Беспокойная личность в Осином гнезде [18+]

Точка невозврата для одних

      Телефон молчал. В ответ на сложившуюся ситуацию чувства возникали те же, что мучили его, когда мать не реагировала на сообщения и звонки, а это не сулило ничего положительного для психики. Островский начинал нервничать и злиться на Еву, но пытался напоминать себе, что между ними не выстроены близкие доверительные отношения и вроде как он не заявлял о том, как тяжело переносит чужие «исчезновения». Так что сердиться было неуместно, но волновали ли логичные умозаключения рассудка его тревожное нутро? Нет. Поэтому всё утро пятницы Мечислав проходил с недовольной миной, молчалив был и хмур. Дана уже начала переживать, что у него внезапно наступило обострение и ни на секунду от него не отходила, боясь, что отлучится в туалет — а его уже след простыл. И снова поиски. И не объявится он, пока сам не захочет.       Аппетита у Мича не было, но зайти в столовую он посчитал необходимым, чтобы с Юрой пересечься. Жуков ждал их на входе. Один. Значит, Ева и сегодня отсутствовала или же с Полиной находилась.       Волкова к Юре со спины подкралась и, хихикая, шлёпнула по заднице, на что он с совершенно кислым выражением лица сказал:       — Здрасте.       — Привет, привет. — Дана его за веснушчатую щёчку ущипнула. — Евы опять нет?       Парень качнул головой. Они направились к столовой, откуда вышла Полина с питьевым йогуртом. Мечислав на Жукова глянул с намёком, но он, надувшись, отвернулся, поэтому самому пришлось шагнуть к Лебедевой.       — Ты с Евой не обща…       — Нет, — перебила, даже не посмотрела на него. Она сегодня была погружена в свои чувства, где места не было никому и ничему извне.       Мич остановился, смотря ей в затылок, и глаза к потолку закатил, после чего миновал ребят. Юра его настроение оценил и ткнул Дану локтем. Та заиграла пальцами у висков, прошептав:       — Он сёдня на особых вайбах.       — Ясно.       Они отправились на поиски места. Жуков за Мичем поспел и поставил его в известность:       — Я зайду к ней после пар. — И предположил: — Заболела, наверное. — Ему было приятно, что Островский о Романовой волнуется.       С другой стороны возникла Дана, взяв Мечислава за руку.       — Вот, не одна я страдаю. Говорю же — вирус.       Мич молчал.       Столик нашли, еду принесли, расселись.       — А кто на смену выйдет? — Юра нашёл, о чём поговорить, а то отстранённость Островского плохо влияла на общее настроение.       — Боря, я, Полина. — Волкова проверила сообщения. — Тим сёдня не может.       — О. Тады я могу, — обрадовался Жуков.       Дана сощурилась, к парню присмотревшись.       — Чё вы ссоритесь вечно?       — Мы не ссоримся. — Жевал активно и с заумным видом отвечал: — Он просто как уёбок себя ведёт.       Девушка рассмеялась.       — Охотно верю.       — Ну вот. — Ел себе дальше, игнорируя интерес, с которым за ним наблюдали Мич с Даной.       Волкова обратила внимание, что Островский не прикасался к еде.       — Ешь давай! У тебя сёдня важная миссия.       Мечислав лишь вздохнул, после чего глотнул невкусный чай. Он не таким себе этот день представлял. Рассчитывал, что прикольно с Евой вечер проведут, над мелкими похихикают, выпьют, поболтают. А в итоге... М-да.       Снова телефон достал и открыл диалог с Романовой, куда хотел необдуманно свои эмоции высрать, но в последний момент сообщение всё-таки стёр.       Последняя пара подошла к концу, Дана ускакала в бар, Юра — к Еве, а Мечислав завернул в актовый зал и без энтузиазма добрёл до сцены, на которую бросил рюкзак, затем сел на край. Из рубки вышел Артём и спрыгнул на пол, встав напротив племянника. Набрал побольше воздуха в лёгкие, а после выдал:       — У меня нехорошие новости. Учителя не придут.       — А я Еву потерял, — будто бы непринуждённо поделился Мечислав в ответ.       Тёма мигом переключился и нахмурился.       — В плане?       — Не отвечает. — Парень уставился перед собой, забив ногами по сцене как ребёнок непоседливый. — В колледж не ходит.       Мужчина не на шутку напрягся, но постарался того не показывать, дабы тревогу Мечислава не усиливать.       — Вы домой к ней заглядывали?       — Юра зайдёт щас. — Голос его звучал крайне недовольно. Так. Настроение, конечно, совершенно неподходящее. Тёма наклонил голову, изучая лицо парня, на котором он эмоции старался не проявлять, а в большинстве случаев, бесчувствие — показатель сильных переживаний.       — Ты расстроен, — решил озвучить то, что видит. Обычно то помогало. В общем-то, сработало и на этот раз.       — Меня это бесит. — Мич ладони резко поднял над коленями, а потом с хлопком опустил на них и уставился на дядю с таким откровенным возмущением, что Тёме невольно показалось, будто перед ним сидит шестилетний Мечислав и сердится, что жёлтый цвет зовётся жёлтым, а не солнечным. В детстве его много всякого возмущало, Артём не успевал умиляться. И вот он снова так выглядел, даже говорил с той же интонацией.       — Ненавижу, когда так делают, — Мич мысль завершил и принялся разминать шею, чтобы неприятным хрустом хоть немного рассудок отрезвить.       Тёма постарался улыбку утаить.       — Ты ей говорил об этом?       Островский замялся.       — Нет.       У Артёма одна из бровей вверх поползла, отчего Мич глаза закатил:       — Да знаю, но побухтеть-то можно?       — Можно. — Улыбка всё же вырвалась наружу. — Если параллельно помогать будешь.       Шумно выдохнув, парень со сцены соскочил и за дядей отправился. Верно, пострадать ещё успеет. Работа хотя бы отвлечёт. А там уже ему Юра отчитается, что да как с этим существом инопланетным.       Телефон замигал в кармане, Мич его достал нерешительно. Мама опять названивала, за полдня накопилось тринадцать пропущенных и двадцать восемь сообщений. Парень полагал, что на подобное поведение уже не реагирует, но что-то его всё-таки стабильно потряхивало.       Тёма обернулся, поняв, что племянник за ним не торопится.       — Всё норм?       Островский на боковую кнопку надавил — вибрация прекратилась — затем похолодевшая ладонь вернула телефон обратно в карман.       — Норм.              Пасмурный день, приятный своей прохладой — самое то для беготни. Краснощёкие ребята шумно играли в футбол, освистывали друг друга, пинались, толкались. Одним словом — пренебрегали всеми правилами в угоду веселья.       Зоя взяла паузу: вернулась к лавке, попила воды, ладошкой пот со лба смахнув, затем опустилась на одно колено, чтобы посильнее зашнуровать кроссовки. Дышала отрывисто, поверхностно и, что занятно, за суетой на поле не следила, как делала обычно, когда по какой-то причине приходилось вынырнуть из гущи событий. Сейчас её взгляд был полон мыслей о совершенно других, далёких вещах, о проблемах, которые вот-вот наступит час решать. Не могла же она просто голову в песок спрятать? Сбежала, значит, в брошенное богом место, но от того легче на душе не стало. Надо бы себя в руки взять…       Раздумья её прервались, а глазки мельком в сторону глянули, когда рядом кто-то остановился. Обувь Шмидт признала — и другие эмоции отразились на лице, чувство её настигло непонятное: что-то между игривостью и лёгким предвкушением.       Сергеев изучил состав команд (тем самым оттягивая момент разговора), а затем на макушку Зои взгляд опустил, поднабрав побольше воздуха в лёгкие.       — Минутка есть? — уточнил отстранённо.       Девушка ойкнула, изобразив деловитую задумчивость.       — Слу-у-ушай, у меня запись на месяцы вперёд. В Гнезде столько мужчин, а я одна. — Крепко затянула бантик из шнурков. — Занимай очередь. Перед тобой ещё человек пятнадцать. Талон выдать бумажный или смс-кой отправить?       Боря усмехнулся вполсилы.       — Хотя погоди. — Зоя с такой же театральной манерой ужаснулась. — Я же не обслужила тебя тогда. Значит, тебе нужно предоставить утешительный бонус! — Подскочила вдруг и за щёки Сергеева схватила, намереваясь чмокнуть в губы, но не успела. Случайно пальцами задела синяк на коже, отчего Боря поморщился и, одёрнув её за руки, отклонился. Тут-то Шмидт заметила бордовую отметину и сама отстранилась, вмиг переменившись в лице — стала серьёзной, а ещё чуть погодя Боре в глаза посмотрела хмуро, но спросить ничего не успела. Он с прежним равнодушием вновь поле окинул взглядом.       — Ты за кого играешь? — уточнил.       Зоя набралась терпения и вопросы проглотила, тоже посмотрев в сторону игроков.       — Хочешь против меня?       — Да. — Тон его нарочито холодный улыбку вызвал. Показушник такой. Она скосила на него игривый взгляд, а в следующую секунду оказалась напротив, дабы обзор попытаться перекрыть, чтобы шансов у него не осталось её не видеть. Сергеев намерение понял и с ещё большим бесчувствием глаза опустил к её румяному лицу.       — Давай спорить. — Зоя попружинила на носках, отчего хвостик из вишнёвых волос попрыгал в разные стороны. — Если выиграет моя команда, подаришь мне одну из своих футболок. Любимой я лишилась. Будет новая.       Боря молчал, поэтому она, беря всё в свои руки, удерживала беседу на плаву:       — А твои условия?       Он моргнул, словно только из недр сознания вернулся, и задумчиво глаза отвёл.       — Ничего на ум не идёт.       Иного Зоя от него не ожидала, это же Боря.       — Прямо ничего? — Почему-то её это веселило. Изначально казалось, что поведение Сергеева навевает лишь скуку, но в контакте с собственным заводным характером получался вполне комфортный симбиоз. Шмидт была такому открытию крайне удивлена, как говорится, узнала о себе что-то новое.       — Нет, — отрезал без заминки. Лицо ещё такое сделал хмурое, недовольное. Ой, страшно, Зое уже мчаться прочь?       — Ваще-ваще ничего? — Она шагнула поближе, приподнявшись на цыпочки, и глядела так снизу на него, дыханием согревая подбородок. Сергеевская маска по швам пошла — сглотнул он нервно, взглядом вновь отскочив в сторону.       Тревога у него в груди зачесалась.       — Ну л-а-а-дно. — Зоя отпрыгнула. — Ничего так ничего. Но у тебя есть время подумать. Хотя в этом нет смысла. — Шагала спиной к полю. — Потому что я тебя уделаю. — И, улыбнувшись напоследок, развернулась, возвращаясь в игру.       Боря за ней вниманием следил и с места пока не двигался, выжидая, когда же ему немного полегче станет. Ощущения описанию не поддавались и вызывали сплошное замешательство, с которым он мог справиться только через физический труд, потому, сбросив кофту на скамейку, парень нырнул в косяк ребят, быстренько выяснил, кто с кем, и присоединился к нужной команде. Желание избавиться от теснящего чувства было столь велико, что общее недомогание, вызванное бессонницей, отошло на второй план. Как только сердце ускорилось, как только кровь закипела, а на лице проступили первые капельки пота, обо всех проблемах Сергеев забыл и, ведомый дискомфортными чувствами, такое упорство проявил по избавлению от них, что за следующие пять минут принёс своей команде дополнительные пять очков, отчего товарищи пришли в восторг, а противник попросили перерыв.       Взмокшая, красная Зоя страдала от нарушенного дыхания и никак не могла привести его в порядок. Она всеми силами пыталась у Бори мяч отобрать, даже прибегала к запрещённому методу в виде щекотки, но сломить его не удалось. Если честно, её самооценка немного пострадала, но расстраивалась она из-за другого. Сутулясь, поглаживая шею, она добралась до скамейки и схватила бутылку дрожащей рукой.       Боря от ребят отделался, а вот от чувства — нет. Подошёл к Шмидт, не зная, как ещё можно было с ощущением неприятным поступить. Девушка воды выпила и, дыша так же отрывисто, на него взглянула, принявшись изображать беспечность:       — Знаешь, не сильно-то и хотелось. — Кивнула на его футболку. — Всё равно у тебя все они, это, однотипные, чёрные, никакой индивидуальности. Короче, я не расстроена. Совсем нет. Вообще нет. Ваще-ваще.       — Целуй.       Отвела бутылку ото рта, вниманием вернувшись к Сергееву, который глядел на неё с той же хмуростью, что и прежде. Она бы даже сказала, он был будто раздражён.       Это его условие спора? Не то, чтобы Зоя растерялась, просто…       — Я потная и воняю. — Простила себе волнение, которое испытала. Неудачная затея — целовать симпатичного парня, когда от тебя несёт далеко не сладкими духами.       Боря никак не отреагировал. Стоял. Смотрел. Ждал.       Шмидт сощурилась, его вызов принимая, и голову вскинула повыше:       — Тогда наклонись! — Всё-таки её голос стал чересчур звонким от переживаний. — Или мне стремянку нести, блин! — И влажной шеи его коснулась, потянув к себе. Сергеев послушно наклонился, внимательного наблюдения не прервал. Оно немного смущало, но Зоя — не про смущение. Хмыкнув, девушка забила на возможную неприязнь, которую могла у него вызвать, и мягко чмокнула в губы.       Не успела отстраниться, как парень выдал претензию:       — Тебе чё пять лет?       От возмущения Шмидт рот разинула, а в следующую секунду обеими ладонями за шею его ухватилась, накрыв губы поцелуем, на который он не реагировал, участия не принимал, что она восприняла как насмешку — и с силой пихнула в грудь, рыкнув:       — Иди ты! — Громко выдохнула, пытаясь не дать пламени злости разгореться, и, не зная, куда деться со своим краснющим лицом, бросила бутылку в ноги, шагнув в сторону поля.       Боря, с прежним вниманием следя за её эмоциями (которые, слава богам, было легко определить и прочесть), за локоть дёрнул обратно к себе и наклонился, без какой-либо скованности накрыв губы уверенным, раскованным поцелуем. Чего-то подобного, если честно, Зоя ожидала. Она в нём видела некоторую остроту, вечно сдерживаемый эмоциональный огонь и очень надеялась, что не ошибается на его счёт.       Ладонями скользнула к затылку, к немного мокрым волосам и притянула поближе. Отвечала столь же активно, в какой-то момент позабыв о том, что они не наедине и надо бы быть поскромнее, но девушка она по натуре достаточно страстная — легко терялась в чувствах, отдавалась им, когда дело касалось физической близости. Слишком ей хотелось Сергеева всё-таки заполучить и его, на самом деле пламенной натурой, напитаться. Сомнений в том, что он — человек такой же страсти, у неё не осталось. Напористого, в чём-то агрессивного поцелуя вполне достаточно для оценки.       Боря пальцами сдерживал её шею, наклоняя голову в нужную для себя сторону. Его не заботила липкость чужой кожи, запах. Всё, что его интересовало — контакт. Попробовать. Потрогать. Почувствовать. Чтобы свои ощущения понять, возможно, дело в желании близости, это ведь нормально, так? Дело не в Зое, дело в обычной потребности, верно?       Но чем дольше он целовал её, тем сильнее хотел ею обладать. Кажется, где-то им была допущена ошибка. Но где?       От помутнения лёгкого не заметил, как она одной рукой под футболку пробралась, тёплыми пальцами мазнув по напряжённым мышцам пресса. Тут-то его сознание прояснилось, поцелуй он резко разорвал и так же внезапно из объятия Зою выпустил. Девушка моргнула потерянно, взглядом пронзив уже пустое пространство перед собой, потому что Боря, подхватив кофту, обошёл скамейку и быстрым шагом направился к дому, бросив Шмидт одну с тем набором ощущений, что теперь её разъедали изнутри, требуя немедленного выплеска. Шатко переступив с ноги на ногу, она повернулась — как раз дверь подъезда за Сергеевым закрылась.       Моргнула вновь. Сглотнула. И тихо прошептала:       — Вот же скотина...       Вытворять такое! И сбегать!       Сжала кулаки у груди, пообещав себе, что месть её будет мощна, а пока что, крупными глотками опустошив бутылку, рванула на поле, где душу из себя вытрясет и из других заодно.       Боря тем временем замер за железной дверью. Царящая в подъезде тишина его изничтожала. Он слышал каждую всплывающую на поверхность мысль, каждое чувство отмечал. Его парализовало. Ужас подобно морским волнам накрывал с головой, топил, тянул ко дну, где властвовала тьма, где таились самые жестокие и беспощадные слова, которые он когда-либо в свой адрес слышал и которые произносил, смотря в зеркало. Всё, выбитое татуировками, выгравированное годами на толще кожи. Всё разом воспалилось — и рассудок вспыхнул, как облитая маслом скомканная бумага.       В ладонь задышал.       Опасность. Он в опасности.       Страх быть разбитым, быть ударенным и, неожиданно, брошенным вытеснил иные причины для паники, одна из которых касалась отца. Боря почему-то о нём совсем не беспокоился, даже не вспоминал, пока поднимался наверх. И в квартире не вспомнил.       Сбросил обувь, поплёлся в комнату. До ноющей боли сдавливал кулаки.       Опасно.       Встал напротив окна и стеклянным взглядом нашёл на поле Зою. С ней рядом стоял Андрей и ещё несколько ребят. Все улыбались, смеялись, бодро общались. И без конца парни ручонки к девушке тянули, а она, казалось, не видела в том ничего странного.       Шлюха.       Стоп.       Тормозил самого себя, шарахнувшись от окна, и зашторил его, отправившись бродить по комнате. Тогда-то ему стало известно, что отец на пороге стоит и, судя по движению губ, насмехается. Но Сергеев его не слышал. Не слышал его попыток словесно растерзать сына. Это ничего, ведь Боря сам прекрасно справлялся с тем, чтобы себя истерзать.       Он мог думать только о том, какую ошибку совершил и как сильно себя подставил.              На кой чёрт она согласилась? Сидела теперь, ногти грызла и кипела от раздражения, с которым относилась ко всему, без разбора, зыркала зло исподлобья на всех этих родителей с их мерзкими шумными детьми, а на мать свою глядела с особой неприязнью.       В действительности было проще согласиться, чем терпеть упрёки.       Ольга с мужем перед Алей опустились, поддерживали всячески, волнение её пытались умалить. Младшая сестра дула губки, кажется, готовилась зареветь от переживаний, но благодаря взрослым уверенность в себе постепенно обретала, понемногу улыбка на лице проявлялась. Полина, сидя в зале, закатывала глаза всякий раз, когда мать снова начинала с Алей сюсюкаться, и даже громко фыркнула, когда Ольга принялась перечислять все положительные качества дочери.       Храбрая, умная, красивая...       — Поля! Прекращай! — Женщина хлопнула Лебедеву по плечу после того, как Мечислав Алю повёл к сцене, чтобы там, за занавесом, она ждала своей очереди. Отец направился с ними.       — Нехер было меня заставлять идти!       — По!ли!на!       Они громким шёпотом ссорились, пока на сцене с танцевальным номером выступала девочка лет семи. Взгляды за своё некультурное поведение собирали соответствующие, но замечание никто этой скандальной семейке делать не решался. В том числе внимание они привлекли Айдана, который стоял возле стены в конце зала, практически у самого выхода.       Умолк жаркий спор только, когда на сцене появилась Аля. Ольга вооружилась камерой и с улыбкой глядела в экран, губами беззвучно повторяя за младшей дочерью реплики. Полина, крепче сдавив на груди сложенные руки, косилась то на мать, то на сестру, утопающую в лучах прожекторов, и кривилась неосознанно, голову ниже в плечи опускала. Темнота в зале её окружила, облепила, и пока Аля выступала в свете, Поли на физическом уровне ощущала, как её тело растворяется в пространстве, становится частью общей мутной массы, в то время как сестра кружила, будучи под пристальным вниманием зрителей.       Внутри запустился знакомый механизм. Полина пыталась свои ладони разглядеть, но почему-то не разбирала очертаний. Она исчезала. На мать взглянула — та продолжала неотрывно следить за Алей, впрочем, как и многие присутствующие.       В панике застучало сердце. Необъяснимый страх путал рассудок, дурачил его, уверив хозяйку, что её — не существует. Нет. И не было никогда. Следом Лебедеву настигла злая обида. На мать, которая ею никогда так не интересовалась, а занималась устройством своей жизни, отдав первенца на попечение бабушке. На Алю, которая имела то, чего старшая сестра была лишена. Вообще, Полина чувствовала обделённой себя во многом.       Никто не заметит, если она исчезнет.       С этой мыслью, Полина поднялась и прошла к стене, после чего на мать обернулась. Ольга действительно не заметила, продолжала снимать выступление. Тогда Лебедева, ведомая странным ощущением, зашаркала к дверям, приближение к которым погружало её тело и сознание в большую тьму, а где-то там, за спиной, в свете блистала Аля.       Мрак набросился. Мрак заполонил голову, потёк по венам, отравлял органы. Обида разрасталась до неведомых масштабов, подчиняя себе волю Полины и нарушая её восприятие окружения, так что Айдана её чувствительное внимание не обнаружило. Миновала его, глядя под ноги, а мужчина глазами за ней повёл, сохранив на лице доброжелательную отстранённость.       Вышла в коридор. Сегодня здесь включили все лампы в честь конкурса, даже баратеи работали исправно, теплом был пропитан пыльный воздух. Себя девушка не видела, не ощущала. Брела бесцельно вперёд, думая только о том, как поскорее бы умчаться прочь и навсегда пропасть.       Никто не заметит.       — Полина.       Она нахмурилась, затормозив у двери на лестничную клетку, и повернулась, медленно переступая ногами на месте. Свой недоверчивый взгляд метнула в сторону Айдана, который сделал шаг от дверей зала, и в ответ на эмоции девушки пришёл в замешательство.       Поли щурилась, присматривалась к нему, словно не могла понять, кто он.       — Вы меня видите?       Вопрос поставил Айдана в тупик. Он голову чуть наклонил к плечу, приподняв светлые брови, и не удержался от привычной дежурной улыбки.       — Вижу.       Странно. Лебедева мотнула головой в непонимании и отвернулась, дотронувшись до дверной ручки.       — Полин. — Айдан ещё раз привлёк её внимание. — Зайдите ко мне в понедельник после занятий.       Девушка снова посмотрела на него хмуро, явно недоброжелательно, в то время как он расслабленно кивнул ей, отступая обратно к залу.       — Хороших выходных, — пожелал напоследок, после чего скрылся за дверями.       Поли уставилась в пустоту. Мрак внутри еле-еле вибрировал, вызывая щекотливый дискомфорт в груди. Взглядом повела по коридору и наткнулась на окно, в стёклах которого сумела-таки различить своё отражение.       Помутнение отступила разом, разум прояснился.       Я есть.              Артём переживал о том, как всё пройдёт лишь ради приличия. На самом деле у него был наработан достаточный опыт для проведения подобных мероприятий. Конечно, мало обрадовало отсутствие дополнительных помощников, но всё прошло неплохо.       Зал, наконец, опустел, можно было выключить основное освещение, оставив горящими лампы над сценой. Мечислав торчал в рубке, развалившись на диване, глядел в потолок и уже не пытался отделаться от ощущения, что он, весь он, целиком — ничтожество. Мнение это существовало на подкорке и выскакивало из тени в подходящий момент, а сейчас парень был крайне чувствителен к любой негативной мысли. Тоска его съедала, тяжёлым комком в груди встряли эмоции. Он чувствовал себя бесполезным, всё вокруг — бессмысленным. Серость вытравила иные оттенки жизни, оставив главенствовать ощущение полной безысходности.       Шаги дяди послышались. Мич заставил себя сесть и принять более расслабленное выражение лица.       — Ты доволен? — поинтересовался, когда Тёма завернул в рубку.       — В целом — да. — Не лгал. — Главное, мелкие в восторге.       Мечислав проверил время на экране ноутбука.       — Тебе не пора?       — Пора. — Артём вздохнул, уперев руки в бока, и на племянника посмотрел с сожалением. — Но я тебя не оставлю.       Парень улыбнулся устало.       — Иди, а то опоздаешь на поезд, потом ныть будешь.       — Эт когда я ныл?       — Я справлюсь, — заверил. — Иди.       Он желал скорее избавиться от утешающей компании Тёмы.       Он боялся расставания с Тёмой.       Мужчина помолчал недолго, приглядываясь к нему, но вроде Мич не показался ему странным, наверное, он вымотался.       — Разрешаю устроить тусовку у меня дома. — Подхватил рюкзак и ноутбук сложил в него. — Но без непонятных девок и палёной выпивки. — Указал на Мечислава пальцем, проговорив с отцовской строгостью. — Только понятные. И только качественное. — Отошёл к порогу, на котором задержался, сощурившись с намёком. — Только Ева и только настойка.       Упоминание Романовой было лишним. Мич тут же помрачнел, еле-еле сохранив улыбку.       — Всё по твоим заветам.       Тёма, конечно, понимал, что он расстроен, но не мог заставить его действовать более решительно.       — Ты же ненадолго? — вдруг вырвалось у Мечислава.       Артём, надев рюкзак, на него взглянул уже с беспокойством в сердце и попытался проигнорировать эмоции, которые расслышал в его голосе, чтобы окончательно не смутить, а то он и так возжелал себе язык откусить.       — В понедельник обещаю быть, — мягко губы растянул.       — Окей. — Мич намеренно глаза отводил и хмурился, якобы весь из себя такой суровый пацан. — Пока.       — Пока. — Тёма ещё секунду на месте потоптался, после чего покинул рубку.       Последующие десять минут Островский сидел не шевелясь. Тишина его раздавливала. Сумбурные мысли кусались, иначе объяснить резкие покалывания в разных частях тела он не мог. Разминал активно пальцы, запястья, потирал плечи.       Тоска быстро обращалась в ненависть.       Что-то определённо не так было с его чувствами, но, кажется, ничего нового не происходило: обычно, когда материнский цикл перезапускался, обнулялся и собственный. Между ними существовала невидимая связь, которую сложно было оборвать и от которой у него начинался мандраж. Его тошнило от мамы. Но он боялся за неё. Его тошнило от необходимости заботиться о ней. Но он не мог бросить её. Его тошнило от нахождения рядом. Но он не мог не быть рядом. Вся она — вся она вызывала у него мерзкие чувства. Но при этом сильную привязанность.       Постарался переключиться на уборку, но понял, что с делами покончит быстро. Что делать? Куда бежать? Он должен бежать. Скрыться. Пропасть. Никто его не найдёт. Он перестанет быть собой. И тогда мама тоже исчезнет.       Сел на край сцены и уставился на пустой тёмный зал.       Тихо вовне. Шумно внутри.       Виски пульсировали. Ломило руки от жажды что-нибудь разнести, поломать.       Телефон вибрировал. Она писала ему. Целый день. Названивала. Молила не бросать. Вернуться. Простить её. Клялась в любви. Клялась, что...       Мич вынул телефон и отключил вибрацию, нажав на боковую кнопку. Дыхание его обжигало горло, взгляд обратился перед собой, в пустоту.       Бежать.       Ненависть затрагивала всех. Каждого — по определённой причине, с которой он обычно мирился, но сейчас, почти достигнув пика, не сумел отыскать терпения. Дану ненавидел. Борю ненавидел. Тимофея. Артёма. Еву. Еву особенно. Еву очень сильно.       Но сильнее всего, разумеется, себя.       Ненавидел всех. И нуждался в них. А в себе не нуждался. От себя хотел сбежать.       Телефон завибрировал в руках. Мечислав медленно на него взгляд опустил.       Мама.       Сглотнул. Погасил экран. Долго звонок продолжался. Мучительный, бесконечный, навязчивый. Мич глаза прикрыл, соглашаясь с каждой мыслью, что гнобила и опускала его. Он без сопротивления погружался...       Несколько новых вибраций нарушили тишину. Сообщения прилетали каждые две-три минуты. Островский дождался, когда телефон замолчит, и экран включил, чтобы все уведомления стереть. Тогда-то, в потоке материнской мольбы, он выловил имя другого контакта, чат с которым открыл, никак в лице не изменившись.       «Прости, пожалуйста».       То была Ева.       Стиснул зубы. Глядел в экран холодно, когда как внутри разгорался бесконтрольный пожар. Он болен. Он явно болен. Его разум сменил пластинку. Это плохо. Надо исчезнуть. Иначе натворит дел. Иначе кто-то пострадает. И он сам пострадает. Он знает, насколько ужасен и невыносим в таком состоянии. Он должен просто закрыться. Не выходить. Не показываться никому. Переждать. Пережить. Перетерпеть. И вернуться, как ни в чём не бывало. Весёлый. Не тяжёлый. Приятный. Простой.       Игнорируя больную часть, набрал сообщение.       «Я могу прийти?»       Он хотел её увидеть. В то же время — не хотел. Ему нельзя было оставаться наедине с собой, но болезнь требовала одиночества. Он был так плох, что ощущал, как мозг плавится, как превращается в пастообразную субстанцию, стекает по костям и давит на глазные яблоки.       Мама писала. Мама опять звонила.       Его затрясло с новой силой. Он не мог телефон убрать. Он боялся упустить, потерять среди сигналов родительницы тот, что желал увидеть. И не желал одновременно.       Мигнул мобильник. Уведомление высветилось на экране.       «Приходи».