Беспокойная личность в Осином гнезде [18+]

Физическое влечение

      — Почему ты так напряжён? — Невольно рассмеялся, хотя знал, что Тимофея это смутит и скорее всего он попытается улизнуть, поэтому запер дверь и направился к окну, створку которого намеревался приоткрыть, чтобы впустить в душное помещение весенней свежести.       — Отъе… — Дроздов запнулся, всем видом демонстрируя неприступность, и процедил. — Отстань. — Исподлобья наблюдал за перемещением Яна, пока руками сжимал гитару. Эльф двигался неспешно, плавно шевелил руками и был весь такой лёгкий как пёрышко. Аж зубы сводило от раздражения. Одевался всегда в светлое — данный факт Тима почему-то тоже бесил. И бродил ещё с этой вечной полуулыбкой, мягкой. И с прищуром загадочным. И смотрел так, словно всё и про всех знал.       Короче, бесит.       Дроздов сидел на диване в помещении, где проходили музыкальные кружки. Когда Ян обернулся, взгляд отвёл, сильнее сведя брови. Эльфа его эмоции забавляли. Вообще ему нравилось за ним наблюдать. Этакая шпана, которая почему-то смущалась от одной мысли о гитаре. Обычно так себя вели люди, которым чего-то очень хочется, но не можется. Ян полагал, Тим почему-то не позволял себе раскрепоститься. Стеснялся проявляться.       Взял вторую гитару и занял стул напротив, отчего Дроздов пришёл в большее раздражение. По правде говоря, уже в таком возрасте он ориентировался по поверхностным эмоциям, не заглядывая внутрь. А под раздражением скрывалось много всего любопытного.       — Давай повторим? — Ян провёл по струнам.       Тим весь иголками оброс.       — Не хочу.       — Тимофей. — Эльф вновь глядел на него с таинственным прищуром. — Давай.       Дроздов заворчал что-то под нос, но сам себя не расслышал, потому что Ян принялся наигрывать мелодию, которую они вместе придумывали. Точнее, Эльф над ней работал, а Тим так... просто рядом торчал, как ему казалось.       Ян сначала мельком на Тимофея посматривал, потом уже наблюдал неотрывно и с улыбкой. Дроздов, когда играл, был до нелепости серьёзным. И почему? Что такого в этом занятии? Внимательно следил за своими пальцами, хмурился, челюсти сдавливал, а любую ошибку воспринимал чересчур близко к сердцу. Вот и сейчас он неправильные струны задействовал и, хлопнув по деревянному корпусу, на Яна осторожно покосился, а поймав его за наблюдением, побледнел и зло пнул по ноге.       О, снова режим гопника.       Эльф прервал игру, стараясь не смеяться. Тиму захотелось его поколотить как следует, но вместо решительных действий сидел и краснел до кончиков ушей.       — Давай ещё раз, — призвал Ян странным голосом, хриплым каким-то.       — Отвали. — Дроздов недолго смотрел в окно, чтобы унять чувства, затем вернулся к Эльфу.       У того как-то необычно голова была наклонена набок. И кожа лица синеватая. На надломленной шее откуда-то взялся опоясывающий синяк. Глаза такие пустые, бесцветные.       Запахло гнилью.       В следующую секунду в грудь вцепилась разъярённая кошка. Тим от неожиданности растерялся и отступил, столкнувшись с Цыком, который другу помог — опухшую от слёз девчонку отпихнул. Дроздов, теряясь, осмотрел зал столовой и вниманием вернулся к близкой подруге Яна, которая на него вскинула сверкающий ненавистью взгляд.       — Это из-за тебя!              Немного взмокший от слабости, Тимофей очнулся на кровати в комнате Ланы. Глубоко вдыхая пыль, он, не мигая, вглядывался в сгустки мрака, что продолжали танцевать по углам и нашёптывать проклятия, которыми когда-то его осыпала девчонка.       Она желала ему тех же страданий, что настигли Яна. Желала бессвязной жизни, бесцельной и бессмысленной. Желала скорейшей смерти, от собственных рук. Желала, чтобы ему было настолько невыносимо, что единственным выходом станет самоубийство.       «То, что Ян испытывал... Ты от этого сдохнешь!»       На грудь навалилась мгла, придавила к матрасу. Тимофей не смог вдохнуть и, хватаясь за шею, сел. Лана спала медикаментозным сном, в квартире было тихо, оттого безуспешные попытки вдохнуть пугали ещё больше.       С шумным дыханием Дроздов встал, побрёл к двери и вырвался в прохладную гостиную, где на диване спал Синий, а Цык — на матрасе на полу. Пытаясь вести себя тихо, парень добрался до ванной комнаты, но из-за неработающего света, споткнулся о какое-то ведро и всё-таки сел на пол, сипло дыша и растирая грудную клетку. Долго ждать не пришлось: уже через пару секунд на пороге застыл сонный Синий с ножом в руке.       — Напугал, блядь. — Он протёр глаза.       Рядом с ним возник Цык и, наблюдая за состоянием Тима, с безнадёгой вопросил:       — Опять? Обострение у всех или чё?       Дроздов не мог ответить. Чувствами и мыслями он застрял в прошлом, где продолжал звучать девичий разгневанный голос.       — Хотя бы ты с ума не сходи. — Цык помог подняться и, придерживая, повёл к дивану, а Синий пошлёпал на кухню за льдом (они всегда в морозилке держали бутылку с замёрзшей водой, очень выручало, когда у Ланы случались припадки).       Дыхание не восстанавливалось, голова от того кругом шла и тошнота подступила. Тимофей, сжимая веки, ногтями царапал шею и ключицы, пока Цык стоял напротив, уперев руки в бока и внимательно за ним наблюдая. Что ж, одним чокнутым больше, одним меньше, в целом, не столь важно.       Дроздов, мучаясь, пытался понять — почему? почему оно вернулось?       Всё из-за того типа в Подвале. Найти бы его. И уничтожить.              Погода этим утром не радовала: пасмурное небо тяжело висело над головой, где-то даже накрапывал мелкий дождь, ветер свистел в приоткрытых форточках, пожелтевшие деревья раскачивал, гоняя по кривым тротуарам серые листья. Гнетущая атмосфера Осиного гнезда усилилась в разы, но ей не под силу было подобраться к сердцам тех, кто мирно спал в квартире Жукова. Всё же это место обладало своим защитным механизмом, своей собственной средой, в которую проникнуть всякому внешнему злу было довольно непросто.       На тумбочке телефон вибрировал на протяжении минуты. Никто не вставал. Ева сопела на кровати, закутавшись в одеяло и вжавшись в стену, Юра спал у самого края, лицом в подушку, Мечислав на объёмном матрасе на полу, хотя Жуков настаивал, чтобы он лёг с ними, а то неудобно, но жаловаться совершенно не на что — сон у Островского был на удивление крепкий, а положение его вполне комфортным. Он переживал, что проваляется всю ночь, не смыкая глаз, а в итоге отключился первым. Дольше всех крутилась Романова.       Будильник не замолкал, никто не шевелился. Спокойно здесь было. Вставать не хотелось.       В комнату заглянула Анна и, подкравшись к тумбочке, выключила телефон.       — Котятки, — обратилась к спящим. Юре по волосам мягко пальцами провела. Он замычал, пряча голову под одеяло, чем вызвал у матери улыбку.       Женщина погладила Еву по плечу, затем Мича, а после вернулась на кухню, оставив дверь открытой — комнату наполнил запах сырников.       Юра, не разлепив век, присел. Волосы торчали дыбом, на лице — след от подушки. Покачивался, роняя голову то к одному плечу, то к другому. Мечиславу очень не хотелось двигаться, не хотелось нарушать главенствующее внутри спокойствие. Кое-как собравшись с силами, он занял сидячее положение, спиной прижавшись к кровати, и провёл ладонями по лицу, волосам. Глаза приоткрыл. Завидев серые краски, которыми было полно утро, тоски не ощутил, наоборот, рассмотрел в этой мрачности что-то приятное, домашнее.       — Жив? — прохрипел Юра.       Мич отчего-то усмехнулся, к нему голову повернув. Пугало. Настоящее Пугало.       — Я не хочу двигаться. — Жуков лицом плюхнулся обратно в подушку. Островскому пришлось к нему развернуться и хлопнуть по спине, а то вдруг уснёт. Передвигаться по квартире в одиночку он смущался. Юра в ответ закряхтел и ладонью нащупал плечо Евы. Потрепал. Мич к ней вниманием обратился, точнее, к её затылку. Не шевельнулась.       — Ла-а-а-н... гоу... — Жуков снова приподнялся на руках, затем колени задействовал и сполз на матрас, забыв ноги на кровати, повалялся в искривлённом положении какое-то время. Мечислав за ним наблюдал, подперев щёку. Пугало вновь издал кряхтение — и сполз полностью, после чего поднялся, сделал два шага и рухнул в кресло.       — Герой. — Островский с меньшими усилиями заставил себя встать и подошёл к парню, попинав ногой. — Идём. Мне отлить надо.       — А я тебе зачем? — Юра прыснул, разглядывая его. В яркой жёлтой футболке и светлых штанах Мечислав напоминал хиппи.       — Проводи. Мне неудобно одному бродить.       — А давай выведем наши отношения на новый уровень?       — Вместе пойдём? — Мич усмехнулся.       — Ну да. Закорешимся.       — Ну гоу.       — Гоу.       Вышли, а Ева, глядя в стену, брови изогнула.       Ох уж этот пацанский мир... не понять ей.       Умывшись, ребята набрали в рот мятный ополаскиватель и уселись на бортик ванны, позволив себе прикрыть веки. Сонливость не покидала. По венам растекалось тепло, отчего кожа была горячей, со здоровым румянцем.       Послышались тихие шаги. На пороге встала Ева, и общее состояние стороной её не обошло. Еле продирая глаза, она добралась до раковины и принялась умываться. У Мича язык онемел от сильной мяты, но мешать девушке не стал, а так, молча рассматривал. Одежда Юры висела на ней мешком. Она очень худая. Раньше Островский данному факту не придавал значения и как будто не замечал очевидного. Очередная несостыковка — обычно его привлекали девушки мягкие, в чём-то полные, а Ева тощая, костлявая, но...       Романова выпрямилась, в зеркало взглянула и провела пальцами по синячку на щеке.       «Но с хуяли ты такая красивая». — Мечислав от негодования вздохнул носом и сплюнул в ванну. Юра последовал его примеру, после чего они вернулись в былое положение, но глаза уже не прикрыли. На Еву глядели. А девушка, ощутив их надзор, медленно голову повернула и поморгала, удивившись возникшим внутри эмоциям.       — Вы смешные, — прошептала.       Как два заспанных совёнка. Милые.       Родившееся внутри чувство вызвало растерянность. Захотелось их по волосам погладить, потрогать, пощупать, даже ладони зачесались, и Ева быстро, неаккуратно, не раздумывая, Юру потрепала. Мич уставился на замершего Жукова в тот момент, когда ладонь Романовой перепрыгнула ему на голову. Парень застыл, взглядом врезавшись в стену на ту долю секунды, что её пальцы возили по волосам, а потом она руку одёрнула. Оба парня к ней взглядами прицепились.       У Юры глаза горели как у довольного кота, ему хотелось подпрыгнуть и заобнимать подругу, но удержался.       А Мечислав испытывал... страх. И своей реакции ужаснулся. Всё, как говорит Дана. Он действительно боится.       Хотеть близости, одновременно с тем её остерегаться... интересно.       Ева, робея от их внимания, заговорила шёпотом:       — Мы, конечно, друзья, но... Корешиться не хочу.       Сначала они не поняли намёк, а потом, засуетившись, повскакивали.       — А. Да. Сорри. — Юра выскользнул в коридор, за ним — Мич, закрыв дверь и оставив ванную в распоряжении девушки.       На кухне пахло завтраком и только что заваренным травяным чаем. Анна, накрыв сковородку крышкой, к сыну обернулась:       — Папа плохо себя чувствует, я к нему пойду. Последние три проконтролируй.       Жуков почесал репу.       — Я не уверен, что...       — Я сделаю. — Мечислав взял лопаточку, которую женщина протягивала Юре.       — Ты завидный жених. — Улыбнулась, а затем взглянула на сына слегка строго: — Мы этой проблемой займёмся... Готовься. — Потрепала рыжие волосы и отправилась в спальню к мужу, вернувшемуся после смены с высоким давлением.       — Сын маминой подруги, блин. — Юра рухнул на диван, накрыв изгибом локтя глаза.       Мич усмехнулся и поднял крышку, чтобы проверить сырники, когда к ним заглянула Ева. Не находя себе места, она встала у стены, нервно разминая пальцы, и наблюдала искоса за Островским, который хозяйничал у плиты. Ситуация сложившаяся вызвала у неё непонятное волнение, рассыпавшееся мурашками по коже. Почему её так трогала обстановка — неясно.       Новообразовавшийся синячок на щеке заныл. Романова его мягко тронула, неожиданно вспомнив о чужом прикосновении, и в груди стало тесно от усилившегося трепета.       — Ты будешь? — Мечислав указал на сырники.       Ева закивала быстро.       — С чаем?       — Я сама. — Метнулась к полкам за кружками, которые чуть не выронила. — А-а ты? — Сердце так ускоренно колотилось, что её в жар бросало. Наверное, он это видел, наверное, она со стороны выглядела нелепо — эти подозрения ухудшали состояние, превращая девушку в дрожащую травинку.       — Буду. — Зря она переживала. Мечислав её странности странностями не считал. Ева — есть Ева. Что с неё взять.       С дивана донёсся голос Юры:       — Делайте, делайте… Душой я с вами.       Сели завтракать. Пока ребята обсуждали предстоящий конкурс, Ева медленно жевала и глядела в окно на пасмурный мир, который почему-то на её настроение не влиял.       — А вы ток вдвоём будете? Я могу со смены отпроситься и помочь, — возжелал быть полезным Юра, но Мич зыркнул на него недружелюбно.       — Ток посмей, — шептал с наигранной угрозой. — Я тя размажу.       Жуков быстрым взглядом тронул профиль Романовой, после чего рот начал набивать едой, дабы воздержаться от довольного смеха.       Девушка вдруг отмерла и посмотрела на Островского.       — Значит, ты тоже скоро уедешь?       Юра удивлённые глаза поднял. Мич, остановив кружку возле губ, расслабленно улыбнулся.       — Ну… не скоро. До лета ещё далеко.       — Правда уедешь? — Пугало требовал подробности, а Ева, погружаясь в раздумья, вернулась вниманием к окну.       Придёт время — и не будет больше ночёвок с друзьями. Не будет прогулок, посиделок у костра и совместных завтраков. Общения такого близкого не будет, не будет ежедневных встреч, ночных тусовок, бесконечных разговоров, никого рядом не будет.       И не будет Осиного гнезда.              Утро в семействе Емнюк по обычаю отличалось суетой, говорливостью и громкостью голосов. Ольга готовила завтрак и выслушивала возмущения младшей дочери, касающиеся полученного от учительницы замечания о её внешнем виде. Видите ли, нельзя красить прозрачным блеском губы, это привлекает ненужное внимание, сексуализирует ребёнка. Мать пообещала сегодня же прийти в школу и настучать этой курице по голове. «Курица!» — хихикая, повторяла Аля и с аппетитом жевала блинчики.       Полина давно оделась и, стоя напротив шкафа, смотрела на фотографию бабушки, которую, чуть погодя, взяла в руки. Рамку открыла — и под старым снимком обнаружился другой, тайный. Вынула, нерешительно повернув лицевой стороной к себе.       Она утащила его. Украла. Это всё, что осталось.       С чёрно-белой фотографии на неё смотрели двое мужчин в военной форме. Держа ладони в карманах, они улыбались. Возле ног горел костёр, лежали ружья на брёвнах, а за спинами расстилался берег реки.       Один из них был тем самым, от кого сердце болело.       — Тебе с собой собрать? — В комнату заглянула Ольга.       Полина, пока фотографию прятала, заторможено спросила:       — А что тогда на самом деле произошло?       Женщина в нетерпении и усталости глаза к потолку вскинула.       — Поля. Ты спрашиваешь меня об этом каждый год. Одно и то же. Перестань. — Направилась на кухню, выкрикивая. — Щас тебе в контейнер положу!       Лебедева, прижав рамку к груди, тяжёлым взглядом опустилась к полу. Омрачился рассудок. От обиды и боли загудело в неподъёмной голове.       Она знала. Это из-за Евы. Это Ева всё рассказала. И его забрали.       Она отняла самое дорогое чувство.       На сообщения Романова не отвечала, а звонить ей Поли не решалась, полагая, что подруга разговаривать не хочет, поэтому шла она в колледж как никогда быстро. Требовалось поскорее обсудить произошедшее, тем самым усмирить беспокойство, из-за которого поспать сегодня не удалось. Каждый раз Лебедева боялась, что Ева не захочет с ней общаться, что вот-вот — и терпению её придёт конец, но она была удивительно понимающей, принимающей, правда, это почему-то состояние Полины не улучшало. В прохладное здание она влетела взвинченной птичкой и осматривалась без конца.       Она не может меня вот так бросить! Я же ей простила. Простила же то, что она сделала. Да, забыть не могу, но она не имеет право так со мной обходиться! Это всё из-за Юры!       Проклиная и ненавидя (неясно, кого сильнее: себя, Еву или всё-таки Жукова), Лебедева вбежала на третий этаж, где у них первой парой проходила литература, и замерла, завидев возле окна Пугало в компании Даны и Мича.       Всё выходило из-под контроля. Она хотела дружить с ними. А в итоге оказалась за бортом. Вывод, конечно, был надуманным: никто из группы её не выставлял. Но Полина чувствовала иначе и, дабы совсем себя неудачницей не считать, твёрдым шагом направилась к ребятам.       — Еву не видели? — поинтересовалась без предварительного приветствия, что, собственно, вопросов не вызвало. На Юру не смотрела. А он на неё недружелюбно косился.       — Нет. — Дана покрутила головой. Они с Мичем только подошли, может, Ева была где-то рядом…       — Ясно. — Лебедева продолжила идти, встряхнув волосами и руки сложив на груди.       Ребята головы за ней повернули, затем друг на друга посмотрели.       — Не пришла? — Волкова прижималась к Островскому. Он выполнял функцию стены, сдерживая комментарии насчёт болезненного вида подруги.       — Она не отвечает. — Юра ещё раз проверил телефон. — Может, ко второй подоспеет.       Вместо ответа Дана содрогнулась и склонилась над стоящим рядом горшком с высохшим цветком. Жуков покосился на Мича. Тот Волкову держал за плечо и волосы, пока она плевала и кашляла. По завершению, помог вернуться в относительно прямое положение. Дана слегка дрожала, пальцами надавливая на губы, и нервно улыбалась, панически придумывая какую-нибудь шуточку.       — Удобряешь? — за неё Островский вбросил юмор, правда, с недовольной миной. — Сходи к врачу. — Махнув Юре, повёл подругу к уборной. — Что у тебя болит?       — Да непонятно… — Она не стала отпираться. — Горло. То болит, то нет. Голова. Живот. Тело немного ломит. Наверное, я шо-то подхватила. Надеюсь, не заразно. — И повисла на его шее, с издёвкой потянувшись к губам. — Поцелуемся?       — Не смешно. — Одёрнул её руки.                     Мерзкий дождь к пяти часам усилился. Трава под ногами стала скользкой, играть в футбол было неудобно и травмоопасно, но никого то не останавливало. Вспотевшие ребята были только рады непогоде и даже посбрасывали с себя футболки, в чём Боря почему-то себе отказал. Опять. Он сел на скамью, подхватив бутылку с земли, и сделал несколько глотков, после чего устало наблюдал за беготнёй остальных, старательно игнорируя Зою, которая игнорировала его в ответ. Они не разговаривали, друг на друга не смотрели. Ну... отчасти.       Сергеев, прижавшись к спинке, взгляд бросил в сторону Шмидт. Мокрая девушка отошла к другой скамейке, сделала глоток, а затем стянула широкую футболку, под которой носила чёрный спортивный топ. Повернулась полубоком, к подошедшему Андрею.       Худая, но крепкая. Рельефные руки, но при этом изящные. Подтянутый пресс.       — У тебя красивое тело. — Андрей вскользь её осматривал.       Зоя натянуто ему улыбнулась.       — Знаю. — Вернулась на поле, посильнее затянув хвостик, и невзначай на Борю оглянулась.       Он глаза отвёл и, так вышло, что на Андрея напоролся, который следил за передвижением Шмидт. Этикетка от бутылки тихо хрустнула. Боря её сжал крепче, чем необходимо, ведь нырнул вглубь своего сознания. Ему очень не нравилось, что Зоя вынуждала его думать и о чём-то париться. Но взять и прекратить — не получалось. Он пробовал.              «Зачем я это делаю?» — Ева нашла себя на кухне. Стоя напротив раковины, она чистила картошку для супа, пока мама нарезала лук и морковь.       «Зачем?» — продолжала повторять, изучая вновь возникшие красные мозоли на пальцах от приспособления для чистки. Она даже супы не ела. Почему продолжала в этом принимать участие?       Надо что-то делать по дому. Только после этого у неё будет право заниматься своими делами без стыда и вины.       Что-то делать, чтобы любили.       В голове пронеслись слова Мечислава. Романова нахмурилась и, опустив картошку на дно раковины, вымыла руки, после чего вялым шагом кухню покинула, не ощутив на себе полный тревог материнский взгляд.       На пары сегодня не пошла, но кружок пропускать не хотела. Опаздывала, правда, немного, но этот факт не заставил её ускориться. Поднялась на нужный этаж, медленно побрела по коридору и не сразу заметила сидящую на подоконнике Полину, о которой… запамятовала подумать.       Лебедева вынула наушники и приветливо подруге помахала.       — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась как ни в чём не бывало.       Ева пыталась понять, какую тактику ей выбрать, с чего начать, на чём сделать акцент?       — Лучше. — Встала напротив.       Молча смотрела.       Полина поджала плечи.       — Обижаешься?       Романова, кажется, отвечать не собиралась, и защитные механизмы подталкивали Лебедеву перейти в атаку:       — Я просто… переживаю о тебе. А Юра под руку попался.       — Почему ты врёшь мне? — неожиданно Ева заговорила о другом. Говорить о Юре — без толку.       — Что?       — Мечислава не было в колледже в тот день, когда ты сообщила о встрече с ним. Почему ты солгала? — Совсем неощутимо её тон изменился, стал жёстче. Впервые за много лет она открыто сердилась, что окончательно расшатало всё внутри Поли. Девушка голову опустила, чтобы скрыть раздражение — реакция на попытку её пристыдить. А задетая гордость посчитала верным решением вытащить козырь.       — Мне страшно. — Ноготками царапала ладонь. — Что ты лишишь меня этого. Снова.       Романова моргнула растерянно. Полина на неё исподлобья посмотрела, но без злобы, скорее, с обидой.       — Это ведь ты тогда рассказала.       Ева невольно сглотнула и, увы, утратила связь со своими чувствами, переключившись на подругу.       — Это другой случай, — хотела оправдаться.       Полина успешно взяла её в оборот. Опять. Осознанно? Наверное, нет.       — Для тебя. Не для меня. — Хмурилась. — Я боюсь, что ты отнимешь у меня это снова.       — Я не хотела делать тебе больно. Так было лучше.       — Он ничего плохого не делал. А ты решила за меня. И сейчас ты можешь так сделать.       Ева, вздохнув, потёрла лоб.       — Это притянуто за уши, Полин.       — Это то, что я чувствую, — обиженно воскликнула.       Какое-то время они молчали. Ева успела забыть, на что вообще злилась и была ли её злость объективной, а Лебедева завершила цикл так, как завершала всегда:       — Прости.       Круг замкнулся. Они вернулись в начало.       Усталость неожиданно навалилась на Романову, она почувствовала себя совершено выжатой, а потому отмахнулась от попыток проанализировать поведение подруги.       — Не пойдёшь? — Указала на дверь в актовый зал. — С Мечиславом поговоришь.       Полина уныло усмехнулась.       — Мне кажется, меня теперь в компании не очень жалуют.       — Ты можешь извиниться.       — Нет. — Отреагировала резко. — Мне не за что.       Ева проявила терпение.       — Я думаю, он может понять твои чувства, если ты их объяснишь. — Больше настаивать не стала и направилась к двери. Полина всё ещё мучилась тревогой, поэтому за Романовой последовала, чтобы быть рядом и убедиться, что между ними всё нормально, правда прямо на пороге застыла, заметив Айдана. Мужчина с Артёмом разговаривал возле сцены и с довольным видом оборачивался на детишек. Ему куратор кружка очень импонировал из-за своей инициативности.       Множество эмоций разом накинулись на лишённую моральной устойчивости девушку. Она вспыхнула, жаром наполнилась грудь.       — Нет. Не могу, — обронила и развернулась, под нечитаемым взглядом Евы выскользнув из зала. Айдан её успел заметить и почти утратил на лице приятную улыбку, благо Артём ему показывал фотографии с лета, когда он возил детей в лагерь. Настроение у мужчины мигом взлетело.       Лёгкость образовалась в теле. Романова, конечно же, обругала себя за такую реакцию. Почему расслабилась? Не хотела, чтобы Полина была здесь? Что со мной не так?       Подошла поближе. Айдан с улыбкой кивнул. Она вежливо кивнула в ответ и принялась изучать сцену. Поразительно, но дети не носились, а сидели мирно на полу и с серьёзным видом читали распечатанный Артёмом текст. Оказывается, они могли быть тихими... Романова остановилась возле сидений первого ряда, шею вытянула, заглядывая в приоткрытое помещение рубки, но никого там не обнаружила.       «Его нет? Наверное, домой пошёл», — подумала, испытав лёгкое, совершенно неразличимое чувство неудовлетворённости как раз в тот момент, когда на ушко шепнули:       — Бу.       Не вздрогнула. Повернув голову, обнаружила за спиной Островского и крепко-крепко сдавила губы, пугаясь желанию улыбнуться.       — Думал, не придёшь. — Сел на спинку сидения, гитару поставив рядом, и всё бы ничего, правда, есть одно «но»: Ева стояла довольно близко к ряду, было бы логичнее, если бы он сел не прямо за ней, а хотя бы сбоку. Теперь же она находилась между его колен и старалась зацепиться за естественное для себя желание быть в стороне от других, но... не двигалась. Как встала боком, так и стояла, ладони между собой сцепив на животе.       — Ну... я бы послушала. Программу. Ну. Про конкурс. — Её глаза бегали по залу и постоянно бросались к сцене, чтобы временно отстраниться от положения, в котором оказалась и которое легко могла покинуть, просто сделав пару шагов от парня, правда, почему-то тело противилось этой затее. Не то, чтобы она хорошо разбиралась в его сигналах, но некоторое нежелание шевелиться за собой заметила. А ещё... кожу будто вибрацией обдавало там, где расстояние между ними было минимальным, например, одно из колен его располагалось совсем близко к её бедру — и внутри себя странно ощущали мышцы. Как будто существовали невидимые глазу электрические разряды, исходящие от одного человека к другому, — и Ева могла их почувствовать.       Притяжение. Физическое.       Дурацкие мысли полезли в голову, когда взгляд её наткнулся на его руки (он массировал запястье). Может... Что если потрогает меня как Дану? Иногда они находятся в похожем положении, и он трогает её за колено. Меня он будет трогать? Это же для них нормально. Значит...       Осеклась и, побледнев, застыла, медленно обращаясь в камень.       — Вроде как два учителя придут помогать. Возможно, нас не замучают поручениями. — Мечислав действовал намеренно, не было в данный момент в его поведении никакого элемента неосознанности. Он проверял границы, чтобы впоследствии постепенно их отодвигать. Конечно, может, не стоило прямо с этого начинать, даже его немного ситуация смущала, близость воспринималась удушающей и вызывала напряжение, но именно поэтому отступать было опрометчиво. Возникший утром страх Мича пошатнул и разозлил. Бороться против сформированных установок путём гнева — не лучший вариант, но терпеть и мириться с этой сковывающей и контролирующей его жизнь внутренней силой он никак не мог. Тёма с заумным видом сказал бы: «Эт опять чувство опасности в момент сближения». Подобное уже происходило. Когда впервые решился завести друга. Потом, когда намеревался впустить в свою жизнь ещё людей. Если так подумать, то с каждым из друзей Мечислав проходил одно и тоже испытание. И именно благодаря тому, что он не давал себе идти на поводу у страха, сейчас у него были близкие отношения. И в целом, спустя столько лет, заводить новые знакомства стало проще. Ему даже понравился процесс выстраивания в чём-то поверхностных, но не менее приятных контактов. Вот, например, Юра. Прикольный пацан, общение с ним давалось легко. Но если речь касалась связи не дружеской, а иной, более глубокой...       Здесь Островский сталкивался с таким мощным сопротивлением, с такими поведенческими изменениями, с такими эмоциональными качелями, что было проще ничего подобного не иметь вовсе. Изводил не только себя, изводил и того, с кем желал близости.       Какое-то проклятие. Так хотеть. Но не уметь.       Ева мотнула головой, прервав обращение в статую, и, глядя в пол, принялась взволнованно массировать ладони.       — Ты правда настойку принесёшь?       Мечислав смотрел ей в плечо.       — Ага.       — Мы вдвоём будем пить? — зачем-то снова уточняла.       — Тёме надо в город выехать. Так что он не будет. — Поднял глаза на её профиль в попытке проанализировать эмоции, но считать что-либо не смог.       Романова немного голову отвернула, ладонью теперь разминая локоть. Волнением наполнилось тело, а его природу она не понимала, поэтому обратилась ко второму, столь же сильному чувству вины.       — Мы можем... Полину позвать. — Это ведь неплохая возможность им поговорить. Ева, как и прежде, не до конца понимала, что происходит между ними. Под настойку и в уединении у них должен получится разговор. Если рассуждать, основываясь на словах Полины, то Мечислав тоже заинтересован в беседе.       Островский же в свою очередь предложение не оценил:       — Нет. Я не хочу.       — Я подумала, может, вам надо будет поговорить.       — Зачем? — Что за странный подгон?       Тон его Еву заставил нервничать.       — Ну...       — Никого не зови, — говорил с давлением и откровенным недовольством, за которое в тот же момент себя ругал. — Я серьёзно. — Ему и так тяжело преодолевать препятствия, а если она сейчас начнёт усугублять, он, блин, чокнется.       Ожидаемо, Еве стало неловко. И стыдно перед Лебедевой. Она словно её предавала. А пока девушка себя винила, Мечислав мог думать только о том, как ему охота к ней прикоснуться, ну, там, за локоть потрепать, за коленку, да за что угодно. Кости ломило — с такой силой к ней тянуло. Именно поэтому ему пришлось торопливо ретироваться: встал, подхватив гитару, и, потирая затылок, отправился на сцену.       Стремление к физическому контакту было объяснимо, но совершенно неуместно сейчас. Всё-таки надо было переспать с кем-нибудь в Подвале. Ему очень требовалась разрядка.       Это было первое занятие, на котором Ева чувствовала себя максимально спокойно. Дети сосредоточились, не создавали шума и проблем, словно вдруг повзрослели, слушали Артёма, репетировали сцены и диалоги. Романова без скованности наигрывала написанную куратором музыку (в итоге решили остановиться на собственных сочинениях).       Потом, отпустив группу, Тёма бегло рассказал о планах на пятницу и, что странно, попросил Еву с Мичем уйти, это поставило девушку в тупик, но нисколько не удивило Островского.       — У него что-то случилось? — Романова спускалась за парнем по плохо освещённой лестнице.       — Он сам не свой, да. — Мич коротко оглядывался. — Проблемы у друга. — Выдержал паузу, после чего произнёс мрачно: — Возможно, из-за этого он уедет раньше, чем планировал.       Ева ему в затылок смотрела.       — Тебе без него тяжело будет.       Мечислав на первом этаже обернулся с улыбкой.       — Ты любишь мрачности нагонять. Мне двадцать один, а не тринадцать. Переживу.       Хорошая попытка. Только Ева в его безмятежность не поверила.       Прошла мимо, к дверям, за которыми непогода окончательно разыгралась: небо набухло чёрное, дождь мелкими каплями осыпал землю, вдали глухо гремело. Ева остановилась под козырьком и, застегнув молнию толстовки, полезла в рюкзак за зонтом. Островский встал рядом, изучая тучные облака, в сторону которых вздымал пар изо рта.       — Холодно... — с удивлением отметил.       Романова кое-как справилась с зонтом, который, открывшись, чуть в лицо парню не заехал, он успел увернуться.       — Прости. — Девушка хотела зонт в сторону увести, в ту же, в которую Мич голову отклонил, отчего вновь поставила его безопасность под угрозу.       — Дай. — Он пропустил смешок, забрав у неё орудие массового поражения.       — Прости, — повторила, натянув ремни рюкзака на плечи, и хотела зонтик сама нести, но Островский не передал его обратно, так что, смиренно опустив голову, она побрела за ним, впервые за день вспомнив о том, что же натворила прошлым вечером.       Рассказала.       Не то, чтобы некомфортно… Просто странно, что кто-то знает.       Дождь барабанил по зонту, благодаря чему молчание не воспринималось давящим и неуютным. Зонтик небольшой, плечи у обоих постепенно намокали, но это лучше, чем ничего.       — Немного переживаю… — Ева решила тишину нарушить. — Я думала, учителя будут помогать с конкурсом. Два человека — маловато.       — Ну их тоже понять можно. Не всем охота тратить время.       — Слушай… — не могла заглушить голос вины, поэтому резко сменила тему. — Полина не так плоха.       И в очередной раз Мечислав не понял, почему ему о том сообщалось.       — Окей. — Не знал, что ответить.       — Вы ведь не выгоняете её из компании?       — Я не очень хочу лезть в их с Юрой отношения. Мне кажется, вам втроём лучше сесть и обсудить всё.       В общем-то, разумно. Ничего добавить Романова не могла, поэтому помолчала немного, а затем поинтересовалась:       — Ты домой пойдёшь?       — Да.       — Почему ты не переезжаешь к Артёму? К маме бы просто заглядывал иногда.       — Мне… — запнулся, слегка брови нахмурив. — Я постепенно к этому приду.       — А почему сразу не можешь?       Ему не очень хотелось о матери говорить, но грубо одёргивать Еву не стал.       — То ли дело привычки, то ли… — Вздохнул. — Я не знаю. Меня особенно тянет вернуться, когда мне нехорошо.       — Тебе нехорошо?       — На самом деле, я не понимаю, как себя чувствую. Бывает такое, — признался честно — и сквозь его маску беспечности Романова сумела рассмотреть иные эмоции. — Вроде не плохо, но и не хорошо. И даже чем-то средним это не обозвать. Просто никак. И при этом… очень шаткое состояние. Любая хрень вывести может.       — Я тебе чуть глаз зонтом не выколола. Ты вроде не сорвался.       Он заулыбался шире.       — Мне кажется, если ты меня ножом пырнёшь, я не разозлюсь, а попытаюсь тебя оправдать.       Прозвучало... мило.       — Ты всех оправдываешь? — поторопилась подавить вновь возникшее чувство.       — В большинстве случаев.       Они завернули на спальную улицу и пошли вдоль дома Евы. Несмотря на моросящий дождь, на тротуаре рядом с соседним подъездом топтались четверо ребят, при виде которых Ева напряглась, потому что шпану эту не любила. Они проживали здесь столько же, сколько и она, и друг друга знали.       Лицо опустила пониже, а ладонь сунула в карман, нащупав кое-что, что с некоторых пор тайком носила.       Лишь бы не обернулись. Лишь бы не...       — Ева! — Свист.       Девушка шумно выдохнула.       Мечислав завертел головой и заметил компанию, члены которой обращались к Романовой, пока она шаг ускорила, чем вызвала у него недопонимание:       — Знакомые?       — Э! Проститутка! — Смех смешался с далёким громом.       Еве по макушке дождь заколотил, только поэтому она остановилась и обернулась, обнаружив, что Мич на месте стоит, зонт накренив в сторону. Смотрит на ребят. А те его вниманию только рады.       — Да ла-ан, братан, шуткуем же. Норм баба. В своё время оценили на десять из десяти.       — Идём. — Романова к нему шагнула.       — Подержи. — Протянул ей зонт.       — Нет. Идём. — Ева его за локоть схватила и, прочитав в глазах вполне конкретное стремление, вовсе дорогу перегородила, надавливая ладонями на грудь. — Мечислав, — прошептала строго, смотрела сурово. Он к ней хмурый взгляд опустил, пока у подъезда продолжали раздаваться смешки.       — Идём, — повторила просьбу и потащила. Ну как потащила. С такими физическими данными ей его с места вообще не сдвинуть.       Один из парней пошутил что-то про шаловливые ручонки, Мич сделал довольно решительный шаг в их сторону, отчего гиены пьяно захихикали. Романова вновь появилась перед ним и сказала уже мягче:       — Забей. Пойдём. — Потянула.       Островский губу покусал и отступил от эмоций. Только потому, что она попросила. Но неприятное чувство засело в груди. Невыраженная злость отныне будет его съедать.       Ева быстро шагала, утягивая за собой Мича. Он вернул зонт в нормальное положение и перехватил девушку за локоть, призывая замедлить темп.       — Не провоцируй на агрессию. — Романова отчасти была поражена его несдержанности.       А Мечислава поразило то, что она считала, будто он должен промолчать.       — Они лезут, а я должен, типа, чё делать? — вопрошал с ноткой раздражения.       — Не реагируй и уходи. — Ева остановилась напротив двери в свой подъезд. — У них ножи.       — Они только пугают, но сами шуганные. — Он встал на ступеньке ниже. — Если не гавкнешь, то в оборот возьмут.       — Потом отдашь.       Мечислав посчитал, речь про зонт, но потом опустил взгляд на протянутую ладонь, в которой Ева держала складной ножик.       — Эт чё? — с отстранённым видом полюбопытствовал.       — Нож. — Она нахмурилась.       Островский взгляд к лицу её взмыл.       — А он… зачем мне? — Изогнул брови.       Девушка сердилась на его поведение.       — Вдруг они за тобой пойдут?       — Оставь себе.       — Бери.       Серьёзно? Не, приятно, конечно, забота, как ни как, но...       Романова глядела в упор и ждала. Громко выдохнув, Мич пальцами тронул прохладную рукоятку — и тут его посетило резкое, по всем параметрам пренеприятнейшее чувство, уколовшее где-то под сердцем. Мороз пробежал по коже, возникла беспричинная тревога. Это был всего лишь миг, но по своему воздействию настолько мощный, что оставил после себя мерзкое послевкусие.       А ещё почему-то в носу возникли собачий запах и аромат мяты. В моменте он понять бы не успел того, что где-то уже сталкивался с такой смесью.       Опять же — это было мгновение, а после него — ничего.       Опустил руку.       — Оставь себе, — произнёс с неясными эмоциями, чем заставил Еву раздосадовано хлопать ртом. — Не лучшее средство для самообороны, но уже что-то. — Выдавил улыбку. — Вау. Ты растёшь.       Глядела она так расстроено, что ему захотелось себе пару ударов отвесить.       А потом с ней в подъезд зайти.       Зажать где-нибудь в уголке.       И...       — Возьми немедле...       — Пока, — перебил и развернулся, торопясь её покинуть.       Романова не верила глазам.       — Ты идиот! — крикнула, не зная, как иначе сообщить ему о своих переживаниях.       Островский в ответ махнул ладонью.       — Вот ведь... — Ева сдалась, но не сдвинулась с места, в напряжении провожая парня по улице. Когда он миновал компанию ребят, те ему что-то в спину принялись гавкать. Мич ответил демонстрацией среднего пальца, а ещё минуту спустя исчез из поля зрения, завернув за угол дома.       Только тогда Романова вошла в подъезд. Темень невообразимая. Опять кто-то все лампочки выкрутил. Поднялась на первый этаж и свернула к ступенькам, что вели на второй. Ступала медленно, потому что домой не торопилась. Крутила ножик, щупала. Лезвие щёлкнуло, открылось. Девушка провела по нему пальцами.       «Почему не взял? — Хмурилась. — Глупый...»       За спиной раздался тихий скрип. Неслышным шагом кто-то в одну секунду преодолел расстояние и ладонью перекрыл Еве кислород, зажав рот, ноздри, второй рукой обхватил тело под грудью, без труда девушку от пола оторвав и рванув назад.       Кожа пахла собакой. И немного мятой.