Глава 37
18 апреля 2025 г., 17:22
Во благо
Как уже отмечалось ранее — в Гнезде маловато было развлечений, а если ты, ко всему прочему, относился не к самой благополучной или обеспеченной семье, то тем более будь добр самостоятельно себя чем-нибудь занимай, ищи причины для радости и поводы для счастья. От выпивки, дурных препаратов и курительных смесей к восемнадцати годам можно было успеть подустать, перенасытиться, скажем так, а вот от высмеиваний, от унижений — нет. Ещё будучи детьми вырабатываешь привычку подобным образом эмоции регулировать да комплексы от таких же агрессивных сородичей утаивать, с возрастом, срастаясь с деструктивной моделью, уже и не можешь без дозы этого яда, временно притупляющего изнуряющую тоску и хоть чем-то заполняющую пустоту. Так вот. Тимофей быстро смекнул — Юра был главным развлечением на сегодняшнем празднике. Дроздов уселся в противоположном углу, подальше от людей, будто отшельник, над чем некоторые потешались, но, получив парочку агрессивных пинков от Цыка и Синего, затыкались и парня шуточками не донимали. Но, честности ради, друзья отметили, что Тим больно выделялся на общем фоне: сутулился в старом кресле, ладонью щёку подперев, глядел в пол хмуро, а если к нему Лана пыталась подобраться, зыркал резко, говорил сквозь зубы. — И чё с ним опять? — Синий, опустившись на корточки, достал из коробки бутылку. Цык, мысли которого некоторое время были заняты поведением Дроздова, молча глотнул пива и мельком глянул на Влада. Этот тип, сидящий на подоконнике с незаинтересованным видом, понемногу, но ежедневно позволял себе вбрасывать непонятные намёки. Никогда не говорил прямо, ничего не объяснял, но делал вид, будто что-то о Тимофее знает — и это раздражало Цыка как человека, который, по своей сути, являлся вожаком стаи. Не львиного прайда, конечно, но за ободранных дворовых псов они сойдут. Он привык контролировать ребят, видя в том проявление заботы, и попытка наговаривать на члена семьи воспринималась в том числе как угроза для собственной безопасности, ставило под удар всю группу. Цык ощущал, как теряет власть над Тимом, и от того у него развивалась бессонница, он пытался яростнее налечь на него, задерживать в их компании, манипулировать состоянием Ланы, шутливо угрожать, но Дроздов только сильнее отдалялся, внушая ему чувство тревоги сродни той, что мучила его, когда мать стала пропадать. Тревога приводила к нетерпению. Нетерпение — к агрессии. Но Цык держался. Тим же часть семьи. Влад поймал холодный взгляд и коротко посмотрел в угол комнаты. Цык медленно вниманием скользнул следом, наткнувшись на «подарочек», который они доставили для веселья, и лицо его на миг исказилось злобой. Что за намёки этот мудила постоянно вкидывает? А ведь ему не втащишь. Сразу батю своего приплетёт к делу. Интересно получалось: Цык полагал, что Влад у него на поводке, а теперь вдруг понял, как сам в капкан попался. Лана, оставив подруг, направилась к Тимофею, чтобы ещё раз попробовать его «оживить». — Ты в порядке? — Натянула улыбку. Собственно, фальшивка весь день сияла на её бледном лице, скрывая под собой замученного депрессивными мыслями потерянного человека. Пир у них выходил на славу: все делали вид, будто всё в порядке. Дроздов скосил на неё неприятельский взгляд и процедил тихо: — Этот чё тут делает? — Указал бутылкой в угол, куда старался лишний раз не смотреть. — А. Его эти пиздюки привели. Прикол, да? Мы сегодня его лечить будем. Лечить? Наташку, значит, позвали. Тим вновь уставился в пол. Хотел пива пригубить, но приступ тошноты застал врасплох: парня передёрнуло, то, что хотело нарушу выйти, улизнуло обратно, оставив после себя ощущение застрявшей палки в глотке. — Тебе плохо? — Лана присела ему на колени, проведя пальцами за ухом. — Скрутить? — Скрути, — отрешённо пробормотал, себя не помня. Под козырьком ладони глаза спрятал, чтобы точно не видеть причину своего недуга. И думал. Активно думал. Юра по-прежнему игнорировал любые выпады ребят, взгляд от пола не отрывал, в лице не менялся, не шевелился. Как усадили его у стены, так и сидел, правда, своим стойким видом Валю с Гошей раздражал, отчего они с большим желанием старались его на эмоции вывести. Кровь у него под носом обсохла, на лице проступали красные пятна от шлепков и ударов, пару раз на него вылили невкусное тёплое пиво. Теперь вот за волосы драли, потому что бесило в нём всё, в том числе — рыжая шевелюра. Но в разы хуже стало, когда обнаружилась розовая прядь. — Опа! — Валера прядку оттянул. — Смари! Гоша заржал, метнувшись за кухонным ножом, после чего принялся «резать» волосы. Жуков крепко зубы стиснул, чувствуя, как тупое лезвие касается кожи головы. Больно укололо — немного крови наружу выступило. Отрезанную прядь ребята подожгли в пепельнице. — Он спидозный, наверное, — Тим решил напугать, ведь, как известно в массах, все пидоры — носители ВИЧ-инфекции, но Лана лишь плечиками пожала. — Я думаю, Наташка тоже. Но она прошаренная, без презика ни-ни. Держи. — Протянула ему самоделку. Дроздов вяло её взял, но курить не спешил, боясь, что окончательно его нервная система расшатается и он выдаст себя, выдаст то, как… Допустил ошибку. На Пугало посмотрел. И примёрз, над дыханием власть утратив. Гоша резал рыжие волосы. Внешне они походили на солому, но на ощупь были мягкие, шелковистые, немного вьющиеся. Юра не двигался, смешки игнорировал. Он знал — лучше молча терпеть, не ублажать их эмоциями, не показывать желанной слабости. Не даст им насладиться, не напитает их, не получат они от него необходимой разрядки. И не выдаст Тимофея. Жуков считал, его разорвёт от ярости, он всем про Дроздова расскажет, дабы не одному страдать, но на пике чувств в голове пронеслись обвинения Полины, заставившие его рот прикрыть и никого в свои дела не втягивать. Тим не обязан был решать его проблемы и ответственности никакой не нёс. Так что Юра смотрел в пол, а Тимофей — на Юру, в поисках зрительного контакта и одновременно с тем не желая того получить, потому что это его точно прикончит. Он чувствовал себя слабаком, мелкой зверушкой в плену мощного агрессивного организма, частью которого всегда, как казалось, являлся, но вдруг обнаружил себя в самом низу пищевой цыпочки. Злость в свой адрес нарастала, ненависть искала выход, но была заключена в ловушке физической оболочки. Прижимающаяся к груди Лана вызывала сильное отторжение, шум растрясывал психику. Напряжение нарастало, девушка будто ощущала жёсткость его тела и никак не могла найти удобное положение, приласкать быть может, он не давался и от её рук отмахивался. Дроздов внимание вперил во Влада. Тот, в отличии от Гоши и Вали, казался совершенно незаинтересованным в происходящем, в окно постоянно пялил. — Ты готов выздороветь? — Гоша потрепал обрубки рыжих волос на голове. — Такое одолжение, сам понимаешь. Процедура у Наташки обычно платная. Все рассмеялись. Цык, в принципе расслабившись после третьей бутылки, тоже усмехнулся и оглянулся, проверяя остальных ребят (привычка): Синий подошёл к Лане с Тимом, что-то эмоционально рассказывал, сестра смеялась. А Дроздов глядел куда-то, не реагируя на друзей. Цык его вниманию последовал и наткнулся на Влада, который, некстати, от созерцания улицы отвлёкся и теперь исподлобья, но без злости, смотрел в ответ на Тима. У Цыка внутри всё похолодело. Опасность настигла со спины, вцепилась в шею удушающей хваткой. Громко поставив бутылку на стол, парень широким шагом (стараясь сохранить равнодушие и никак состояния своего не проявлять) подошёл к друзьям, не сводя с Тимофея пристального взгляда. Синий от губ сигарету отвёл, со смятением наблюдая за лицом Цыка, Лана на брата посмотрела и сжалась, неосознанно покрепче обняв шею Дроздова, словно каким-то образом предчувствовала беду. Только тогда Тим оставил Влада в покое и на девушку сначала посмотрел, потом на стоявшего напротив Цыка. Тот процедил сдержанно: — Выйдем. — Отвернулся, направившись к двери. Синий беспокойства выказывать не хотел, потому что в таком случае Лана начнёт переживать. Тим её грубо с себя поднял и отправился в коридор, пока остальные ему в затылок глядели. Лана, не умея свои чувства перерабатывать, в Синего вцепилась, сердито задышав в плечо, а он, в нетрезвом состоянии, необдуманно по волосам её погладил, хмуростью отреагировав на то, что Дроздов дверь закрыл. Цык, пока временно из виду друга потерял, уговаривал себя не быть мудаком без причины, но, как только Тимофей предстал перед ним, тревога вновь закопошилась в груди. Чувствовать себя слабым ему не нравилось. И тех, кто заставлял испытывать подобные ощущения, он хотел покалечить самым изощрённым образом. — Хотя бы сёдня не будь душнилой, — начал с другого, чтобы пощупать почву. Тим прижался к стене с одной стороны, Цык — с другой. — Каким я должен быть? — с нескрываемым раздражением поинтересовался. В тоне его слышались определённые нотки, которые на пользу ситуации не шли. Цык застучал костяшками по бедру, глядел на парня внимательно, высмотреть ответы пытался. — Чё с тобой? — спросил бесчувственно. — Те не весело? — Что меня должно веселить? — Идти на конфликт Тимофей вовсе не желал, но больное нутро постепенно с предохранителей снималось. — Дэ-рэ. — Не мигал, выслеживал реакции. — Над пидором этим угораем. Не весело? Дроздов задёргал коленом, взгляд отвёл и фыркнул. — Не весело. — Вынул упаковку сигарет, но не закурил. Руки замерли, мысли замерли. Он чувствовал — Цык копается во внутренностях, что-то ищет. Ложь. Не дай, блядь, бог ты лжёшь. Этот предводитель прайда боялся удара в спину. Ничего конкретного не получив, Цык от стены оттолкнулся и пошёл обратно к двери. Тим сглотнул, видя, как трясутся его ладони, и, не сумев примириться с собой, обернулся. — Саш. Теперь Цык застыл. Ему не нравилось слышать своё имя, не нравилось, когда к нему так обращались, оно его очеловечивало в собственных глазах и глазах других, а человеком он быть не хотел, хотел быть непобедимым нечто. Имя даровало чувство незащищённости. Он — чёрт. Он — Цык. Медленно с угрозой к Тиму повернулся. — Чё? Дроздов сглотнул, долго не решаясь заговорить, а Цык ждал, и чем дольше тянулось молчание, тем больше возрастало его беспокойство, которое подпитывало злость. У Тима голова закружилась, он не знал, как лучше соврать, а врать ему придётся. Казалось, куда уж быть большим ничтожеством, чем он являлся на сей день? Вдохнул поглубже. — Этот пидор связан с другой моей компанией. Недавно они там все перезнакомились. — Выдал краткую справку и замолчал. Цык в лице не менялся. Его прямой замерший взгляд впивался в сознание. Ну и? Чё дальше? Тимофей старался зрительный контакт вытерпеть и говорить расслабленно: — Я не хочу, чтобы там на меня все косо смотрели. — Он вообще слышал себя? Слышал, как это звучит? Да, слышал. Посему сдавил челюсти. Цык продолжал всматриваться внутрь. Выискивать в нём предателя. — И чё? — задал резонный вопрос. — Их мнение — важнее нашего? То, что они о те думают, важнее того, что думаем мы? Что он мог на это ответить? — Нет. — Тим солгал. — Но участвовать я в этом не хочу. — Осторожно подобрался к просьбе, которую, запнувшись, еле вымолвил: — П-пусть этот пидрила валит. — Ебать. — Цык прыснул. — Тим, ты ли это? Скажи ещё, что ты сам с этим пидором водишься. Дроздова по какой-то причине передёрнуло. — Харе. Ты знаешь, как я к таким отношусь. Цык сощурился. Выражение его лица Тиму не понравилось, он напрягся, готовясь к возможной психологической, а то и физической атаке, но друг неожиданно дверь отворил и уверенным шагом направился в комнату, заставив Дроздова в растерянности заморгать. Чувства пришлось быстренько спрятать под маской безразличия, дабы поскорее за ним последовать. Мутно стало перед глазами, в груди поселилась знакомая паника при виде того, как Цык приближается к злосчастному углу, перебирая пальцами сухой воздух. Плечи его были приподняты в напряжении, голова чуть наклонена вперёд. Он, вперив в Юру взгляд, пёр как танк, никого не замечая и вынуждая других расступиться. — Свалили, нахуй, — жёстко приказал, остановившись напротив Жукова. Гоша и Валя безропотно отползли в стороны, оставив Юру один на один с взбешённым главарём. Тим намертво прирос ногами к полу в паре шагов от Цыка, который теперь Жукова изучал с иным интересом. Атмосфера в помещении изменилась, каждый присутствующий то кожей ощутил и попытался отойти от источника напряжения подальше. Юра, к слову, тоже прочувствовал перемену. Только Лана с Синим остались на месте и глаз не отвели. — Давай. — Цык на Дроздова уставился с вызовом. — Покажи. Покажи, как ты к таким относишься. Все пытались делать вид, что заняты разговорами или выпивкой, а сами наблюдали за происходящим украдкой, дабы на себя гнев чужой не наречь. Гоша с Валей от греха подальше улизнули, вернувшись к окну, где с той же безучастностью торчал Влад. На лице Жукова только теперь бледность проступила, и взгляд свой он в пол вжимал пуще прежнего. Тимофей призыв разобрал верно, но не шевельнулся, лишь выразил фальшивое непонимания, в ответ на которое Цык хмыкнул отстранённо и, развернувшись, не жалея сил пнул Юру ногой в плечо. Тот не издал ни звука, руки приподнял в готовности. Тим же впал в состояние паралича и всё глубже погружался в бессознательное, стоило Цыку продолжить наносить удары. Один за другим. И каждый новый — сильнее предшественника. Юра старался руками закрываться, усидеть на месте, но в какой-то момент повалился набок, свернулся на полу, защищая голову и крепко сдавливая зубы, губы. Цык не мог бить Тима, поэтому неперевариваемые чувства выносил на Юре. Дроздов задышал поверхностно, заморгал с частотой, взглядом убежав в сторону, когда сквозь музыку расслышал хриплое мычание — Жуков больше не мог терпеть, он содрогался под градом агрессивных ударов, от которых резкая боль пронзала то поясницу, то плечи, то спину, то живот. Цык ногой нацелился в лицо, ударил — Юра коротко вскрикнул, обхватив руками голову и к коленям согнулся. Тим не выдержал и друга за плечо схватил, пытаясь свои действия оправдать: — Ты его прибить хочешь? Цык остановился, но на долю секунды, а затем наклонился и Жукова за волосы взял, потащив к двери. Пугало не сразу поднялся с колен: морщась, проехал немного на спине по полу, пытаясь отцепить пальцы, а потом на колени перевернулся, но освободиться не смог. Цык ему кулаком в челюсть заехал и пихнул в коридор. Дроздов метнулся за ними, оттолкнув перегородившую путь Лану. Юра от головной боли плохо разбирал окружение. Держась за стену, хотел на пол осесть, но Цык вновь схватил его за волосы и рывком потянул за собой. У Тима ноги ватные стали, на тело обрушилась слабость. Он шагал за ними, думая только о том, что, кажется, сейчас всё закончится, ведь Жукова вели на улицу. Цык дверь распахнул и, пересекая дорогу, швырнул Юру в одно из скоплений невывозимого отсюда мусора. Под спиной хрустнули пакеты, липкие этикетки присосались к кофте, в ладони вонзились мелкие камушки. Жуков, тяжело дыша, еле на локтях держался, еле глаза хранил открытыми и глядел куда-то в ноги невозмутимого на вид Цыка, которого на самом деле ломало от жажды втоптать этого урода в землю. Не мог противиться, замахнулся ногой и был перехвачен за плечо, грубо, резко его одёрнули. Посмотрел на Тима с застывшей в глазах яростью. Дроздов невольно сглотнул и, судя по всему, допустил ошибку, оборвав с другом зрительный контакт. На Юру нехотя взглянул. И Юра всё-таки разрешил себе глаза на Тима поднять. Цык повернулся к Жукову, утратив контроль над чувствами в тот миг, когда Пугало на него посмел взглянуть, исподлобья, зло и вовсе без страха. Сорвавшись с цепи, главарь принялся бить его ногой, с каждой секундой всё больше впадая в бешенство. Юрин болезненный стон Тима привёл в движение, он Цыка перехватил за плечи и, не сразу, но оттащил. Тогда Цык развернулся и с яростью животного зарычал, в лицо тыча пальцем: — Только посмей, блядь, к ним свалить! Я тя уничтожу. Агрессия плескалась в глазах, за которой скрывался страх потери. Дроздов, видя, как из подъезда вышли Лана с Синим, а большинство «гостей» тусовки в окно повысовывались, постарался внимание Цыка переключить: — Давай вернёмся. А то Синий взбесится. — Я не шучу. Тим медленно к нему взглядом вернулся. Цык дышал глубоко, заглядывал глубоко и продолжал жёстко вдавливать палей меж ключиц. — Только посмей, блядь. — Встал практически впритык. — Я его отпускаю потому, что ты попросил. Мне насрать, кто он, блядь, мне насрать на твоих сраных друзей. — Перешёл на леденящий душу шёпот. — Только посмей... и не будет у тебя, нахуй, никаких друзей. — Угроза была ясна как день, но Цык счёл необходимым конкретизировать: — Я вас всех уничтожу. Он не мог уничтожить Тимофея, но тех, по вине кого его безопасность под вопросом — запросто. Дроздов смотрел на него, чуть опустив голову, и не выпускал из хватки плечо. Музыка рёвом разносилась по улице, но, казалось, она не мешала ему слышать перешёптывания наблюдающих. — Гоу... — Бей, — перебил Цык. Тимофей нахмурился, глядя ему в глаза. Цыку было недостаточно молчаливой покорности. Докажи делом. — Ты достаточно его приложил. — Бей. — Парень не отводил взгляда. — Или вместо шлюхи вызовем старого педофила из пятнадцатой. Накидаем наркотой. И пусть в угаре долбит его в жопу. У Тима сердце снова панически заколотилось, дыхание отяжелело. В руках, ногах появилась дрожь. Он пытался высмотреть в лице друга намёк на пустые угрозы, но потом припомнил всё-таки, с кем имел дело и сколько всякого мерзкого уже им совершено, дабы добиться того статуса, который он имел, дабы боялись его, не совались к нему, уважали. Он годами выстраивал власть с помощью страха. — Бей! — Цык пихнул в спину, за которой послышались смех, присвистывания и поддержка. Бей! Бей! Бей! Бей! Бей! Бей! Лана, обнимая себя за плечи, с тревогой отступила, а затем уши накрыла, кинувшись в подъезд. Синий её вниманием проводил, после чего с тем же напряжением посмотрел на друзей. Оглушённый Тимофей на Юру глядел. Юра, облокотившись на землю, глядел в ответ и, кажется, начинал понимать, что выбор Дроздовым сделан, потому зубы крепко стиснул и лишь мысленно попросил возможности отдышаться, подготовиться. Тим сам дух перевёл и нанёс первый удар. Ногой в грудь. Не столь сильный, но достаточный для того, чтобы Пугало на спину рухнул. Кривясь от боли, Жуков крепко веки сжимал и не успел закрыться — Тимофей вновь ударил. И вновь. И вновь. Каждый новый удар выбивал не только дух из Юры, срывал стон, мычание, но и стирал что-то человеческое в Дроздове. Утрачивалась, становилась прозрачной та личность, что формировалась в нём за время, проведённое в другой компании. Ничего страшного, ведь так? Он опять вырвется, сбежит к ним, обретёт ясность... Но ему дали понять, что как раньше уже не будет. Он не вырвется, не сбежит. Он должен остаться, должен снова срастись с организмом. Дать ему себя поглотить. Раствориться. Уподобляйся. Юра в ужасе понял, что более терпеть не может: глаза заслезились, от уровня боли еле воздух пробирался в лёгкие, ушибленное тело ныло с такой силой, что каждый новый удар сопровождался неподвластным ему хриплым криком. На Тима больше не смотрел, потому что узнавать его перестал. У Тима черты лица сменились. У Тима взгляд стал животный. И двигало им одно желание — уничтожить. Пятничная смена традициям не изменяла: от посетителей ломило стены, шум и гам стоял непереносимый. Именно по пятницам после трудовой недели обычно происходили потасовки, которые приходилось регулировать Боре с Мичем. Им ощутимо не хватало Тимофея, уследить за всеми не представлялось возможным, казалось, жителей Гнезда затронула вторая волна осеннего обострения и достаточно было капельки пива, чтобы отключило тормоза. Благо к одиннадцати вернулась Лара, клиенты в её присутствии вели себя более мирно, но не без проблем, конечно. Дана, Боря и Феврония, наклонившись к барной стойке, ладонями лица подпирали и задумчиво глядели в зал, а если точнее — на Еву, которая медленно парила между столиками. — Ну... эт эффектное возвращение, — не мог не отметить Сергеев, который на протяжении вечера на неё посматривал. — Мне та-а-ак нравится. — Волкова любовалась. — Видок у неё, правда, опять недружелюбный. — И, хихикая, тыкала пальцем в плечо Успенской. — Смари, как поглядывают, а сказать чё-либо боятся. Она реально их пугает и притягивает одновременно. Магия. Действительно: парни, мужчины, старики шеи сворачивали, прикованные к привидению, и содержание их взглядов было отличным друг от друга. Одни смотрели как на призрака и диву давались, другие видели в ней вполне осязаемое создание, которое можно пощупать, третьи, наверное, особо горячие натуры, решительно предлагали знакомство. Но Ева оставалась Евой даже в откровенном для себя наряде: отстранённая, глядела мимо, интереса не проявляла, но должно отметить, что бесчувственный вид вкупе именно с таким образом делал её куда более желанным объектом. Ранее отталкивающие гостей неэмоциональная мина и холодность неожиданно воспринималась ими как привлекательная причуда, как маска, под которой можно было обнаружить нечто очень страстное. — Да уж… — Боря отобрал из общей массы несколько мужчин, которые проявляли чересчур активные знаки внимания. — Так. — Дана опомнилась. — А ну, хватит зло дышать и зыркать. Булки сжали и за работу. — Хлопнула Февронию и Сергеева по заднице. Успенская зарделась и помчалась мыть стаканы, а Боря сердито вздохнул — идея оставить Романову без присмотра ему не нравилась, зато он, наконец, сумел конкретизировать своё к ней отношение — похоже, на данном этапе парень воспринимал её как младшую сестру, по крайней мере, несмотря на озабоченность Зоей (речь, конечно же, о раздражении, что она вызывала!), мысленно Сергеев продолжал возвращаться к Еве. Оторвался от стола, размял плечи и случайно наткнулся взглядом на спину Мича, который, кстати, тоже вызывал вопросы, ибо держался стороной, хмурился и даже допускал беспричинную грубость в общении. Островский стоял у подножья лестницы, голову повернув к залу, руками что-то активно мял (на самом деле, он стучал телефоном о ладонь). Сергеев хотел к нему направиться и уточнить, чё он ведёт себя как полудурок, но притормозил, заметив, с каким вниманием, причём лишённым дружелюбия, друг что-то выслеживает, а когда взглядом метнулся в зал, на Еву напоролся. И на Мича посмотрел уже с прищуром. Островский сначала в ванную завернул, умылся, долго всматривался в ржавый слив, пытаясь от мыслей угнетающим отстраниться. Он проигрывал с удивительной скоростью и практически не сопротивлялся, посему следующим пристанищем выбрал комнату Даны, где на край кровати опустился, ссутулил плечи и принялся возле лица разминать пальцы. Свет в гнезде подруги не горел, лишь из коридора сюда тёплый пробивался. Мичу показалось, полумрак поможет остудить охваченный пламенем рассудок, но, кажется, воздействие происходило обратное. Телефон вибрировал. Мать пыталась дозвониться. Он так устал. Ему необходимо немного простоты и лёгкости в себе, в других. Он устал выверять каждое своё действие, подстраиваться под состояния и особенности окружающих, учитывать любой чих, присматриваться, анализировать, пытаться прочесть мысли и додумать. От мамы устал? Или от себя? Или от друзей? Или от Евы? Ото всех. Ото всех устал. Ему не хотелось признаваться в том, что главным источником стресса для него являлась Ева. Всё опять повторяется — опять ему кто-то нравится и он эмоционально раскачивается. Испытывает симпатию, одновременно с тем ненавидит. Что бы он ни сделал, это вечное выражение у неё как у мученицы, будто он постоянно к чему-то её склоняет, будто каждое его действие, слово — это акт насилия для неё. Окей, это можно объяснить травмой, окей, она в целом вся из себя комок сложностей, запутанный клубок, и надо бы проявлять терпение, так? Но он устал, у него нет сил, он хочет лёгкости, хочет расслабиться и получать удовольствие. А ощущение его преследует, словно он гранит грызёт. Или пытается переживать глину. Спрятав лицо в ладонях, Островский со смешком припомнил довольно важную деталь: только ему оно и надо было, мысли самой Евы были заняты другим человеком, он не мог винить её. Сам идиот. Права Полина. Неудачник. Жалкий неудачник. Выбрал себе причины для страданий, как будто их недостаточно. И Артём прав. Выбирать нужно правильно. Сейчас он так ненавидел всех близких. Но при этом испытывал сильную потребность в них. Эти противоположные чувства его рвали на части. Отношения приносят столько боли. Люди так его истощают. На макушку легла ладонь. Мечислав вздрогнул, вскинув на Февронию взгляд. Глаза его были влажные, но он не плакал. — Напугала, — прошептал. Девушка смотрела сквозь него, внимательно, серьёзно, пока пальцами водила по волосам. Мечислав контакта глазами не вытерпел и голову опустил, продолжив массировать ладони. — Не грусти. — Феврония нарушила молчание. — Не грущу, — с неискренней беззаботностью усмехнулся. Успенская чуть-чуть нахмурилась и обеими ладошками его за щёки взяла, чтобы лицо приподнять. — Ты проигрываешь ему. Мич нашёл в себе силы на неё посмотреть. — Кому? — Чёрту. После тяжёлой смены ребята не смогли настроиться на качественную уборку и побросали все тряпки, столики от грязной посуду не освободили. Решили, что это может подождать и до утра. Боря, которому домой возвращаться было не комфортно (отец буянил второй день), к Дане зевая обратился: — Я могу остаться? Они с Волковой развалились на диване в зале, Феврония к тому моменту уже дремала в комнате. — Дэ. — Дана подняла взгляд на Мича, который одевал кофту. — А может, все останетесь? Фильм посмотрим, покушаем. Ева, ощущавшая себя в подвешенном состоянии, подошла поближе к дивану, мельком посматривая на Островского. Тот отрешённо произнёс: — Мне домой надо. — И, не дождавшись реакции друзей, быстрым шагом направился на выход. Боря с Даной вытянули шеи, провожая его взглядом. После того, как дверь за Мечиславом закрылась, они вниманием Романову наградили. Та вперила взгляд в витрину, вдоль которой прошёл Островский. Сбегает. — А ты оста... — не успела договорить Волкова. — Я пойду, — Ева, застёгивая кофту, буквально побежала на улицу, беззвучно ступая по полу. Выскользнула из зала, где повисла тишина. Дана медленно взгляд на Борю перевела, точнее на его затылок, ведь парень смотрел в широкое окно, мимо которого промчалась девушка, а после уставился перед собой, с задумчивым видом изогнув брови. Мечислав вышагивал быстро, дышал поверхностно и глядел исключительно под ноги. Накопленный стресс сказывался на том, как он себя чувствовал и как двигался. С трудом управляя телом, парень вынул упаковку сигарет и только хотел закурить, как боковым зрением заметил чужое присутствие. Дёрнулся не от испуга, скорее, от нервного перенапряжения. — Когда ты… — заткнулся, отвернулся, сигарету сунул в упаковку и более к Романовой не обращался. Это привидение его радарами не отслеживалось. Девушка еле за ним поспевала. Ей приходилось прикладывать уйму усилий, чтобы не отстать, но она не жаловалась, терпела, замедлиться не просила. Хотела просто быть рядом и... контролировать? Её переполняла тревога. Молча они шли. Изредка Романова на парня бросала взгляд. Выражение его лица только усиливало беспокойство. Что-то определённо не так. Ей почему-то страшно, но не в привычном смысле. Благодаря заданному Мичем темпу они довольно скоро добрались до дома Евы. Она не успела проанализировать свои ощущения, не успела в его состоянии разобраться, потому оказалась совершенно потерянной, когда парень, доведя её до подъезда, так же молча развернулся, чтобы уйти. Девушка о возможном повторении нападения даже не подумала. Все её мысли были заняты Островским, и в моменте она не удосужилась признать то объективно странным... Влажного лба торопливо коснулась и проронила, спустившись с крыльца: — Ты домой? — Да, — бросил, не оборачиваясь. Отпускать его не хотелось. В груди заскреблось неприятное предчувствие какой-то беды. Неподвластное чувство взяло её в оборот — хмурясь, Ева подбежала к нему и перегородила путь. Смотрела прямо, голову чуть запрокинув, а он, стиснув зубы, взгляд отвёл в сторону площадки. Тихо и заикаясь, она попросила: — П-пойдём ко мне.
