Беспокойная личность в Осином гнезде [18+]

Волнение о грудь стучится

      Удивительно, что на самом деле неподготовленными себя почувствовали все, кроме Февронии: пока она перешла к действиям, остальные, замявшись, топтались у порога. Один Юра смог подойти поближе к гостиной, в которой за Успенской носилась Надежда, дрожа то ли от злобы, то ли от паники.       — Матушка роща! Милая! Что с тобой? Что это? Что ты надела! Боже… — Крутилась вокруг дочери, с ужасом изучая розовые пряди и нанесённый на лицо лёгкий макияж.       — Мам, я за документами, телефоном и вещами, — в который раз весело повторяла девушка, не воспринимая напряжённое настроение, витающее в воздухе. Существуя где-то в параллельном мире, она бродила по комнате, открывая ящики, створки шкафов.       — Нет. Матушка роща! — Женщина хваталась за сердце, потом опиралась без сил на то, что находилось под рукой, демонстрируя плохое самочувствие, но Феврония на её манипуляции не велась. Тогда она продолжала вполне активно виться рядом с ней. — Не позволю! Милая, они тебя погубят!       — А где мой паспорт? — Девчушка приподнялась на носки, заглядывая на верхнюю полку огромного дубового шкафа.       — Феврония! Я не позволю тебе погубить себя!       — А телефон? — Протянула руку к матери, от которой та отпрыгнула с живостью двадцатилетней. — Дай мне телефон.       Ребята прислушивались к возне. Кажется, Феврония вполне справлялась без них. Оно и к лучшему, а то от запаха пота глаза слезились. Дане так вообще пришлось на крыльцо выйти из-за подступившей тошноты.       — Ты только меть в кусты, — давал напутствие Боря склонившейся над землёй Волковой. — Пользу принесёшь.       — Ха-ха, — выдавила девушка в ответ на издевательство и задышала глубже, покрываясь испариной.       Нездоровый вид её всё-таки усмешку с лица Сергеева стёр. Он, куря, взял её под локоть.       — Не дыми. — Её от запаха замутило сильнее.       Парень бросил окурок в траву и придавил ногой.       Мечислав отвёл задумчивый взгляд от присевшей на корточки Даны и сам обронил тяжёлый вздох.       — Вдруг залетела? — стоящий рядом Тим шёпотом озвучил опасение. — Когда у неё месячные?       — Да были уже. — Мрачность тенью легла на лицо Островского. — Но всё равно надо тест купить.       — Заставим её?       Дана обязательно начнёт противиться.       — Конечно, — без сомнений ответил Мечислав и, расслышав, как подругу начало тошнить, направился на подмогу к Боре.       До ушей донёсся грохот. Дроздов обернулся к гостиной, где Феврония уронила с полки тяжёлую коробку, в которой без сортировки хранились какие-то документы вперемешку со свадебными фотографиями и тонкими молитвенниками с венчания.       Жуков, сложив руки, стоял в дверях, наблюдая за подругой, чтобы в нужный момент помочь. Её решительность и спокойствие его расслабляли, даже несмотря на то, что основой для такого поведения были галлюцинации о Марке. Вообще Марк часто «звучал» как бунтарь, выдавая всё то, что накопилось у самого Юры в отношение жития Успенских. Все его слова, всё сопротивление — это же, получается, плод воображения самой Февронии. Можно ли сказать, что он — её вторая личность, через которую она транслирует то, что сама транслировать по разным причинам неспособна?       Будучи в раздумьях, Юра не заметил, как к нему подобрались: Тим остановился за спиной, плечом опёршись на угол стены, и наклонился к уху, переходя на шёпот, чтобы красная мокрая женщина его точно не услышала:       — А она понимает, что это незако...       Жуков не то, чтобы дёрнулся, но неожиданно быстро с места сдвинулся, пройдя в центр гостиной со словами:       — Надежда, выдайте уже. Иначе мы участкового вызовем.       Дроздов, изогнув брови, в затылок его глядел.       «И чё это было?»       Надежда, пыхтя, пошлёпала к Юре, тряся пальцем перед собой.       — Ты!       — Я, — промолвил он, выдерживая на лице постную мину, пока в груди отчего-то панически стучало сердце.       — Нашла! — радостно воскликнула Феврония, вынув из коробки свой паспорт.       У Надежды руки опустились, а после она осела на диване, охая и ахая, за лоб хватаясь, глаза закатив за приспущенные веки. Умирая, в общем. Тим, за сим наблюдая, чуть не заржал, а Юра возле подруги сел и начал искать остальные документы.       — Собери вещи на осень, — попросил.       Успенская, напевая какую-то песенку, начала перебирать шкаф, отведённый для её одежды, и вдруг нашла телефон, чему громко обрадовалась.       — Я не пущу тебя! — Надежда вскочила на ноги, колотя кулаком по груди. — Лоб расшибу — не пущу! — Широким шагом понеслась в их сторону, отчего у Дроздова возникло странное беспокойство, наверное, потому, что женщина перестала притворяться немощной и, казалось, в приступе ярости могла кого-нибудь затоптать.       Юру, например, над которым она нависла, схватив с комода железный подсвечник.       Феврония на мать оглянулась и произнесла непринуждённым тоном:       — Тогда Марк придёт и сожжёт дом. Он так сказал. Я с ним жить буду.       У Надежды лицо росло в ширь, словно от активного дыхания оно набухало. Налитые кровью глаза имели пугающее воздействие, было в них что-то трупное, неживое, такое же нездоровое, как когда Феврония утрачивала связь с реальностью. Изменилась она, иначе как-то выглядеть стала. Жуков глядел на неё снизу слегка потрясённо, потому что никак не мог признать этого человека. Если честно, он, не заметив того, замер, затих от поселившегося внутри страха перед неизведанным, как иногда бывало, когда он сталкивался с новым, пока ещё неизученным поведением подруги.       Женщина замахнулась на мальчонку, появление которого много лет назад знаменовало для их семьи одни неприятности. Как же сильно она его ненавидела. Так, наверное, умели ненавидеть только те самые «истинные» верующие.       Юра отмер и перехватил подсвечник, а от Тима Надежде в лицо прилетела диванная подушка. Она охнула, ахнула и завыла, хватаясь за голову.       — Матушка роща! Убивают! Помогите! — Орала как резанная. — А-А-А-А-А!       На крик в дом вбежал Мич, за ним ввалилась Дана, поддерживаемая Борей, — все трое уставились на бьющуюся в истерике Надежду, которая, не прерываясь, зачем-то с грохотом снесла со стола иконы и посуду.       — Вот сука... — У Тимофея взгляд переменился, стал холодным, отсутствующим, и, сдавив зубы, он к женщине направился, думая только о том, что его-то с такой «успешной» историей задержаний точно без вопросов в обезьянник посадят. Мечислав за другом метнулся, схватив под плечи, да и Юра возник напротив, рукой на грудь Дроздову надавив и на Февронию обернувшись.       А та возле матери оказалась и с силой шлёпнула ладонью по щеке. В ту же секунду Надежда заткнулась, выпучив на девушку огромные глазища и рот разинув от ужаса. Кожу зажгло. Это дух нечистый! Чёрт в неё проник! В панике она бросилась к бутылке святой воды и принялась омывать лицо, причитать молитву, но боль не проходила, зуд усиливался — и женщина, закричав, упала на пол, забив по нему ногами-руками. Может быть, она вопила от мысли о заражении, а, может, она, не справляясь с ситуацией, просто впала в ребячество, когда путём истерик можно было чего-то добиться от других. Эмоциями пыталась над дочерью взять вверх, как происходило обычно.       Билась в конвульсиях, а остальные на неё молча смотрели.       В безумие происходящего с трудом верилось, казалось, мир просто чокнулся, всё это какая-то шутка, постановка. Дане сделалось совсем дурно и её стошнило на узорчатый ковёр.       Феврония поморгала и вернулась к шкафу, в один пакет сложив бельё, в другой — парочку тёплых вещей.       — Юр, а ты куртку понесёшь? — повернулась к нему.       Жуков ожил и, стараясь на ревущую Надежду не отвлекаться, взял куртку, кофту на молнии, а ещё они нашли свитер. Одежды у неё было немного. Документы сунули в рюкзак, пакеты взяли и снова на женщину посмотрели. Та уже хрипела, голос, видимо, сорвала.       — Мам, я пошла. — Феврония помахала ладошкой и без задних мыслей пошлёпала на выход.       Женщина оторвала руки от лица и указала на ребят.       — Вы её погубите! Помяните моё слово! На вас ляжет вина!              Молчание они поддерживали долго и шли медленно, чувствуя себя выпотрошенными, выжатыми и какими-то больными на голову. Только Феврония шагала с душевной лёгкостью. Хотя бы это радовало. А остальное — переживут как-нибудь. Лишь после того, как завернули на тропинку через лес, Дану попустило — и она с натянутой улыбкой заговорила:       — У меня от неё мороз по коже.       Тимофей оглянулся с хмурым видом:       — Ты просто больная, сходи к врачу. — Его взгляд мельком Юру задел, а тот глаза резко отвёл, покрепче сжав в руках куртку подруги.       — Да, быть может, дело в этом. — Волкова к Дроздову в объятия полезла, что делала редко, и Тимофей, без понимания щурясь, на Жукова ещё секунду смотрел, после чего, отвернувшись, Дане через шею руку перекинул.       Боря и Мечислав шагали позади.       «Вернись, пожалуйста», «Я очень прошу», «Я не могу без тебя», «Мне кажется, выхода нет», «Пожалуйста… не бросай меня», «Я очень прошу», — и ещё несколько несодержательных сообщений успело прилететь Островскому от матери. Потихоньку он начинал испытывать давление…       Сергеев сигарету протянул. Отказался.       — Опять бросаешь?       Мич пожал плечами. В носу его всё ещё сохранялся затхлый запах пота. Боря закурил, прислушиваясь к разговору Даны и Февронии о шмотках, мол, ей надо бы гардероб обновить, раз она эти вещи носит с шестого класса, а после на Островского глянул, когда понял, что он пристально его рассматривает.       — Что?       Мич хмыкнул.       — Что «что»? Ты ебло своё видел?       Боря улыбнулся как-то непонятно.       — Да. Я был не готов. — И сменил тему: — Ты был дома? — Кивнули в ответ. — Чё как она?       — Слегла. И ноет постоянно. — Мечислав позволил ему соскочить с разговора об отце.       Они заговорили про отъезд Тёмы, а Феврония, удерживая за руку Юру, болтала с Даной, пока Жуков проверял телефон. Никаких сообщений от Евы. Думал, может, Полине написать, спросить, но скорчил рожу и убрал мобильник.       До бара они добрались, истратив последние силы. Их потрёпанный видок Лару позабавил.       — Не издевайся. — Боря упал на кровать Даны. — Тебя там не было.       — Но я прекрасно понимаю, — хохотнула, встав на пороге.       Дане пришлось половину шкафа вывалить и заняться разбором своей одежды, чтобы выделить место Февронии. Пока девушки делом занимались, Мич и Тим сидели по бокам от Бори — все трое уставились в потолок. Юра опустился у стены и взглядом примёрз к полу. Упадническое настроение мужской половины вызывало у Лары усмешку.       — Пожарю вам картошку с сосисками, что ли.       Часам к семи полегчало. Февронии хотелось научиться жарить картошку, поэтому она вызвалась помогать на кухне, а остальные выбрались на прохладную улицу мяч попинать. Делали это молча и бесцельно, затем послушно сели за стол в баре. Энергичная Успенская всем тарелки принесла и без конца благодарила за помощь, хотя особого участия они не принимали.       — Может, ко мне всё-таки? — Юра повторил попытку подругу забрать.       — Дана меня выгоняет? — Феврония растерянно на Волкову посмотрела.       — Я не выгоняю. — Она поторопилась себя защитить. — Я не против, что ты тут тусуешься.       Жуков тихо вздохнул, ковыряя салат из помидоров и огурцов. Успенская почувствовала себя виноватой и друга за плечо подёргала.       — Хватит переживать обо всех, Юр. У меня всё хорошо. Мы в Москву с Марком скоро уедем. — Улыбнулась. — И ты тоже уедешь.       Все, кроме Мича, на Пугало взглянули вопросительно. Он же мгновение на Февронию смотрел без эмоций, а после слабо улыбнулся, прошептав:       — Окей. — Окончательно лишился сил. Даже жевал с трудом.       Фев принялась есть, не заметив некоторого ступора, что настиг остальных. Дана скосила взгляд на Борю, тот на Тима, тот на Мечислава, а последний пожал плечами. Не ему же рассказывать.       Сергеев, глотнув чай, стакан поставил и спросил:       — Ты уезжаешь?       Юра, не поднимая глаз, кивнул. Тишина повисла. Похоже делиться подробностями он не хотел.       — Прикольно. — Дана откашлялась. — А куды?       — В Питер, — сухо и ровно произнёс, после набив рот картошкой.       Прозвучало невесело. Все вновь взглядами обменялись.       — А когда? — осторожно уточнила Волкова.       Юра, хмурясь, ответил тем же безрадостным тоном:       — Скоро.              После ужина стало как-то совсем тяжело, сонливость набросилась, двигаться не хотелось. Ребята уж думали все в баре заночевать, но в итоге взяли себя в руки и после девяти выдвинулись по домам.       — Так чё? — Тим вспомнил. — Покупаем тест?       Боря и Юра в непонимании на него уставились.       — Ну... Лан, давай. — Мич смирился с необходимостью и пояснил Сергееву: — Хотим варик с Чужим в матке отмести.       Боря пропустил унылый смешок.       Они добрались до развилки. Жуков, собрав остатки сил, улыбнулся и как будто бы энергично помахал ладонью, шагнув в нужную сторону.       — Покеда.       — Я к Лане. — Тим обратился к друзьям, затем на Юру зыркнул с усмешкой. — Нам по пути.       Забавно. Пугало явно пытается свинтить.       — Хорошо. — Мич обрадовался, что Жуков не один пойдёт. — До завтра. — Вместе с Борей они направились на другую сторону улицы.       Юра сдержанно вздохнул и поплёлся вперёд, причём, спешно перебирал ногами. Тимофей следовал за ним, пытаясь понять, что вообще за фигня происходит, а потом вдруг смекнул.       Ответ на поверхности: Юла нотубук проверил. Он же любопытный придурок. Сто процентов полез и посмотрел. Поэтому себя так ведёт?       Дроздов его нагнал и хотел было рот открыть, но Жуков опередил:       — Ты в детском доме тусил?       Неожиданно он вспомнил данный факт. Видимо, хотел Тима из колеи выбить или просто внимание переключить.       — Да. — Заданный вопрос никаких чувств у Дроздова не вызвал. — Потом дома пожил. Потом в детском. Потом снова дома. Потом уже в интернате.       — Чё так? — Юра смотрел под ноги, руки спрятав по карманам и плечи чуть сутуля.       — Бабка не справлялась. Денег не хватало. Опека постоянно забирала.       — И ты, небось, вёл себя как кретин.       Тим прыснул.       — Ну это да.       — Тебя не пытались усыновить?       — Кто из местных усыновляет?       — Логично... — У Жукова взгляд забегал.       О чём бы ещё поговорить?..       — Не, бывало, приезжали из других городов. — Тимофей сам продолжил. — Но мы с ребятами держались вместе и проявляли себя не как дети на выданье, так что меня не предлагали.       — Ты со своими этими там познакомился?       — Со своими этими да. — Он снова улыбнулся вполсилы.       Юра поднял голову и внимательно на него посмотрел, задавшись вопросом:       — Может, если бы усыновили, иначе бы жизнь у тебя сложилась.       — Не думаю.       — Я вот хз, как всё повернулось бы для меня. — Направил взгляд вперёд.       Дроздов на него покосился. Собственно, все давно предполагали, что он приёмный. Уж совсем на родителей не похож.       — Ты мелкий был?       — Ага. Меня из дома малютки взяли.       — Не знаешь ничего про родителей?       — Да как-то не было интересно, хотя мне предлагали рассказать.       — Родаки знают, кто они? — почему-то это Тима удивило.       — Ток про женщину знают. Про второго — ничего.       Дроздов не мог понять его чувств, его незаинтересованности, потому что сам всю сознательную жизнь только и делал, что пытался побольше узнать о матери и отце. Благо после семнадцати интерес поугас.       Пауза возникла. Юра напрягся и заговорил вновь:       — Прико-о-о-л, в Питер поеду. — Тянул слова, бегая глазками из стороны в сторону. — Во-о-от.       — Ты не особо рад.       — Да не. Прико-о-ольно. Вот.       Снова повисло молчание, от которого раскалывалась голова Жукова. Он в панике искал ещё темы, как вдруг Тим его за рукав перехватил и с силой дёрнул к низкому заборчику, отделяющему тротуар от клумбы, что расстилалась вдоль пятиэтажного дома. Юра его молча переступил, а уже после расслышал смех вдали и без вопросов юркнул за деревья, приблизившись к каменной влажной стене. Присел на корточки под окнами. Тимофей опустился рядом, накинув на голову капюшон толстовки. Через какое-то время за кустами послышались голоса. Группка людей шла вдоль забора, громко общалась, смеялась нетрезво. Жуков бегло на профиль Тима глянул. Наверное, он знал их и не хотел, чтобы они видели его в компании Юры.       Обронил тихий вздох и осмотрелся, заметив чуть поодаль от них развалившегося на траве дремлющего мужчину с пузом навыкате. Храпел. Рядом лежали бутылка и надкусанная буханка хлеба. Пахло, кстати, мочой и мокрой землёй.       Глядя на, очевидно, бомжа, Жуков неожиданно для себя улыбнулся уголком рта.       — Да-а... — прошептал. — Романтик ты тот ещё. Но, знаешь, в этом даже что-то есть. Был бы пидором, отдался бы. — Повернул голову к Тиму, который на него перевёл недружелюбный взгляд. — Но, как известно, я не пидор. — Подмигнул и, поднявшись на слабых ногах, рывком капюшон Дроздову на нос натянул.       Пошёл себе вдоль дома. А Тимофей, пропустив долгий выдох, капюшон поправил и, встав, несколькими широкими шагами парня нагнал, подножку подставил и пихнул в спину. Жуков ругнулся тихо, лицом практически встретившись с землёй, но вовремя его под плечо поймали и вернули в былое положение. Не дав себе оклематься, пнул Тима, но промазал. Дроздов с издёвкой прыснул и побежал от него, перепрыгнув через спящего мужчину. Они перескочили через забор и проверили обстановку, после чего вышли обратно на тротуар. Юра капюшон тоже накинул, на всякий случай. Всё-таки подставлять никого он не желал...       — Зачем Тёма снимал всё это?       Жуков моргнул.       — Ты о чём? — На Тима поднял глаза, изображая беспечность, но через секунду их отвёл, потому что Дроздов очень внимательно на него смотрел.       — Его коллегу как звали? — начал издалека. — Вадим?       Теперь голос Жукова звучал чересчур равнодушно:       — Какого именно?       Тимофей закатил глаза и, шаркнув об асфальт кроссовками, затормозил, ладони сунув в карманы.       — Юра. Харе. Чё за снимки? — спросил в лоб.       Жуков остановился и глупо так мигал глазками, выражая недоумение.       — Я правда не втупляю, о чём ты.       — Он в отдельной папке хранит фотографии Вадима. И ваши с ним совместки. Зачем? — пытался проявлять терпение.       — Я не знаю, — брови изогнул, — спроси у него. — Хотел продолжить идти.       — Папка подписана «мудила».       — И? — снова повернулся.       — Они друг друга недолюбливали?       — Ну... не скажу. — Юра словно пытался припомнить. — У них много противоречий было, да. Но это нормально в творческом коллективе. — Перестал от зрительного контакта бегать и посмотрел прямо, встретив тот же прищуренный взгляд Дроздова. — Что?       — Пиздишь. — Тим скривился.       В ответ Пугало тоже огрызнулся:       — Отъебись уже.       Терпение у Дроздова закончилось:       — Чё ты меня заёбываешь? — вырвалось что-то непонятное, как будто бы не совсем относящееся к действительности. То вновь было поверхностное чувство — раздражение — которое он испытывал к Юре.       — Ха! — Жуков, обернувшись, подметил: — Ты сам мной заёбываешься. — И, издеваясь, с наигранной мольбой попросил, сложив у лица ладони: — Пожалуйста, выкинь меня из головы!       Повернулся к нему спиной — и вдруг снова панику ощутил, что стёрла с его лица усмешку и шаг заставила ускорить, но без толку. Его в колено Тимофей пнул, приложив максимум усилий. Юра рухнул, ладони ободрав об асфальт, но быстренько поднялся, отряхивая джинсы.       — Уёбок... — Зыркнул за спину.       А Тимофея там уже не было.       Жуков выпрямился, повертев головой, и Дроздова отыскал — тот пересекал проезжую часть, двигаясь в другом направлении. Видимо, здесь они разойдутся.       Смотрел ему в спину, пока парень не скрылся, свернув за угол соседнего дома, и хмурый взгляд опустил на горящие от боли ладони.       Да, он любопытный, конечно, но его слишком смутило поведение Тима в зале. Так что нет. Ноутбук он не открывал, решив проявить себя с хорошей стороны и чужие границы не нарушать. Смешно даже. А поведение, которое Дроздова в тупик ставило, это... а кто его знает, что там у Жукова внутри происходит, верно? Может, просто не с той ноги встал сегодня.       Пугало напрягся, когда окончательно осознал.       Значит... видел? Всё? Или...       У него руки похолодели. По спине капли пота заскользили. И на грудь навалилась тяжесть.       Как много он посмотрел? Нет, наверное, он иначе бы себя вёл, если бы добрался до...       Он вспомнил, что сам пошутил про порнографию, и ему стало совсем плохо.       Нет. Артём всё удалил. По крайней мере, он так сказал...       Медленно продолжил идти, достав телефон, и набрал номер Тёмы. После пары гудков мужчина ответил бодрым голосом:       — Хэллоу.       Юра же заговорил сквозь зубы:       — Удали всё.              Обычно, за неимением службы, храм закрывал двери пораньше, чтобы служащие не задерживались, но в этот вечер свечи продолжали гореть на одном из кандил, что располагалось поближе к амвону. Возле облачённых в тёмно-красное ковровое покрытие ступенек на коленях сидела женщина. Вид её был неряшливый: русые редкие волосы торчали из-под съехавшего к затылку атласного платка, рубашка из плотного коричневого ситца собиралась волнами на талии, где узкий пояс шерстяной юбки сдавливал объёмные, будто наполненные куриным бульоном формы. В тапочках она была на босую ногу. Сначала никто в странной гостье не признал местного прихожанина, а когда черты лица разобрали, поспешили к Отцу Георгию и привели в крошечный зал.       Поздней гостьей являлась никто иная как Надежда Успенская. Георгий впал в недоумение: постарела она, что ли, за сутки? Седины в волосах стало больше, лицо утратило упругость, свойственную для полных людей с жирной кожей. Глаза впали глубже, пухлые губы куда-то делись, вместо них — две невидимые тонкие полоски.       Дряблая на вид вдруг стала. Прямо в старуху обратилась.       — Вы в порядке? — Георгий сохранял спокойствие, хотя его беспокоило то, с каким рвением женщина крестилась. Глаза её были широко распахнуты, смотрели на иконы. Шептала что-то.       И кланялась она.       — Надежда, нам уже время закрывать двери, — попробовала дозваться до неё немолодая служащая.       Но лишённая покоя женщина всё бормотала что-то нечленораздельное и била, била лбом о вымытый пол. Он у неё покраснел.       Георгий переглянулся со сторожем, который подошёл поближе и предложил тихонечко:       — Может... врача?       Батюшка по бороде провёл ладонью и повторил попытку до Надежды достучаться:       — Что-нибудь произошло?       — Ох, матушка роща... — хрипло взвыла она, руки прижав к груди, и веки крепко сдавила. — Феврония...       — Что с ней?       — Ушла! Пропала. Беда с ней! — Со шлепком накрыла лицо ладонями. — Ох, матушка...       Женщина-служащая протянула к ней руку.       — Нет! Не прикасайтесь! — в ужасе воскликнула Надежда. — Осквернила! Моё тело гниёт! Он пожирает меня! — И упала на лицом в пол, в грудь вжав кулаки, заревела так громко, что вой её эхом разнёсся по залу, взмахнул к потолку и через маленькие отверстия вентиляции вырвался на улицу.       Георгий собранность свою ни на что не променял.       — Принесите что-нибудь покрепче... — обратился к сторожу, который любил вечерами водку пососать. Мужчина, хоть и стыдливо, но кивнул, отправившись за припрятанной бутылкой и стаканчиком. Ему на пороге повстречался старший брат Отца — мужчина в возрасте, хиленький какой-то, в отличии от Георгия, который был поплотнее телом и выглядел солиднее.       Георгий обернулся к нему со скромной улыбкой.       — Здравствуй, Серёж. Что-то болит? — Обратил внимание на то, как брат его плечо потирал.       — Спина. — Сергей перестал тормошить рукав. — Опять заработался. — Остановился рядом, рассматривая бьющуюся в истерике Надежду, над которой, словно как над свежей могилой, склонилась служащая.       — Ты часто приходишь в последнее время. Меня это радует, — честно признался Георгий. — О чём-то хотел поговорить?       — Нет. — Сергей отвёл от припадочной взгляд. — Прогуливался. Увидел, что двери не заперли. Решил проверить. — И торопливо бросил, ступая обратно к выходу: — Пока.       — Ты с отцом не связывался? Мама переживает, — напомнил о семейной драме.       Сергей лишь скривился, как делал уже на протяжении тридцати лет, по зародившейся лысине платочком провёл, дабы пот смахнуть, и отвернулся, вынув из нагрудного кармана очки, которые дрожащей рукой на переносицу нацепил.       Его лихорадило. Ему нужно было снять накопленное напряжение.       А никого желанного, никого, кого он считал подходящим, рядом не оказалось.       Одна сорвалась с крючка. Вторая пропала.