Глава 39
1 июня 2025 г., 15:47
Бешенство
Неприятный белый свет наполнял прохладную комнату, отражаясь в старой, посеревшей плитке на полу. По стенам от потолка тянулись ржавые разводы, из-под деревянного карниза проглядывались намёки на плесень. Журчание воды слышалось ему приглушённым. Опираясь на раковину, Юра совсем близко склонился к зеркалу, стараясь детально изучить отражение, но мыльное зрение тому препятствовало, а способствовало лишь головокружению и рвотным позывам. В очередной раз грубо протерев глаза, не заработал никакого улучшения и, продолжая держаться за кран, накрыл ладонью половину лица. В висках стучала боль, сердце билось ускоренно, словно его психика полагала, что он всё ещё находился в опасности, собственно, стоило ему утратить контроль над мыслями, как те панически искали варианты спасения от несуществующей угрозы. В такие моменты его начинало страшно трясти, и страшно было в первую очередь ему. Давно он не испытывал столь сильного потрясения, хотя, казалось, ничего нового не произошло, но почему-то именно в этот раз взять себя в руки не получалось. Дыша с хрипотцой, сердитый Юра ещё раз умылся, стараясь игнорировать влажный жар в глазах и ком в глотке, затем выпрямился, не сразу взглянул в зеркало, а когда посмотрел, окончательно внутри него всё упало. Да, зрение по-прежнему было не чётким, но то не помешало ему в полной красе лицезреть свой внешний вид: эти торчащие обрубки рыжих волос, мелкие порезы на щеках, синяки на шее и... Он не мог себя признать. Лицо пережило столько ударов, что теперь местами опухло, где-то отекло и с таким плохим зрением выглядело как один большой синяк. Жуков попытался пошире рот открыть — не вышло, в правом суставе присутствовал ощутимый дискомфорт. Попытался расправить плечи — боль в левом боку вынудила снова принять полусогнутое положение. Он не хотел вновь поднимать одежду и разглядывать тело. Все его надежды сводились к одному — лишь бы ничего не было сломано. Вдохнул глубоко, насколько мог, выдохнул и, стараясь не держаться за бок, направился на выход. Хромая. Сначала его приняли в травмпункте, потом уже осмотрел дежурный врач больницы, который конкретных заключений не сделал, требовалось полное обследование, но, увы, что-то у них аппаратура этой ночью барахлила, работать отказывалась, просили отнестись с пониманием и терпением, как будто местные не знали, что ситуация эта нормальна и было бы странно, если бы что-то здесь работало как часы. Жуков вышел в серенький холл первого этажа, где его ждали остальные. Их не пропустили, так что больше часа они просидели на неудобных пластмассовых стульях, храня при этом тяжёлое молчание. Каждый размышлял о своём, но при виде Юры все как один попытались выразить положительные эмоции, потому что сам Жуков им через силу криво улыбался. — О. Красавчик. — Дане больших усилий стоило не разразиться гневом. Мич на всякий случай продолжал массировать её затылок, чтобы заземлять. — Да ваще. — Юра остановился напротив и... не знал, как поступить. Все смотрели на него с ожиданием и очевидным шоком. По пути его никто не пытал расспросами, но те витали в воздухе подобно крупной пыли и мешали нормально дышать. Парень понимал — ему придётся рассказать, правда, почему-то кое-какие аспекты произошедшего ему хотелось утаить... А почему — не было моральных сил выяснять. — Что говорят? — Боря прервал молчаливое созерцание. — Ну… Нужно дальше обследоваться. Но мне уже лучше, — заверил. — И так могу. — Поднял одну руку. — И так. — Поднял одну ногу. — И даже так. — На секунду выпрямился, но практически сразу согнулся обратно, ладонью нащупав левый бок, что никто без внимания не оставил. Волкова выдавливала улыбку: — Капец ты крепкий. — Ну да. — Жуков с важным видом топнул, из-за чего нервно ойкнул и подобрал ногу, как обычно лапы поджимают собачки. — Ай. — Замер, видя, как все трое, привстав, к нему потянулись и поспешил с лица стереть боль. — Это... Не могу нормально на ногу опереться, в задницу отстреливает. — И сам же хохотнул, а затем резко умолк, помрачнел. — Сядь. — Дана сняла с себя куртку и постелила её на жёсткий стул рядом. Юра осторожно опустился и снова испытал неприятное давление — ребята к нему повернулись. В этот раз молчание прервал Мечислав: — В полицию надо. Снимать побои. Жуков вздохнул: — Знаешь, скок там всякого от меня и моих родителей? Толку нет. Волкова не вытерпела: — Кто тебя избил? — Раз уж правоохранительные органы не разберутся, она устроит грёбанный самосуд. Юра сглотнул невольно. На нём скрестились выжидающие взгляды разной эмоциональной окраски. Говорить про Дроздова всё ещё не хотелось, потому он открыл половину правды: — Цык. Но Боря быстро смекнул и уточнил терпеливо: — Тим был там? Юра заметался внутри и отвёл взгляд, приоткрыв рот, но слов подходящих не нашлось. — Он за тебя не заступился, да? — Сергеев поддавливал. — Он пытался. — Жукову хотелось оправдать Дроздова. — Что значит «пытался»? — Островский цедил сквозь зубы. — Тебя отхуярили пиздец. Чё он делал в этот момент? Боря Мечислава одёрнул, призвав всё-таки поубавить пыл. Юра тем временем глядел в пол, стараясь мысль правильно сформулировать. Он не желал настраивать ребят друг против друга, но отдалённо понимал, что конфликт из-за двойной жизни Дроздова в этой компании назревал годами. — Это… — Дана, сложив руки на груди, хмуро смотрела в сторону двери. — Мерзко осознавать. — Раздосадовано она обратилась к Юре, словно тот мог ей объяснить: — Почему он не помог? Тот глупо повторил: — Он пытался. — И где он сейчас? — озвучила Волкова гнетущий вопрос, что привёл Жукова в недоумение: — Вы не звонили ему? — Повертел головой, чтобы на каждого посмотреть. — Звонили. — Мич с раздражением подметил: — Отключен телефон. — Мне показалось, что-то между ними произошло, — припоминал Юра с трудом. — Что именно? — По-моему, Цык ему угрожал. Боря обронил вздох. — Как неожиданно. Жуков внимательно следил за их лицами. Ребята тем временем смотрели по сторонам, погрузившись в раздумья. Островский повторил попытку дозвониться до Тима, правда, телефон того по-прежнему был не в сети. — Я дословно не помню, но вроде Цык поставил ему условие, — продолжил Юра, чем, конечно, обстановку нагнетал. — Условие? — не поняла Волкова. — Типа… — Я думаю, он не объявится. — Типа этот мудила запретил ему с нами общаться?! — мигом вспетушилась, стиснув кулаки. — Да я щас… — Дан, — Боря шикнул — и девушка обратно руки сложила, продолжив материться под нос. Юра поморщился, приложив ладонь ко лбу. Всё отчётливее чувствовалась слабость в мышцах, да и мысли его становились путанее. — Тебе палату выделят? — Мечислав с темы соскочил. — Не знаю, — еле шевелил языком, мучаясь от усилившегося головокружения. — Я не особо хочу тут торчать. — Покосился на него. — Вы ток девчонкам не говорите. — Ты умираешь? — Дана с беспокойством наблюдала за его состоянием. — Спать хочу… — Они его обезболом напичками, ебланы. — Боря бросил взгляд в сторону проходящего мимо дежурного врача. Волкова осмотрелась в поисках кушетки, но не нашла подходящего места, чтобы парень мог прилечь, поэтому просто помогла ему удобнее устроиться на стуле, примостив голову на её плече. — Ещё немного подождём, может, тебя смогут принять, — сказала. — Если нет, то куды поедем? — К Тёме. — Мич поднялся и направился на выход. Ему требовалось перекурить. За ним, чуть погодя, последовал Боря. Время близилось к шести утра, дождливое небо совсем немного прояснилось. Бессонная ночь плохо сказывалась на настроении Островского. Всё вокруг вызывало у него уныние: серая скользкая трава, заросшая сорняком клумба с одним единственным розовым тюльпаном (искусственным), грязный асфальт перед зданием, побитые каменные ступеньки. Парень сел на спинку мокрой скамейки и попытался зажечь спичку о коробок, но та из-за сильного ветра тухла. Кривясь от раздражения, Мич хотел ни в чём не повинную сигарету смять и бросить в лужу, но на помощь пришёл Сергеев и чиркнул зажигалкой, ладонью защитив огонёк от неощутимого моросящего дождя. Первая затяжка принесла за собой частичное успокоение. Островский глубоко задышал, ладонью проведя по лицу, и уставился под ноги, не пытаясь сопротивляться очевидному желанию что-нибудь сегодня употребить. Боря сел рядом, закурил. Недолго помолчал, размышляя, как бы подступиться… — Ты не сказал Еве? — начал осторожно. — Не, — Мич отозвался коротко и взгляд отвёл к проезжей части, по которой пронёсся Жигули с тонированными стёклами. Какая-то неловкость возникла между ними. Сергеев понимал, что было бы неуместно поднимать эту тему сейчас, поэтому заговорил о Тимофее: — Чё с утырком делать будет? — Щас. — Мечислав помассировал висок. — Над понять, чё с Юрой. — Если Цык реально угрозами бросался, Тим, типа, всё, нас кинул? — Боря никак не мог то в полной мере осознать. — У меня спрашиваешь? — А больше не у кого, — прыснул. Вновь повисло молчание. Сергеев ожидал большего участия со стороны друга, ведь сам не находил себе места. Слабаком, очевидно, он себя не считал, но становиться целью Цыка большого желания не было. — Интересно, кто ему ближе? — задался вопросом, из-за которого Мич посмотрел на него с усмешкой, чем, неожиданно, не смутил. — Я иногда задавался этим вопросом, — продолжил как ни в чём не бывало. — То есть… ему сказали, не общаться. И он, что… всё? Не общается? — Не забивай башку щас. — Мне над понимать, будем ли мы что-то делать, — с серьёзным видом пояснил, что, конечно, Островского слегка отрезвило, заставив задуматься. — Если мы ни чё не делаем, то пох. А если делаем, то, блядь, походу будем вечно оборачиваться. Мечислав в ответ тяжело вздохнул и пустил никотин из ноздрей. Молчанием своим он Борю окончательно выбил из равновесия: — Ты чё? — Наверное, — начал Мич неуверенно, — прозвучит хуёво, но мне хочется оставить решение за ним. Почему-то я сомневаюсь, что его там к кровати привяжут и пытать будут. — Стряхнул пепел на скамейку. — Мне кажется, тут вопрос исключительно привязанности. — Повернул голову к Сергееву, который слушал его с хмурым, но всё-таки понимающим видом. — Я устал навязываться. Я буду писать, пытаться дозвониться, но бороться? Спасать? Насильно вытаскивать? Тим — взрослый пацан и не тупой. Он сам прекрасно понимал, что перед ним рано или поздно встанет вопрос выбора. Отвернулся и замолк, более не зная, что сказать, и чувствуя себя при том ничтожным. Вину испытывал за то, что не мог с достаточной пылкостью отреагировать на происходящее, не было у него сил. Боря в свою очередь действительно признался в том, что ждал от Мича какого-то активного участия, он ведь всегда решал проблемы и постоянно мирил всех после ссоры. Проще говоря, был вовлечён в жизнь других. А тут будто истощился. И неправильно будет от него требовать взять всё под контроль. В больнице они проторчали ещё полтора часа, но аппаратура так и не заработала. Не сумев уговорить Юру остаться под присмотром врачей, ребята собрались и поехали к Тёме, где повалились спать. Не все, правда. Островский, например, попался в цепкие лапы бессонницы. И, увы, не только он — на другой улице, в столь же непримечательной старой панельке сон не посетил Романову. Девушка очень рассчитывала на возможность погрузиться в дремоту, отделить тем самым один день от другого, будто бы то было способно перезагрузить её жизнь, но, покрутившись пару часов, она сдалась и забродила по квартире, съедаемая ядовитыми мыслями, что преследовали её, кружили рядом с неприятным осиным жужжанием. Да и целиком тело напоминало переполненное насекомыми гнездо. Совсем скоро неподвластный рой чувств придавил её к кровати. Ева лежала неподвижно, ковыряла взглядом стену, пока осы щекотали усиками кожу, по маленькому кусочку счищая её поверхность, надкусывали мясо и пробирались внутрь, выстраивая там свои порядки. Когда тишину нарушила вибрация, Романова практически утратила власть над телом. Ей казалось, она чувствует, как насекомые ползают под кожей, она может их рассмотреть, нащупать. Сигнал телефона повторился. Девушке пришлось шевельнуться и окинуть растерянным взглядом комнату. Сколько времени? Вроде светло. Ладонь тронула мобильник, на экране выступали сообщения от Даны. «Ееееееваааааа, слуууушай. А сёдня сможешь выйти?» «Тим пропал, Юра и Полина не смогут». «Плачу и молю о помощи». «Прям реально плачу еси чё!!» Жужжание раздалось у виска, девушка махнула рукой возле лица, а затем потрясла головой, морщась от чувства, словно что-то ползает в ушном туннеле. Снова посмотрела на экран. У неё зрение плыло слегка, что уже многое сообщало о состоянии, но ведомая выученной ответственностью, она ответила: «ок». Волкова выслала много сердечек, на которые сердце самой Евы никак не отреагировало. Романова опустила телефон на кровать и медленно-медленно повела взглядом по потолку. Внутренности её набухали, органы не умещались в маленьком теле, да ещё и эти осы... Они занимали всё больше пространства, расширяя свои поселения. Мобильник опять потревожил. Ева нехотя подняла его обратно к лицу, но на этот раз заставила себя ответить сразу после первых сигналов, так как по ту сторону висел Юра. — Да? — неуверенно произнесла осипшим, как будто болезненным голосом. Жуков должен был её вернуть обратно. — Привет. — Его тон показался необычным и не возымел должного эффекта. Они помолчали немного. — Ты в порядке? — Ева сковырнула ранку на коленке. — Я заболел, — чуть погодя, ответил Юра. — Я зайду к тебе? — Нет. Снова пауза, уже дольше. Романова опустила пятки к прохладному полу и нахмурилась, подозревая неладное. — Почему? Жуков задышал как-то поверхностно и долго собирался с мыслями. — Прости. Мне нужно... Всё нормально, просто... Устал. — Ева могла представить, как он натянуто улыбается. — Я больничный возьму на неделю, дождёшься меня? А что ей оставалось ответить? — Дождусь. Опять лгал. Она то ощущала и медленно закипала. — Океюшки. Любимка, не грусти. — Ты тоже, — выдавила. — Буду писать тебе и звонить по вечерам. — Буду ждать. — Отдыхай. — И ты отдыхай... — Сбросила вызов, оборвав традиционное долгое прощание. Опустила руки на колени и вновь мазнула вниманием по комнате. Пусто. Тихо. А внутри так громко и так много. Чтобы не думать, задвигалась: приняла душ, почистила зубы, одела широкую чёрную футболку и джинсы, волосы собрала в гульку. Есть не стала — аппетит отсутствовал. Сложив всё необходимое в рюкзак, накинула кофту и покинула квартиру. Пока спускалась, пыталась распутать наушники, но в процессе достигла такого пика раздражения, что порвала их и, скомкав, бросила куда-то под ноги. Бледный свет ошпарил красные глаза. Морщась, Ева сошла с крыльца, отметив, что болтливые соседки замолкли, стоило ей показаться. Миновала скамейку, чувствуя на себе их любопытные взгляды, и быстрым шагом свернула на тротуар. Светка, косым взглядом продолжив лобызать спину девушки, возобновила перешёптывание: — Представляете, да? — Уродилась такой, — без конца соглашалась одна из женщин. — Ну а с кем она дружит, там всё давно понятно было, — кивала вторая, пока третья качала головой: — В детстве ещё звоночки были. Надо было Лизе нормально воспитывать, а то, ишь, ходит тут, на моего сына наговаривает! А сама! Вон! — А я Лизке написала! — бесстрашно заявила Светка. — Пускай знает, какая там у неё дочь идеальная. Женщины ехидно посмеялись, радуясь возможности Лизу с небес немного опустить, а то она вечно ходит с видом таким, будто лучше всех всё знает и советы раздаёт. Ишь! Зоркий глаз Светки обычно ничего не упускает — и вот она заметила, как Сергей Сергеевич, который выгуливал собаку на другой стороне улицы, ломанулся через площадку за Романовой. — Ой, деф-фчонки... Я тут кое-что наблюдаю последнее время... Женщины мигом замолкли, навострив уши в готовности вобрать в себя ещё какую-нибудь свежую сплетню. Светка выдержала театральную паузу, помычала под нос и, будто даже обеспокоенно, произнесла: — Ева что-то с Сергей Сергеевичем по ночам видится. — Наконец, могла вытащить главный козыр. «Да ты шо!» — хором воскликнули женщины, чуть было вплотную к ней не подобравшись. Светка жила ради таких моментов и без зазрения совести ими наслаждалась. — Представляете? Прямо вечером приходит. Он её к себе приглашает даже! Представляете? А этой ночью, представляете, конфликт даже был! Я видела. Лбами столкнулись двое её мужчин! — Вот те на! — Подружки суетливо переглядывались, уже мучаясь зудом в языке — хотелось скорее жаркой новостью поделиться с другими соседками, а главное — успеть первее Светки. — Ева, — за спиной раздался тихий, естественно скованный для Сергея голос. Романова не остановилась, бросив ему под ноги: — Здравствуйте. Мужчина еле поспевал за её темпом и то и дело вытирал влажный лоб носовым платком с ромашками. — Извини меня за грубость, — говорил гнусаво. — Просто я не понял, почему ты так поздно была не дома и... Ева резко остановилась и голову запрокинула, посмотрев прямо ему в глаза, без смущения или привычной робости. — А вы должны понимать? — сначала спросила сквозь зубы, а потом уже допустила мысль о том, что ведёт себя неправильно. Сейчас, в таком состоянии она не раздумывала перед тем, как сделать или сказать. Возьми себя в руки! — На тебя напали. — Сергея покоробило её поведение, но он старался говорить без строгости. — Неужели это не повод быть осторожнее? — Может, это повод, наконец, лампочки в подъезде вкрутить? Будь у нас светло, я бы заметила и заранее позвала на помощь, нет? — Я не отвечаю за благоустройство. К тому же их постоянно кто-то выкручивает, тебе ли не знать. — Вы же следите за участком. — Непроизвольно фыркнула. — И ни разу не видели тех, кто выкручивает? — Ты пытаешься меня обвинить в нападении? — Сергей стал серьёзным и заговорил строже: — Ева. Просто будь осторожнее, поздно не гуляй. Кто тебя заставляет выходить из дома в вечернее время? Девушка на секунду опешила. — Я виновата? — спросила с вызовом. Она просто не верила ушам. В очередной раз всё сводилось к тому, что ответственность полностью лежит на ней. — Отчасти. Ты же не глупая. Ты знаешь, что это небезопасно. — Сергей вздохнул и попытался говорить спокойнее, даже улыбнулся: — А ты ещё и водишься теперь с какой-то шпаной. И всякий мусор домой тащишь. Боюсь, если так продолжится, мне придётся сообщить твоим родителям. Про нападение. И про всяких мужиков. Ева почему-то замолчала. И глядела в упор из-под бровей. Безмолвие её мужчину на миг подкосило, но в итоге он решил, что сумел достучаться до девушки и подхватить её на крючок. — Мы тоже были молодыми, творили разное, — продолжил, при том смотрел на Еву так, словно уже обладал ею: с обожанием, любовью и чувством, будто она, как верный и послушный пёс, внимает каждому его слову. — И сейчас у нас есть возможность уберечь подрастающее поколение от ошибок. Мы действуем, исходя из заботы. У меня чувство такое, будто ты скатываешься в яму. Ты ведь совсем не такая. Ты добрая, вежливая, правильная, ты как что-то небесное. Помнишь, как мой брат тебя называл? Ангел. Я переживаю, что ты себя потеряешь. Ты потом поймёшь, когда твои чувства улягутся. И будешь благодарна, что тебе не дали испоганить себе жизнь. Ева не мигала. Опять кто-то её знал. Опять кто-то считывал её как открытую книгу. Опять кто-то что-то лучше понимал и — слава богам — стремился её научить, всё объяснить. Сейчас ей опять расскажут, какая она — настоящая. И какой она должны быть, ведь все вокруг, все, кроме неё, знали, что она из себя представляет. Сейчас они мне, маленькой, глупенькой девочке, всё расскажут. Злоба возникла в ответ, и управляющее телом, разумом раздражение ею насытилось. Опустив глаза, Ева попыталась глубоким дыханием вернуть себе власть над эмоциями. Девичье состояние Сергей проанализировал по-своему, а потому коснулся её плеча, желая добрым словом закрепить эффект, но тут Ева встрепенулась и с таким гневом откинула его руку, что у той запястье хрустнуло. — Не трогай меня! — гавкнула не своим голосом. Не тихим, не мелодичным и по музыкальному приятным. Какого чёрта все меня трогают?! Почему все имеют право ко мне прикасаться?! Почему все имеют право на меня?! Сергей, замерев, еле шевелил губами: — Ты сама не видишь, что с тобой происходит? Ты... — Не даю себя трогать? О боже! — воскликнула. — Какая я мерзкая! — И, окончательно потерявшись в чувствах, со всей силы пнула мужчину по ноге. Он не издал ни звука, но шарахнулся назад, отчего его пёс залился жалостливым лаем, который отчасти Еву вразумил. Она, поняв, что сделала, застыла, собственно, как и Сергей, после чего развернулась и помчалась прочь, постукивая кулачком по груди. Один. Два. Три... Выбежала с улицы. Пятнадцать. Шестнадцать... Боже... какого чёрта?.. Остановилась, хватаясь за шею. Дыхание раздирало горло, сердце стучало в ключицах, в ушах, в пальцах. Всё тело пульсировало, каждый миллиметр воспалённой кожи, но сильнее всего страдал рассудок. Ударила. Человека ударила. Зачем? Вышагивала медленно, еле перебирая вялыми ногами. Не надо было выходить из дома. Но и быть с собой невыносимо. Почему я такая ужасная? На глаза навернулись слёзы. Ева дрожащими пальцами втирала их в щёки, в веки. Её всю выворачивало наизнанку. В какой-то момент пришлось отступить в тень деревьев и присесть на корточки — переждать приступ тошноты. Её охватило необычное, неописуемое горе, но что именно было причиной страдания? Да всё. Всё вокруг. И она сама. Ненавижу то, что чувствую. Я не хотела это испытывать. Просто перестань! Как раньше. Ничего нет. Эмоций нет. И меня не будет. Приятная и комфортная пустота. Но чувства не умолкли, не растворились по велению хозяйки. Они долгое время позволяли собою управлять и сидели тихо. Но накопилось слишком много, а сверху навалились совершенно новые. Эмоции спутались — и уже не сыскать первопричины. То бесчувствие, коим она так гордилась, ничто иное как попытка себя обезопасить. Открытость несёт за собой ответственность, открытость позволяет другим узнать тебя, а Ева того всё-таки боялась, потому что тогда её могли ранить. Если бы она позволяла себе хоть иногда слово сказать, защититься, выразить своё мнение, если бы позволяла грубость, когда та уместна, если бы была громче и решительнее, если бы не молчала и не терпела, если бы не копила, если бы... Может, нутром бы её не завладел чёрт, может, он бы и не родился вовсе. Но поздно о том рассуждать, он уже есть. И теперь он, насыщаясь чувствами, имел власть над ней. Сосуд был полон до краёв. Отныне тихо не будет. Понять, что Мечислав не спал, — не так сложно, одного мельком брошенного взгляда достаточно. Собственно, Юра испытал некоторое напряжение при виде курящего за кухонным столом Островского. Даже окно не потрудился открыть. Тёма бы его отругал. Вокруг парня крутилась Дана и, возможно, своими попытками проявлять внимание делала только хуже. Жукову казалось, Мич был бы не против остаться наедине, но почему-то ему не позволяли, Сергеев в том числе. — Кушац? — Волкова оглянулась на Юру со слегка нервной улыбкой. — Я бы творог похавал. — Он, прихрамывая, добрёл до дивана. Дана поставила перед ним упаковку и чай налила. Жуков не успел её поблагодарить — она метнулась за Мечиславом, который отправился в гостиную. Похлопав ресницами, парень подметил вслух: — Мне кажется, вы его бесите. Сидящий на подоконнике Боря в ответ вздохнул и отпил крепкого кофе. Как раз вернулся Мич, за ним хвостиком примчалась Дана. Юра решил немного обстановку разбавить: — Вы на смену? — Проверил время на телефоне. — Надо, да. — Волкова уселась рядом с Островским, совсем близко, на что он никак не отреагировал. — Ты тут посидишь? — Я в больницу пойду. Обследование поставили. — Я тебя отвезу, — включился в разговор Боря. — Да не обязательно. — Пугало непринуждённо махнул ладонью у лица, чем-то вызвав у Даны недовольное ворчание: — Юр, закрой рот. Пришлось ему лыбу выдавить. Обременять кого-либо не хотелось. — Родаки ещё не вернулись? — неожиданно в разговор вклинился Мечислав. Юра покачал головой. — Тогда тут пока поживи. Тёма не будет против. Чем ближе Ева подходила к дому Полины, тем неподъёмнее становились ноги. Глядя исключительно в землю, она сталкивалась с другими прохожими, которые сердито вякали ей что-то в спину, некоторые, во многих случая женщины с колясками, читали нравоучения, мол, правил она, что ли, не знает. Но в ответ на попытки обратиться к вине, ничего внутри Романовой не отзывалось. Только злоба клубилась с особым усилием. Минуты три простояла напротив двери в квартиру. Спускавшиеся соседки вопросительно посматривали в затылок. На своё очевидно странное поведение тоже вдруг стало наплевать, хотя обычно она придерживалась установки быть тише и внимания не привлекать. Выдохнула и постучала. Дверь открыла румяная Ольга. Она варила борщ, в квартире стоял сильный запах говядины. — Добрый день. — Привет. — Женщина закинула влажное полотенце на плечо и прошла вглубь коридорчика. — Заходи. — Полина спит? — Ева заперла замок и прислушалась к шуму — кажется, Аля занималась английским с отцом, они вместе смотрели мультики на иностранном языке, а понравившиеся реплики девочка громко-громко повторяла. — Не, носится весь день, как ужаленная. — Ольга направилась на кухню, крикнув напоследок: — Хочешь булку?! — Нет, спасибо. — Романова постояла немного, изучая узоры на деревянном полу, после чего вновь обронила вздох и толкнула от себя дверь в комнату Полины. Здесь было довольно прохладно из-за открытого окна, пахло красками, немного сигаретами и сладким персиком — любимые духи Лебедевой. Сама подруга стояла боком в другом углу, склонившись над столом, где разложила чёрную футболку, на которую наносила рисунок. В ушах играла музыка. Она была так увлечена, что первую минуту не замечала присутствия Евы, а когда обнаружила, широко улыбнулась, выдернув наушники. — Приветики! Выглядела она свежо и двигалась бодренько. — Значит, ты в порядке, — заключила Ева, стараясь своё состояние утаить. — Смотри. — Подруга позвала подойти поближе, что Романова сделала скованно и без желания. Изучила намеченный эскиз и ту часть, которую Лебедева уже закрасила. — Красиво. У тебя талант, — сказала искренне, пытаясь вкладывать чуть больше эмоций в голос, но тот всё равно сохранял неприятную холодность, правда, Полина того не замечала. Она опять пребывала где-то в облаках. — Ты хорошо выглядишь. — Романова сделала шаг назад, дабы вернуть расстояние. — Я думала, тебе нездоровится. — Вчера! — Поли указала на неё кисточкой, после чего метнулась к порогу, ногой захлопнув дверь. — Меня заставили идти смотреть этот дебильный конкурс. — Мигом очутилась рядом, переходя на шёпот. — Я чуть от скуки не померла. Но! Знаешь, что было?! Ева отошла, Полина снова приблизилась. — Что? — спросила тихо. — Он предложил попробовать. Романова действительно старалась. Но всё без толку. Смотрела вроде в глаза, а вроде и мимо. И сердце вновь заныло. И раздражение закололо под грудью. Обида жёсткой хваткой стиснула шею, само возникновение этого чувства обратилось для неё пощёчиной. Полина поглядела на бесчувственное лицо подруги и уточнила на всякий случай: — Встречаться, Ев. — Я поняла, — отстранённо произнесла та, отведя взгляд к окну. — Здорово. Лебедева секунд пять пыталась разобраться в непонятных эмоциях Романовой, но потом вернулась к своим чувствам и, весело раскачивая головой, подошла к столу. — Мы с ним пересечёмся в понедельник. Ева искоса наблюдала за поведением подруги и сделала вывод ровным тоном: — Ты счастлива. — Да ваще! — Она рассмеялась. — Только никому не говори. Он сам просит не распространять. Глаза у Романовой вовсе стали стеклянными, неживыми, а голос практически пропал. — Вот как... — А ты? — Поли решила всё-таки проявить должное участие, чтобы потом можно было вернуться к обсуждению своих чувств. — Тебе плохо было в четверг? — Да. — Пауза. — Тошнило. — Ешь нормально? — Пытаюсь. — Пауза. — Держи. — Протянула ей посеревшую фенечку. — О. Я как раз искала. — Приняла и покрутила. — Откуда у тебя? — Мечислав передал, — еле вымолвила. — А... — Поли задумалась и вспомнила. — Точно! Я выронила. — И с радостью обнаружила, что может разбавить частичную ложь правдой: — Мы в тот вечер целовались. Они же действительно целовались, она не врала и оттого ей было спокойнее. У Евы челюсти сжались. — М. — Смотрела сквозь. — Она уже такая испорченная... — Лебедева провела большим пальцем по ромашкам. — Сделаешь новую? — М. — Романова взяла фенечку обратно и, испытывая сложности с дыханием, спросила: — Ты не пойдёшь на смену? — Не. У меня тут творческий бум. Может, останешься? Порисуем. — Не могу. Некому на смену выйти. — Ты чего такая? — Поли голову наклонила к плечу, внимательно изучая выражение, застывшее на чужом лице. Ева подняла глаза, проговорив без эмоций: — Всё нормально. Мне лучше. — Точно? — Выпытывающе глядела. Романова, затерявшись между злобой на себя, ненавистью к Мечиславу и стыдом перед Полиной, совершила спокойный кивок. — М. Как добиралась до бара — не вспомнит. Вспомнит только не поддающееся описанию чувство. Горько почему-то было. Так, словно она печалилась о лишении, о потери, а что именно утратила — неясно. В зале фоном тихо играла музыка. После смены остались неприбранными столики, пол был грязный, посуду никто не вымыл. Ева без желания добрела до барной стойки, когда со второго этажа спустилась Феврония и на радостях поскакала к подруге. — Привет! — Ойкнула, стоило Романовой бросить в её сторону пустой взгляд. — Что с тобой? Ева проигнорировала: — Где все? Успенская волосы начала дёргать от беспокойства. — Дана и Мечислав у Ларисы сидят. — Присматривалась, подходя поближе. — Ночью что-то произошло? Боря с Даной куда-то уехали. — Сощурилась: — А теперь они попросили меня помыть посуду, а сами там сидят, разговаривают. — Немного обижено надула щёки. — Скрывают что-то? Ева без интереса пожала плечами и, положив рюкзак на высокий стул, отправилась намочить тряпку. — Переоденься, — заботливо напомнила Феврония и, не получив ничего в ответ, нахмурилась, прошептав не своим голосом: — У тебя взгляд странный. — Но и данное замечание было оставлено без внимания, потому что реагировать на внешний мир Ева совершенно не желала. Дабы пережить этот день, ей требовалось уйти в себя. Успенская собирала посуду со столиков, а Романова эти столики протирала, расстраиваясь, что не может заткнуть наушниками уши. На лестнице послышались голоса — в зал спустились Мич с Даной. — Приве-ет! — Волкова весело помахала Еве и, не получив реакции, не решилась донимать девчонку расспросами. Пошла помогать Февронии разгребать гору грязных тарелок и стаканов, а Островский, хоть и избегал возможности смотреть на Романову, всё равно у бара остановился, потоптался да обернулся, проводив девушку взглядом от одного столика к другому. Со стороны не казалось, будто что-то не так, но, видимо, Мич уже настолько преисполнился в своём познании, что разобрал в кажущемся естественном отрешённом поведении Евы необычные нотки. И почему-то ему захотелось подтвердить своё предположение. Злится. И меня не переносит. Не хочет со мной разговаривать. Опять я сделал что-то не так. Получит подтверждение — и пошлёт её к чёрту. Ева резким движением протирала липкую поверхность и невольно вздрогнула, когда сбоку от неё остановился Мич, а после замерла, опустив глаза, за что себя возненавидела. Она готовилась атаковать всеми отравляющими её чувствами, плеваться ядом, наказывать молчанием, а в итоге притихла, сжалась. — Как дела? — с нажимом поинтересовался парень, разглядывая её профиль и еле воздерживаясь от желания барабанить по столу пальцами. Пытался хоть что-то рассмотреть на этом бесстрастном, бескровном лице. Ева отвернулась, крепче сжав тряпку и зубы. Дыхание её притихло, а питающая организм злоба куда-то испарилась, оставив после себя только мерзкое, ни на что не годное чувство обиды, причём какой-то детской, совершенно бесполезной. Захотелось на Мечислава закричать, захотелось топать ногами, бить руками, но так позориться она себе не позволит. Поэтому молчит. — Ясно, — процедил шёпотом Островский и развернулся, сделав шаг от неё. В этот момент внутри Романовой что-то порвалось. Грёбанное «ясно» подействовало на неё разрушительнее, чем сплетни соседок, чем манипуляции Сергея Сергеевича, чем чувство вины перед Полиной. Подавившись вздохом, Ева обернулась и со всех сил швырнула в парня влажную тряпку. Та шлёпнула его по затылку, после чего упала на пол. Он остановился. Медленно повернул голову, опустив глаза к ногам, затем, изогнув брови, посмотрел на Романову, которая старалась эмоции притупить, но получалось неважно. Наконец, Мич мог видеть её чувства и даже — вау — разобрать их. Глядела она как будто напугано, при том, казалось, вот-вот разрыдается. Переминалась, плечи задрав к ушам, пальцами воздух перебирала и в напряжении сдавливала губы. Мич глубоко вдохнул — чёрт возьми, она видела, как раздулась его грудная клетка, и от того, какой последовал продолжительный выдох, ей окончательно подурнело. — Почему ты злишься? — он спросил спокойно, уже без давления. Он перевёл дух. Он эмоции отодвинул. Зачем он так поступал?! Зачем казался таким... нормальным. И почему она не могла просто закричать на него? Почему ей не хотелось верить в то, что человек он — омерзительный? Слёзы комком встряли в горле. Ева взгляд опустила, не сумев совладать с чувствами и отразить равнодушие на лице. Пора было бежать, прятаться от «опасных других», но ей никак не шевельнуться. Стало хуже, когда Островский беззвучно подошёл, словно понимал, что приближается к пугливому животному. Смотрел ей в макушку, она знала, что смотрел и, возможно, чувствовала, потому крепче сдавила ладони в кулаки, словно старалась физически противиться эмоциям, возникающим в ответ на его хриплый голос. — Что случилось? — Встал напротив, непривычно близко. Отойти Романова не могла, поясницей упиралась в стол, да и по-прежнему тело не слушалось. Пошли его. Скажи, что он урод. Самый настоящий у... Мич мягко провёл костяшками по тыльной стороне её ладони. Ева вмиг захлебнулась и вскинула голову, вперив в него тот же испуганный взгляд. Островский же свои эмоции попытался придержать, но хмурость допустил — никак не мог понять, в чём причина такой реакции. Ну он же не совсем идиот. Он видит, что нравится ей. Так? Хотя... может, он и правда идиот. — О! Боря! — намеренно громко объявила Дана, взмахнув над головой бедной Февронии мокрым полотенцем. Мич не отстранился, только глаза поднял на витрину, за которой парковался автомобиль. Да и Ева не сдвинулась (у неё не вышло бы, пока Островский в такой близости), но голову опустила, сгорая не только от вины, но и от стыда за сверлящее, щекотливое чувство, что поселилось в груди. Сергеев вышел из машины и, пока шагал к двери, высматривал кого-то в стороне. Поведение его показалось Мечиславу странным, потому, когда Боря вошёл в зал, он поинтересовался: — Ты чего? — Мне показалось... — Друг ещё раз оглянулся на окна, в тот момент, когда в поле зрения всех присутствующих попали двое знакомых парней. — Не показалось. Лёша и Рустам.
