с Полиной и то нечасто. А в остальное время я помогала по дому, ходила с мамой в церковь и делала уроки. Хочется вернуться к себе лёгкой и ничем не обременённой, но я уже не помню себя такой, я словно слишком рано повзрослела, слишком рано стала понимать никчёмность всего, что вокруг меня происходит, рано утратила интерес к жизни. — Лицо её омрачилось. — Я зациклилась там. Своим нутром я в исцеляющих грёзах. — Потому что сейчас причин для радости у тебя нет. — Мичу то казалось очевидным. — Я не понимаю, чему вы радуетесь. — Глядела на него уже хмуро. — Я не понимаю, откуда у вас берутся силы и желания. И... На самом деле, я очень завидую. Чужой заинтересованности жизнью. — Качнула головой, носом зарываясь в наволочку. — Не понимаю. Ковыряла простынку, пряча глаза. Мечислав свёл брови, наблюдая за ней со всем вниманием, и счёл уместным всё-таки задать интересующий его вопрос: — Что с тобой произошло? Никто от не фиг делать не превращается в Еву Романову. Должны быть причины. Девушка прекратила водить по ткани. Во взгляде её мелькнуло что-то нездоровое — перемену эту заметить было легко, Мечислав уже сталкивался с подобным, но на этот раз не испугался присутствию безумной нотки, а молча ждал, что же она придумает в качестве ответа. Ева не знала, как реагировать. Её обычно спрашивали «как дела» или «что случилось». С подобной формулировкой она столкнулась впервые, и она её почему-то вдруг развеселила. Веселье это было ненормальным, совершенно не к месту, но обычно Романова вела себя именно так, когда кто-то пытался забраться поглубже внутрь. Так любопытно... Что он ответит? Как себя поведёт? Это же смешно. Расшатанная нервная система подталкивала поддаться желанию сойти с ума, но смех ей удалось сдержать. Интересно, какое у него будет лицо? Она никому прежде не рассказывала, кроме мамы. А почему? Почему она не делилась с другими? Что такого было в этой тайне? Почему это превратилось в тайну? Оно ведь ничего не значило, что занятно. Значение имело иное, — совершенно бессмысленная реакция матери. Вот и всё. Нервная улыбка заиграла на лице. Ева вяло приподнялась на локтях, затем села на коленки, не сводя с Мича глаз. Он, честно сказать, немного напрягся, но не более, и сам сел ровно, не веря в происходящее. Неужели скажет? Романова бегло глянула в сторону двери, после наклонилась к его лицу. Островский скрывал растерянность, как мог, и уставился в пол, когда она, зашептав, задышала ему на ухо. Сначала он не понял. А потом дёрнул головой, вперив в девушку взгляд, и искал подтверждение тому, что всё сказанное — просто шутка. Она выглядела так, словно выкурила немного травки, щурилась слегка, наблюдая за его поведением, улыбалась слабо и втайне поражалась тому, как, оказывается, несложно было обо всём рассказать. Ничего в груди не ёкнуло. Даже тревога о себе знать не дала. Как было пусто, так и осталось. Занятно. С губ сорвался смешок. В глазах плясали весёлые черти. Мич же хмурился. Не врала? — Ты маме рассказывала? — Он понять пытался, что было бы разумно сказать, о чём спросить, и не мог разобрать её поведение. Романова зачем-то щипала себя за щёку. Кивнула. — И? Ева шире заулыбалась. — Она уточнила, девочка ли я. — Опустила голову, пытаясь подавить смех, а когда лицо вскинула, в глазах блестели слёзы. — А потом рассказала, что как-то раз ей с её отцом пришлось спать в палатке в лесу. Проснулась она от того, что он гладил её по бедру. — И далее её голос зазвучал иначе, словно она кого-то цитировала: — Видимо, все мужчины такие. Видимо, неважно, кем ты им приходишься. Они видят в тебе сексуальный объект. Ева, ты же всё ещё девочка? — И резко веселье с лица испарилось, взгляд стал холодным: — Зачем ты спросил? Зачем ты это всё делаешь? Что тебе это даст? — Не мигала, всматриваясь в его глаза. Самому себе лгать бессмысленно — Мечислав не знал, что делать с полученной информацией. Теперь совершенно не представлял, как общаться с Евой и какой контакт она бы посчитала комфортным. Господи, он ведь позволял себе всякие пошлые шутки... Ну, молодец. Хотя к чему сейчас себя ругать? Романова щипала жёстче, резче. Всё ещё пытливо глядела и ждала ответа. Мич обронил вздох и, не нарушая зрительный контакт, протянул ей мизинец. Девушка перевела на него внимание, помолчала немного, а затем без доверия прошептала: — Не понимаю. Островский подёргал пальцем. Ева, щурясь, приподняла ладошку и протянула мизинец. Без заминки парень зацепил его, а через секунду выше поднял взгляд выше и перехватил ту руку, которой она себя щипала. Романова замерла в напряжении. Мич отвёл её ладонь от лица и, игнорируя тяжёлый взгляд, аккуратно поводил большим пальцем по красной отметине на её щеке. Кожа горячая. Температурит? Нашёл в себе смелость посмотреть в глаза: глядела она так, словно, являясь ядовитой змеёй, поражалась его глупому стремлению её потрогать. В данном случае, яд — это безумие, судя по всему. Но даже сейчас... Мечислав от безысходности слишком громко вздохнул и прервал молчание: — Знаешь, даже когда у тебя фляга свистит, ты очень даже ничего. Глаза у Романовой выразили такой очевидный ужас, что Островский начал жалеть о содеянном и сказанном, но секунды две, не более. «Ща укусит», — подумал, но руку одёрнул по другой причине. В коридоре послышались шаги. Мич отпрянул, поднялся на затёкшие ноги, а Ева взглядом врезалась в стену. Юра вошёл в комнату и ничего странного не заметил. — Вы в точке невозврата, гайз, — в шутливой форме сообщил, проходя к шкафу. — Тебе не сбежать. — Ткнул Мечислава пальцем. А ему хотелось бы сбежать, если честно. И именно поэтому он остался.
