Глава 41
22 июня 2025 г., 15:35
Новая чувственность
Феврония пока не привыкла к новому распорядку, а если точнее — к его отсутствию. Обычно воскресное утро она проводила в подготовке перед причастием, затем шла с мамой в храм, а после службы помогала в огороде. Было необычно не читать молитвы перед сном, после сна, перед едой, после еды. Успенская чувствовала себя потерянно и не знала, чем заняться, но когда Дана вложила ей в руки бумагу и карандаши, всё свободное время девушка начала посвящать рисованию, заниматься которым мать запрещала, потому что изображала Феврония «всякую бесовщину». Теперь, получив возможность выплёскивать эмоции на бумагу, она чаще испытывала облегчение и могла с меньшими умственными потерями переживать серьёзные приступы. А ещё ей нравилось работать. А ещё она любила проводить время с Ларисой, которая обучала её готовке. А ещё ей очень нравились её волосы, впервые. Успенская босиком прошлёпала от комнаты к двери ванной и, приложив к ней ухо, расслышала по ту сторону гул воды с хриплым кашлем. Открыла без стука и заглянула внутрь, изобразив на лице детское недовольство. В ответ склонившаяся над раковиной Дана изобразила возмущение: — Некультурно! Успенская ничего не ответила, только сильнее нахмурилась. — Доброе утро? — с сомнением поинтересовалась Волкова. — Сходи к врачу, — девушка, наконец, прервала молчание. — Так. — Дана выключила воду и встряхнула полотенце. — И ты туда же? Кышь! Феврония фыркнула как кошка. — Дура. — И захлопнула дверь. Волкова секунд десять пялилась в стену, а после усмехнулась неведомо чему и тронула влажный лоб ладонью. Казалось, она шла на поправку, но организм продолжал её удивлять, в плохом смысле, но сейчас это не было в приоритете. Девушка вынула телефон, проверила диалог с Тимофеем и, фыркнув подобно Февронии, настрочила новое сообщение: «Харе молчать». Боря полагал, что работа будет его раздражать, но он был только рад иметь ещё одну причину сбежать из дома, поэтому проснулся сегодня энергичным, размялся, принял душ и, пока отец залёг в ванной отмокать после попойки, вышел в коридор с собранным рюкзаком. В квартире царила тишина, поэтому шорох маминых шагов он сумел расслышать. Женщина тенью остановилась в дверном проёме и, сцепив худющие пальцы внизу живота, произнесла тихим, ровным, не имеющим интонационных особенностей голоском: — Купи ещё свёклу. — Я не в магазин. — Завязав шнурки, парень поднялся, сорвав с крючка кофту. — Ты уже сходил? — Нет. — Накинул. К матери взглядом не обращался. Наступила недолгая, но неприятная для Бори пауза, завершения которой он ждал, встав у входной двери. Мама помолчала, поглядела куда-то ему в шею и произнесла тем же отстранённым голосом: — Зачем ты отца провоцируешь? Боря не знал, что ответить. Перед тем, как отбыть в ванную, отец отдал ему приказ: сходить за сигаретами. Не то, чтобы он осмелел или почувствовал себя готовым к прямому сопротивлению, нет, вовсе нет, просто его по-прежнему тянуло на проблемы. Ему хотелось провоцировать. Сергеев якобы безразлично пожал плечами. — Пусть сам сходит. Или ты сходи. Прогуляешься заодно. — Боря. — Ты уже сколько сидишь под арестом? Женщина поджала губы. Боря уже открыто на неё смотрел и неожиданно понял: а ведь мама вечно ниже его лица глядит. Почему? Поскольку она молчала, парень открыл замок. — Тебе даже на меня наплевать? — послышалось за его спиной. — Мне из-за тебя попадёт. В Борю на миг словно бес вселился. Он обернулся резко, вперил в её бледное, мёртвое лицо взгляд и процедил не своим голосом: — Хочешь, чтобы я защитил тебя? Подставил щёку? Опять? Что ж ты свою не подставляла каждый раз, когда мне попадало? — Опомнился и придержал язык, мысленно обругав себя за грубость, но измениться в лице уже не мог — смотрел на маму исподлобья, пока она глядела в угол прихожей. Так же пусто было в её глазах. Абсолютное ничего. Боря не усмирил накопленный гнев. — Почему ты никогда не защищала меня? А она продолжала молча глядеть куда-то в сторону. Ни единый мускул на лице её не дрогнул, даже ресницы не дрожали, в то время как на Сергеева навалилось множество непрожитых эмоций, от которых горло жалким образом сжималось. — Мам, ты любишь меня? — спросил тише, но с тем же давлением. Мама никак не отреагировала, даже взгляд её не изменился. Она молча развернулась и призраком уплыла обратно на кухню. Боря сохранил неподвижность. Только глаза к полу опустил и брови нахмурил, пытаясь справиться с тем количеством чувств, что пробудились, забурлили и требовали выхода, но он не мог позволить себе закатить скандал. Как и не мог заставить маму любить его. Улица встретила прохладой, столь необходимой разгорячённому рассудку. Скрываясь от знакомых, Боря накинул капюшон, но несмотря на нежелание кого-либо видеть, замедлил шаг и оглянулся на футбольное поле, пытаясь среди товарищей отыскать… кое-кого. Сознание продолжало избегать её имени. Зоя превратилась в кого-то там, кто-то там, кое-кто. Остановился, потому что её не увидел. Странно. Время близилось к пяти. Около двух часов назад она написала в чат, что выйдет. Так, стоп. Он что её высматривает? Мотнув головой, Сергеев отвернулся от поля и дёрнулся, вперив в Шмидт взгляд. Девушка подкралась к нему незаметно и долгие тридцать секунд выжидала с самым искренним желанием напугать, что, собственно, у неё получилось, если судить по реакции. — Бу. — На её устах заиграла довольная улыбка. — Дура, — обронил сердито, не зная, как ещё защитить своё пошатнувшееся эго, и сдавил губы, вдруг задумавшись о том, что мог обидеть девчонку, но та шире улыбнулась и, сцепив руки за спиной, наклонила голову набок, дабы заглянуть под его капюшон. — Куды идёшь? Боря на секунду обернулся. Зоя давно заметила, что он постоянно оглядывается на дом, скорее всего, проверяет окна своей квартиры. Даже во время игры вечно отвлекается. — Бу. — Зоя подпрыгнула перед его лицом. — Чё надо? — Он в первый момент оскалился, а после взгляд потупил, испытывая раздражение перед собственными неоднозначными чувствами. — Куда ты? — повторила вопрос. Зачем-то ответил: — На работу. Кажется, она немного удивилась. — А кем ты работаешь? Сергеев напряг извилины. — Сложно сказать… — А где? — В баре. — Можно с тобой? Он вылупился на неё как на дуру. — Зачем? — Пивка хочется. — Ты не пьёшь. — Ладно-ладно. — Девушка стала до нелепости серьёзной и произнесла ровно: — Тобою буду любоваться. Боря поморщился и, внезапно ощутив жар на лице, ниже голову опустил, тронувшись с места. — А чего такой красный? — Зоя расхохоталась и потопала за ним. — Отвянь. Она реально с ним пойдёт? Сначала Сергеев занервничал, но стоило пару раз глубоко вдохнуть, как волнение куда-то улетучилось и пришло смирение. Сил сражаться с такой занозой у него не нашлось. Заноза, кстати, всё это время шагала рядом, внимательно рассматривая его задумчивый профиль, и почему-то не продолжила подтрунивать над ним. Наверное, потому что сама неожиданно испытала смущение. Умолкла и отвернулась, сунув вспотевшие ладони в карманы. Тем временем свои влажные ладони Мечислав вытер о полотенце, которое после повесил на крючок, а оно, зараза, рухнуло к его ногам. Парень несколько секунд на него глядел, затем, пропустив тяжёлый вздох, поднял и скомканным бросил на столешницу. Оттуда его подхватила Феврония и вернула на крючок. — Прости. — Мич с виноватым видом почесал затылок. Девушка ему мягко улыбнулась и поскакала на второй этаж за Даной, которая отсутствовала уже минут пятнадцать. Успенская подозревала, что рыжей бестии опять поплохело, так что требовалось её проведать. Мечислав облокотился на барную стойку, удерживая телефон перед лицом. «Если есть проблемы — скажи», — было отправлено вчера, но Ева ничего не ответила, значит, проблем нет? Да кто его знает. Двери отворились — в зал, пританцовывая под музыку в наушниках, вошла Полина. Мич подождал, когда она доберётся до бара и освободит одно ухо. — Приветики, — весело поздоровалась. — А Ева не придёт? — вместо ответного приветствия поинтересовался Островский. Лебедеву внутри немного покоробило, но то она скрыла за улыбкой: — Сегодня точно нет, а что? — Ничего. — Мич шумно выдохнул и вновь уставился в экран, дав понять, что продолжать разговор не желает. Полина скосила на него недружелюбный взгляд и направилась в подсобку за фартучком, когда двери бара снова открылись. Первым делом Островский заметил не Борю, а его спутницу, которая осматривала заведение с откровенным любопытством. Девушку он признал, правда, не сразу вспомнил имя. — При-и-вет, — заторможено произнёс, с намёком поглядывая на друга, который сморщился и отмахнулся. — Привет! — Зоя помахала ладошкой. Мич зачем-то вторил ей, ещё раз давяще посмотрев на Борю. Тот закатил глаза, мысленно упрашивая: «Даже не начинай». — Вы все тут работаете? — Зоя поскакала к бару. — Весело вам! — Тут на первый этаж спустились Феврония с Даной и обе замерли. — Привет! Зоя. О-вау. — Она очутилась напротив Успенской и, не замечая чужого смятения, любовалась волосами. — Какой цвет! — Феврония… — растерянно промолвила та. — Какое имя! — Восторг Зои не имел конца и края. — Кайф! Воспользовавшись отвлечением говорливой птички, Дана прошмыгнула к друзьям. — Хто это? — шепнула. Мич наклонился к её уху. — Подружка Бори. Сергеев больно ткнул его локтем. — О-о-о. — Волкова уже потирала ручки, готовясь атаковать друга шуточками. — Закройтесь, — шикнул Боря. Как раз Зоя к ним прискакала. — Я вам не помешаю? Волкова приняла деловой вид. — Только если столы протрёшь. — Дан, — Боря почему-то на неё разозлился. — Да запросто! — Неясно, что именно вызывало у Шмидт такой восторг, а восторг — это именно то, что читалось на её лице. За сим со странным выражением наблюдала вернувшаяся Полина. Нескольких секунд ей хватило, чтобы оценить внешность незнакомки, признать её не уродиной, проникнуться раздражением и приревновать внимание ребят. Зоя её заметила и с улыбкой помахала: — Привет. Лебедева окинула её взглядом, намеренно пропитанным неприязнью, и, оставив без ответа, отправилась по делам. Шмидт распознала нотки недружелюбия, но решила не забивать себе голову и не придавать значения произошедшему. Было кое-что важнее, например, попытаться устроиться в компании Сергеева. Ей хотелось посмотреть, как парень себя ведёт в кругу самых близких друзей. Чета Романовых вернулась с дачи в четвёртом часу. Конечно, Елизавета Максимовна даже не думала рассказать супругу о доносе от Светки и впервые с таким нетерпением ждала, когда же он уйдёт пить пиво в гараже, чтобы у неё была возможность переговорить с дочерью, которая, кстати, из комнаты не показалась. Стыдно небось! Ещё бы! Так позорить и себя, и родителей. Муж, наконец, вышёл за порог, немного сбитый с толку, что Елизавета не закатила привычный скандал о его пьянствах. Женщина спешно заперла за ним дверь и тут же направилась к комнате Евы, куда зашла без стука. Она намеревалась в определённой, довольно строгой тональности провести разговор, но, увидев дочь, слегка замялась. Ева лежала на кровати, укутанная в одеяло, лицом к стене. Елизавета подошла поближе и произнесла мягко: — Нам нужно поговорить. Ева приоткрыла опухшие от слёз веки и глубже носом закопалась в одеяло, отворачивая голову. — Перестань. — Мать опустилась на край и положила ладонь на её бедро. — Я же хочу тебе добра. Мы все хотим тебе помочь. Девушка продолжала пусто глядеть в стену. Прикосновение матери она стерпела. — Что происходит, Ев? — Елизавета сдалась и перешла в наступление. — Что тебя мучает? — Ей было крайне непонятно, почему же её собственная дочь так отгородилась. — Я же не враг тебе, понимаешь? Я — твоя мама. Самый родной и близкий человек. А ты — моя кровинушка, ты — часть меня, понимаешь? Ева почему-то нахмурилась и медленно-медленно приподнялась сначала на локтях, затем села, посмотрев на маму как-то необычно, задумчиво. Женщина посчитала то хорошим знаком и улыбнулась, но в ответ девушка не растянула губы, наоборот, помрачнела, зашептав хрипло: — Ты вроде хочешь мне добра, но такого, что тебе мешать не будет. Желаешь мне счастья, но того, которое тебе будет комфортно. Хочешь, чтобы я взрослела, становилась зрелой личностью, но такой, которая будет тебе удобна. Не поспевающая и, откровенно говоря, растерявшаяся Елизавета хотела дочь перебить, но та не позволила, заканчивая свою мысль: — Я верю, что ты желаешь мне хорошего. Вот только бы при этом я оставалась удобной, да? — говорила с отстранённым видом, но с полным печали взглядом. Женщина набрала больше воздуха в лёгкие. — Я не хочу тебе зла. — Тронула её за ладонь. Ева, не меняясь ни в голосе, ни в лице, ровно сказала: — Понимаю. — Я переживаю. И папа переживает. — Хм. — Понимаю, тебе кажется, что ты — исключительная, что твои чувства чем-то отличаются, но все мы через такое проходили. — Мама говорила это из самых лучших побуждений. Она пыталась дать понять, что в своих чувствах Ева не одинока. — Для нас ты — открытая книга. И с высоты своего жизненного опыта, мы можем что-то понимать. — Помнишь, ты избила меня ремнём? — А… ну… — Елизавета запнулась от неожиданности. Ева наклон головы изменила и теперь щурилась, окуная их обеих в воспоминания. — Почему? — Я не помню уже… — Женщина с трудом припоминала тот случай. Но воспоминания Евы были свежи настолько, как если бы это произошло вчера: — Четвёртый класс. — Её голос продолжал звучать бесчувственно. — Меня обидела одна девочка, за что я послала её матом. На следующее утро прибежала её мать и нажаловалась на меня. Ты меня избила. Елизавета испытала некоторое неудобство. Она не считала себя вспыльчивой и тем более не хотела никому приносить боли, поэтому каждый такой акт насилия и вспышки гнева куда-то испарялись, словно бы вытесняясь из сознания. — Меня отец никогда не бил. — Ева добивалась объяснений. — А ты меня избила. Ты била меня с таким гневом, словно я сотворила что-то немыслимое. Но это был обычный мат, короткий, разовый. Все дети рано или поздно начинают его использовать. Мать молча глядела на свои пальцы, наконец, позволив себе вспомнить тот случай, посему она столкнулась с неприятными чувствами. Забыть бы. Зачем такое вспоминать? Какое оно имеет значение сейчас? — Почему ты так яростно меня избила? — Ева не оставляла в покое. Мама выдохнула и постаралась быть понятой: — В моём представлении… ты была очень чистой, невинной, знаешь, такой ангельской. — С нежностью посмотрела на дочь. — Мне было сложно поверить, что ты могла обругать кого-то. У меня в голове был образ тебя, и это событие никак с ним не клеилось. И… — Ты избила меня, потому что придуманный тобою образ не соответствовал действительности? — Это… не совсем то, что она ожидала услышать. — Ну это звучит как-то... — Как? — в тоне прозвучала грубость, но внешне Ева оставалась безэмоциональной. Мама потирала ладони, признав вину со свойственной себе детской непосредственностью: — Может быть, так и есть. Я просто очень расстроилась. Тоже пойми мои чувства. Ева смотрела в ответ, но мимо. Глаза её сверкали стеклом. Молчание Елизавету пошатнуло, она предприняла попытку взять разговор под контроль и, расправив ткань юбки, вернулась к тому, ради чего пришла: — Так вот… Тот парень. Он тебе нравится? — добавила в голос строгости. Но это было излишне. Ева нахмурилась и, сбросив одеяло, лениво поднялась с кровати, после чего, игнорируя материнский взгляд, покинула комнату. Оставшись одна, женщина с грустью посмотрела на свои похолодевшие ладони и тихо выдохнула. Время перевалило за полночь, но этой ночью Юра не следовал рекомендациям врачей и не ложился спать, хотя очень хотел. Сидел на кухне с приглушённым светом и крутил пальцами телефон, ожидая ответа от Романовой. Мечислав приготовил ему ромашковый чай с горячим бутербродом, что вызвало у него улыбку. — Ты прям как Ева, — намеренно упомянул подругу, чтобы как-то подступиться к волнующей теме. Мич в ту же секунду отвернулся, принявшись готовить себе кофе. Жуков глядел ему в затылок какое-то время, а затем сдался и спросил: — Ты ей признался? — Она тебе отвечает? — ушёл от вопроса, тем самым дав понять, что обсуждать свои чувства сейчас не желает. Юра не стал донимать. — Через раз. Окей. Значит, она в порядке. Из прихожей донёсся звон ключей. Мич почему-то замер, вытянув шею, и Юра застыл, удержав кружку возле губ. Мгновение — и на пороге кухни возник Тёма, внимание которого сразу же прилипло к Жукову. — Привет. — Мечислав оценивал состояние дяди, пока тот оценивал состояние Пугала, после чего, с замученным видом прикрыв веки, процедил: — Меня не было два дня…***
Понедельник. Половина восьмого утра. В квартире уже стоял шум-гам, и самым поразительным было видеть в такое время бодрую, не ворчливую Дану, которая обычно еле глаза продирала вплоть до четвертой пары. Просто повод был приятный — Юра попросил подстричь его, а Волкова обожала играть в личного парикмахера. Разложив газеты и вооружившись ножницами, девушка искусно укорачивала остатки рыжих волос, переживших ту злополучную ночь. За этим с тяжестью в груди наблюдал Тёма. Он старался делать вид, словно всё у него под контролем, чтобы ребят не напрягать, но на самом деле ему орать хотелось в первую очередь. Юра даже получше него держался. — О какой. — Дана закончила и отошла, чтобы с расстояния оценить проделанную работу. — Не такое пугало, но тоже красавчик. — Протянула ему зеркальце. Юра натянуто улыбнулся, изучая состояние своих волос. Получилось не так плохо, как он ожидал. У Даны золотые руки. — Давай в выходные сгоняем в город. — Тёма сел на диван, положив на коленки ноутбук. — Очки сделаем. — И уже полез искать мастерские. — Ла-а-дно, — вынужденно согласился, потому что зрение у него не восстанавливалось. — А как Феврония? — обратился к Дане. — Судя по голосу, ей лучше? — К вечеру бывает непросто, но, знаешь, очень выручает рисование. Мы с ней перед сном рисуем вместе. — Звучит здорово. — Улыбка у Жукова куда-то испарилась: — А… — М? Он скованно и еле слышно уточнил: — Тим не объявился? Артём оторвал взгляд от экрана и вперил его в спину парня. — Нет. Подонок. — Волкова пригрозила другу ножницами. — Я его достану, обниму и убью. Раздался тихий и короткий свист. Все посмотрели в сторону порога, где застали Борю и Мича. Сергеев кивнул Дане, намекая выйти к ним. Девушка оставила ножницы и поторопилась с друзьями в коридор. — Чаво-чаво? Секретики? Парни обменялись взглядами, после чего к своему лицу Островский поднял вытянутую упаковку. Дана вылупилась на тест и чуть голоса не лишилась: — Эт чё? — Эт мы одну проблему исключим, — ответил Боря. Мич протянул упаковку подруге, а та от неё отпрыгнула как от огня. — У меня были месяки. Сергеев устало попросил: — Сделай радь бога. Волкова поглядела на них, убедилась, что они совершенно серьёзны и, бубня под нос проклятия, выхватила тест, с которым нырнула в ванную комнату. Парни прижались спинами к комоду и, скрестив руки на груди, стали ждать. Спустя минуту Дана вышла и встала между ними. Молча провели мучительные пять минут, завершением которых стало довольное восклицание: — Чиста как византийская девственница! — Дана тычила тестом в лица ребят. — Боря, ты не будешь отцом. — Какое счастье. — Он, морщась, оттолкнул от себя её руку. — Конечно! А то пришлось бы перед подружкой объясняться-а-а-а! — Волкова завизжала, ведь Сергеев обхватил её шею и принялся костяшками натирать макушку. Оба улыбались. А Мич — нет. Он хмуро смотрел на подругу, которой пришлось принять более серьёзный вид, из уважения к Островскому. — Записывайся к врачу, — прозвучало как приказ, отдав который Мечислав покинул их. Дана неловко почесала за ушком и посмотрела на Борю в поисках поддержки. — Он того этого? — Похоже на то. — Сергеев застучал пальцами по бедру. — Смотри за ним. — Так точно. — Волкова отдала ему честь, за что снова получила по башке. Тёма поднял взгляд, проводив Мечислава до балкона, куда тот вышел, видимо, покурить, и куснул заусенец. Кажется, происходили изменения. В худшую сторону. Как же она ждала понедельник, она жила мыслями о нём, мыслями о предстоящей встрече, которую он сам назначил! Полина будто бы не спала все выходные, мало ела и не могла усидеть на месте. Пасмурный день для неё сверкал солнечными лучами, хмурые лица прохожих окрашивались улыбками, а их взгляды наполнялись любовью и обожанием — и всё это, конечно же, по отношению к ней. Все ею восхищались, и она всеми восхищалась. Сложнее всего было усидеть на занятиях, потому последние две пары девушка прогуляла в кафе, а после полетела в колледж, на встречу с ним. Айдан стирал схему с доски, когда Полина заглянула в кабинет. Мужчина ей улыбнулся как-то по-особенному, она это сразу поняла. — Добрый день, Полина. — Здравствуйте. — Она впервые с таким принятием относилась к своему имени. Никакой Поли. Только Полина. Ей казалось, в том, что он обращается к ней именно так, заложен какой-то тайный смысл. Может, это означает, что Айдан видит её настоящую? — Как ваше настроение? — Он оставил тряпку и направился к столу. — Всё хорошо. — Лебедева не могла налюбоваться — ей нравилось в нём всё. Она знала — он особенный, но пока не могла понять, что конкретно её так цепляло. — Присаживайтесь. — Мужчина указал на стул рядом, а сам занял свой. У Полины голова кружилась от переизбытка чувств, но она сумела взять себя в руки и искусно изобразила собранность, спокойствие. Села, переплетя пальцы на коленках. Айдан не стал тянуть: — Я обдумал вашу проблему. Я постараюсь помочь вам подготовиться к экзамену и вступительным. — Почему вы передумали? — В груди у неё стало тесно. — Потому что у меня есть такая возможность. К тому же мне понравилась ваша идея — и я решил открыть подготовительные занятия. Они будут проходить во вторник и четверг, после четвёртой пары. Набралось пока три человека, включая вас. Я надеюсь, вы придёте? Полина могла бы испытать неудовлетворение, услышав это, ведь рассчитывала на уединение с ним, которое могло бы привести к сближению, но она была настолько счастлива хотя бы таким движениям в отношениях, что ничто извне не испортило бы ей настроения. — Да, конечно. — Рад слышать. В таком случае. — Он протянул ей три листа с вопросами. — Это тест. Я хочу понять уровень ваших знаний на данный момент. — Хорошо. — Полина кивала, как болванчик. Она была готова на всё. А остальные записавшиеся ребята… Да какое до них могло быть дело? — Тогда встретимся на занятиях? Они начнутся со следующей недели. — Хорошо. — Лебедева вновь кивнула с широкой, немного смущённой улыбкой. — Спасибо. Это была победа. Единственное — хватит ли её терпения, чтобы дожить до следующей недели? Девушка летела по коридору, физически ощущая себя парящей над полом, и не могла перестать краснеть, улыбаться. Дождаться! Ей нужно дождаться! Она сподвигла его! Из-за неё он решил сделать отдельные занятия! Для неё! Всё. Сон практически покинул её. Аппетит тоже. Полина не замечала никого, ничего, её организм перешёл в иной режим, режим ожидания. Она вроде присутствовала, но одновременно с тем находилась где-то далеко, витала в своих мыслях, а в реальность возвращалась только на паре Айдана. Ольга чуть ума не лишилась, когда застала дочь за решением теста, а ещё она потратила карманные деньги на книги по истории, десятки закладок в интернете касались разных эпох, разных исторических личностей. Днями, ночами Полина сидела за компьютером и впитывала всю информацию, которую была способна отыскать. Так летели дни — и наступила пятница. Ещё немного! Осталось всего-ничего! — Полина? Лебедева моргнула, замерев с упаковкой сока в руках. Словно бы вспоминая себя, она осмотрелась, поняв, что находится в продуктовом магазинчике, а рядом с ней стоит мама Евы. — А. Добрый день. Я вас не заметила. — Поли улыбнулась и проверила время в телефоне, заодно дату. Так, пятница, без десяти девять. Она опаздывала на первую пару. Елизавета Максимовна не стала ходить вокруг да около и спросила: — Вы с Евой поссорились? Ева. Она совсем… совсем забыла. Настолько была увлечена историей и Айданом, что ни разу не вспомнила о подруге, которая, похоже… не появлялась на занятиях всю неделю. — Ой. Нет, конечно. Ей нездоровится, — сказала первое, что пришло в голову, чтобы Елизавета не подумала, будто Полина не знает, что происходит с её лучшей подругой. — Да… видимо, — с сомнением согласилась женщина. — Я загляну после пар. — Будет славно. Но после пар она не явилась, потому что ей нужно было готовиться к истории, дабы блеснуть умом перед Айданом и быть лучшей в классе. А ещё ей просто не хотелось тратить время на что-то другое, она физически и эмоционально не была способна переключиться, тем более сегодня и без того придётся отвлечься — требовалось выйти на смену. С полученных денег она поедет в город и купит хороший учебник по истории! Так что Еве Лебедева написала сообщения. Много сообщений. «Привет! Как ты себя чувствуешь? Почему не ходишь на пары?» «Ты не поверишь!!!!!» «Мы с ним увиделись! И теперь будем видеться чаще! Я так рада!» «Ты пойдёшь на смену? Мне нужно столько тебе рассказать! Приходи обязательно, а то у меня сейчас нет времени, прости, что не пришла! Но на смене мы поговорим! Я всё расскажу!» «Если коротко — то всё замечательно! Я уверена, у нас всё получится. Знаешь, это такое чувство…» «Прости, не могу описать. Но это что-то особенное». «Приходи обязательно!» Сдавленный в ладонях телефон издал последнюю вибрацию и умолк. Моросящий дождь тихо барабанил по окну. Шумно свистел ветер, раскачивая голый клён, острые ветки которого царапали заляпанное стекло. Загудело тучное небо, загремело где-то на окраине, над хвойным тёмным лесом. Непогода набирала обороты, застав жителей врасплох. Послышались детский визг, ропот старушек у крыльца. Запахло мокрой землей, опавшей листвой. За раскатом последовал собачий лай. Комната погрузилась во мрак, на лицо Евы упала тень, взгляд сполз со стены к полу. Там замер. Вспышкой света окрасило её бледный профиль, она даже не моргнула, не вздрогнула. Мысли её суетились с такой скоростью, что в какой-то момент она словно забывала саму себя и утопала в потоке бессвязной тревоги. Её бросало из крайности в крайность: от злобы к симпатии, из холода в жар, от неприятной ревности к святому смирению. Полярные чувства давно пустили корни, разрослись по всему организму и теперь рвали кожу на лоскуты. Тело охватил знакомый зуд, но парализованная чувствами Ева не могла шевельнуться. Сердце колотило о грудь, давление стучало в ушах — постепенно её пережёвывала паника, причина которой оставалась тайной для её расшатанного рассудка. И в один миг внешний мир затих, а Романова встала с кровати. Сутулясь под нападками собственных мыслей, она шаркнула одной ногой, затем второй и только после зашагала к двери. Медленно, еле передвигаясь. Смотрела сквозь, взгляд казался неосознанным, можно было смело предположить, что девушка находится не в трезвом состоянии. К тому же шаг у неё был какой-то неустойчивый. Хмурясь и глядя исключительно в пол, Ева вышла в коридор, куда из кухни ступила мама. Завидев дочь, она остановилась и с беспокойством прошептала: — Ты чего?.. Девушка проплыла мимо. — Ева, — строже заговорила женщина, поняв, что её дочь намеренна обуться. — Скажи, что происходит? Накинув ветровку, Романова завязала кеды и выскользнула за дверь, которую ей не дали захлопнуть. Мать в панике выскочила на лестничную клетку, но дочь не откликалась, не реагировала на требование остановиться, наоборот, ускорилась, побежав вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки за раз. На первом этаже она чуть не столкнулась с мокрой собакой, которую на поводке держал Сергей Сергеевич. Мужчина весь обомлел и набрал воздуха в лёгкие, дабы напомнить девушке о безопасности и посоветовать не выходить сейчас на улицу, но не успел слова молвить — Ева пролетела мимо. Раздался писк замка, морозный октябрьский ветер ударил в лицо и наполнил лёгкие, заставив девушку кашлять. Холод мигом разодрал глотку, дождь захлестал по щекам. Романова накинула капюшон и, клоня голову, быстро зашагала по тротуару. Кеды намокли сразу, следом — домашние штаны. Задыхаясь и спотыкаясь, она сопротивлялась непогоде. Чтобы не унесло, хваталась за забор, за ветви деревьев. Капюшон всё равно из раза в раз срывало с головы, поэтому она оставила его в покое и сосредоточила всё своё внимание на ногах: вдох-выдох — и побежала. Бежала, не жалея сердца, не жалея без того вскруженного сознания. Кислород загонял кровь, мокрые щёки подрумянились, взгляд немного прояснился, но оттого легче не стало. Не позволяла себе остановиться, не давала продышаться. Злоба забурлила. Обида и разочарование сцепили когтями сердце. Её изводило неприятное ощущение, будто она пала жертвой предательства. И в первую очередь она саму себя предала, когда позволила смотреть на кого-то, изучать, интересоваться. Она поставила себя в это ужасное положение, она во всём виновата. И теперь расплачивается, еле вынося желание порвать собственное тело. Она порвёт. Обязательно. Она всегда проигрывает эту битву. Но сначала… Сжимая губы, страдая от удушья, Ева бежала гадкими переулками, лишь бы сократить путь. Еле разбирала дорогу, зрение смазалось из-за давления в голове. Она запрещала себе смотреть на качели, когда миновала высокий дуб, смотрела только вперёд и за стеной дождя начинала разбирать очертания невысокого здания. В такой час редкие окна колледжа горели, а в самих коридорах практически везде царила темень. Романова вбежала в холл, проигнорировав изумлённый взгляд сонного охранника, который застыл с рюмкой в одной руке и бутылкой водки во второй. Силы вдруг начали оставлять её, так что она цеплялась за перила, поднимаясь на нужный этаж, а когда вышла в коридор, слишком резко перешла на шаг. В тишине особенно громко звучало сбитое дыхание. Тело дрожало, но не от холода. Она холода не чувствовала, не чувствовала как с мокрых волос скатываются капли к вороту футболки. Она даже не заметила, что не застегнула молнию куртки. Она вообще ничего вокруг себя не замечала, когда вошла в зал. Проектор показывал мультфильм, дети сидели в первом ряду и весело его комментировали. Артём, расслышав дверной скрип, обернулся с дежурной улыбкой, но, увидев Еву, изменился в лице и тут же встал у неё на пути. А она его не видела. Шла себе, глядя под ноги. Тёме особого труда не стоило догадаться, по чью душу явился этот призрак, оттого он весь напрягся и заговорил тихо, когда она подобралась поближе: — Он сейчас не в лучшем состоянии. — Не обратив никакого внимания, девушка его обошла, так что он попытался удержать её за локоть. — Ева, — цедил сквозь зубы, — не надо. Романова принялась агрессивно дёргать рукой, и Тёме пришлось её отпустить, чтобы не волновать детей. Оставалось надеяться на благоразумие и терпение, которые Мечислав в себе воспитывал с детства. Ева тяжёлым шагом поднялась на сцену, зашла за кулисы, распахнула дверь коморки и… затихла, замерла. Сидящий на диване Островский вперил в неё взгляд, медленно скользнув им от её волос до грязных кед, а после вернулся к мокрому лицу. Так и глядели друг на друга. Она — не дыша. Он — удерживая телефон в руках. Экран, к слову, погас, а дверь за спиной девушки со скрипом закрылась. Что-то окончательно перемкнуло в её голове. Она мчалась сюда выплеснуть злобу, выразить весь накопленный ужас и стыд, обвинить его, в конце концов, но сдулась грудь, заткнулись мысли, слова застряли в глотке, стоило его увидеть. Увидела — и из всех чувств ведущим стали печаль, разочарование. Больной жар сменился еле ощутимым теплом, спокойным, согревающим, а не сжигающим кости. Но чувства, которые могли бы быть ей приятны, сразу очернялись обстоятельствами. Чувства, первые чувства к кому-либо её отравляли. — Заболеешь, — он произнёс ровно, совершенно неэмоционально, тем самым скрыв от неё своё нестабильное нутро. Еве глотку стиснуло, кислород еле поступал в лёгкие. Она словно бы испуганно оступилась, когда Мич поднялся с дивана, и, сипло дыша носом, врезалась взглядом в пол. Мечислав посчитал до десяти и, бросив телефон на диван, поинтересовался: — Что случилось? Тишина в ответ. Только ноутбук гудел и слышался детский смех за стенкой. — Почему тебя не было на занятиях? — В его голосе промелькнуло осуждение. — Мы тебе писали, а ты молчала и в колледж не приходила, — выдержка дала сбой. — Ты обещала так не делать. Ещё и заявляешься в таком виде. Чё мне терь думать? Обвинял её, отчитывал, ругал. Это Ева должна была ругаться и… и… Она в ужасе осознала, что зрение вновь поплыло. От слёз. Которые Мич интерпретировал по-своему и, еле сохраняя самообладание, спросил: — Что эти мудилы сделали? — Лёша с Рустамом к ней всё-таки заявились? Или что? Её молчание его добивало. — Блядь. — Он схватил телефон в готовности написать Боре и пошёл к девушке. — Что он, блядь, сделал?! — на нервной почве повысил голос, подозревая в нехорошем в первую очередь Рустама. Плечи Евы дрогнули — и она в панике развернулась, отворила дверь, но Мич сжал ручку и рывком дёрнул на себя. Дверь захлопнулась перед носом. Романова отстранилась, ударившись поясницей о рабочий стол, и обхватила себя руками в неосознанной попытке защититься. Глаза опустила. Задышала рвано. Мечислав осознал ошибку и, прикрыв глаза, сделал глубокий вдох. Выдохнул. — Прости. — Повернулся к ней, сунув телефон в задний карман. — Давай… — Приподнял ладони к лицу, пытаясь успокоиться и мысль сформулировать. — Как-нибудь дай мне понять, что с тобой. — Под конец всё-таки не воздержался: — Я щас ебанусь наху... Она толкнула его в грудь. Он не сдвинулся, потому что сил у неё не осталось. Но то не помешало ей толкнуть вновь. Мич мог только застыть с хмурым видом, пока Ева, хрипло глотая сухой воздух и еле перерабатывая злость, слабыми, трясущимися руками пыталась его отпихнуть. Накопленное нашло выход — и, глотая слёзы, девушка принялась бить его по груди, правда, ему боли не приносила. Лишь её собственные запястья хрустели. А Островский моргал на каждом ударе, да и только. Видно, как она выдохлась, но снова намеревалась толкнуть его. Мич её руки перехватил и, ведомый чем-то внутренним, наклонился, торопливо прижавшись к её губам своими. В моменте Ева вдохнула и не выдохнула, полузакрытыми глазами глядя куда-то вниз. Она могла бы выпорхнуть из тела, но обратилась в статую на миг прикосновения, довольно мягкого, осторожного и короткого. Мечислав тоже в теле отсутствовал, вновь, как в случае с объятием. Поцеловал поверхностно и отстранился, задумчиво посмотрев на её губы. На вкус как дождь. Немного солоноватый, из-за слёз. Поднял взгляд выше, на глаза. Она смотрела в его ключицы и, кажется, не дышала вовсе. Её бросило из одного котла чувств в другой, совершенно противоположный. Резкая смена эмоционального поля привела к головокружению. Никак не могла осознать себя. И его. Островский по-прежнему удерживал её руки. Дыша так же неслышно, он в напряжении сдавил челюсти и снова наклонился. Романова отмерла, выдернула запястья и, вжав пальцы в его шею, остановила. Мич поперхнулся с нечитаемым лицом. Смотрел, замерев в наклоне, совсем близко, настолько, что мог почувствовать запах её кожи. Ему нравилось ощущать её прикосновение. Сейчас она могла бы задушить его, он бы не стал сопротивляться. А Еву жарило. Лицо, глотку, живот, руки, даже кончики пальцев — всё было охвачено больным жаром. Дрожа, она удерживала его, надавливая на кожу, и чувствовала, как бьётся его сердце, как двигается его кадык, когда он сглатывает. От него пахло вишней, сигаретами и немного мятой. Эта смесь ароматов её словно убаюкивала. У Мича спина заныла, поэтому он шевельнулся, руками опершись на стол по обе стороны от Евы, что привело к её очередному нервному вздрагиванию. Она крепче сдавила его шею, он снова хрипло кашлянул и снова подался к её губам, но уже медленнее, проверяя. Не поцеловал, просто бегло прижался к ним и немного отстранился, носом мазнув по её щеке. Наконец, он мог что-то осознать и попытаться прочувствовать. То, как внутри него всё замирало от физической близости, одновременно вызывало удовольствие и неуверенность. Он так желал ответа. Во всех смыслах. Жаждал её внимания, её прикосновений, её взгляда, её голоса, её запаха, её тела, её мыслей, её чувств, её эмоций. Всю. Со всеми бедами, с изводящим молчанием, с привычкой морально отсутствовать и терять контакт с окружающими людьми, в том числе с ним. Всё готов принять. Что-то с Евой случилось. Как в дурмане она из-под ресниц смотрела на его шею, которую мяла пальцами, а после вниманием тронула губы и без единой мысли сама к ним прикоснулась. То не было похоже на поцелуй, ей просто хотелось попробовать их. Мята и никотин. А щека пахнет вишней. Мич моментом воспользовался и, переложив ладони на её шею, без напора прильнул к губам, аккуратно приподнимая её голову. О виски беспокойно колотилось одно напутствие: «Тихо. Тихо. Тихо. Тихо…» — Никаких резких движений, никакой грубости, не спугни, блядь. Мягко надавил — в ответ она, сомкнув веки, немного разжала губы, немного ослабила напряжение. Это дало больше свободы. Мечислав осторожно и медленно целовал её, а она, как могла, опасливо реагировала, не переживая о своём неумении и даже не задумываясь, насколько сейчас могла бы быть ничтожной, недостойной. Ей вдруг стало неописуемо спокойно. До тех пор, пока что-то не произошло. Он не понял, как и почему. Она не поняла. Никто не понял. Просто внезапно потребовалось больше. Будто бы отключившись от себя, Ева приподнялась на носки, ладонями скользнула по его шее к затылку и тесно прижалась, продрогнув, стоило ему руками обхватить её спину и задышать глубже, и сам поцелуй углубить, и напор усилить. Пластинка в голове сменилась, но он старался границ не переходить, избегать прямого контакта с голой кожей, хотя очень хотелось дотронуться, оттого, наверное, он с такой силой сжимал её футболку, щупая под тканью волны выпирающих костей. Мелкая такая, хрупкая, хрустальная. Просто забирайся мне под кожу, там ты будешь в безопасности. Ева же столкнулась с чем-то новым, неизведанным, с новой чувственностью, на которую, как казалось, не была способна, с новыми ощущениями, которые должны были быть для неё закрыты. Жажда близости. Жажда обладания. Жажда полного поглощения другим. От этих представлений тепло растеклось по телу, заклубилось в животе, обосновалось там и вибрацией спустилось ниже, нежно обволакивая уже иные органы… Она задышала громче, жёстче сминала пальцами волосы на его затылке, прижималась теснее. Ей хотелось всего его обнять, обхватить разом, целиком, проникнуть внутрь. Он бы впустил её, дал бы занять его полностью, не противился бы чужому присутствию, нездоровому слиянию. Находившиеся в натянутом состоянии нервы, наконец, начали расслабляться. Мич обхватил её спину, затылок сжал и, крепко-крепко обняв, рвано выдохнул носом, целуя её влажные искусанные губы. Как вдруг… Романова разорвала поцелуй и испуганно воззрилась на свои руки, которые ещё долю секунды находились под его задранной футболкой, касаясь кожи живота, а затем выдернула их и, отступив, ударилась о край стола. Она так неожиданно оборвала связь, что Мечислав физически и эмоционально ощутил некоторый дискомфорт. Осознание камнем упало на голову: в ужасе от содеянного Ева предприняла попытку сбежать, но Островский перехватил её за локти и прижал к стене, со сбитым дыханием выпытывая объяснение: — Что не так? Она, наконец, посмотрела прямо на него, и взгляд её не знаменовал ничего хорошего. — Зачем ты врёшь? — спросила тихо. Мич, тяжело дыша, нахмурился, резонно уточнив: — О чём? — Почему скрываешь свои отношения с Полиной? — еле вымолвила, давясь ядом, которым, надеялась, смогла его отравить. Островский секунду не менялся в лице, затем мотнул головой и обронил: — Чё? — Зачем ты врёшь?! — Ева крикнула ему в лицо и, выдернув руки, оттолкнула от себя, причём, достаточно сильно. Мич отступил, взглядом скользнув по полу, затем веки прикрыл и устало помассировал виски. — Так. — Ты ужасен. — Еву вновь пробило на эмоции, за которые сейчас она себя ненавидела как никогда. Слёзы опять блестели в глазах, губы дрожали, а голос звучал надорвано. Мечислав ладони удерживал у лица и думал, активно думал, насколько был вообще способен в данный момент. — Так. Она говорит, что мы типа что? — Исподлобья посмотрел на девушку. — Вместе? — И не сдержал нервной усмешки. — Мы не встречаемся. Но Романова не изменилась в лице. Глаза её пылали ненавистью. — Почему ты врёшь? — Это она тебе пиздит, — сказал и практически сразу же понял — она не поверит. — Не надо клеветать на неё. — Ева оскалилась, крепко сжав кулаки. Мич придержал язык. Действительно, что бы он сейчас ни сказал, ничего её не переубедит. Кому она поверит? Своей близкой подруге или типу, которого знает всего-ничего? — Не говори больше со мной. — Ева отвернулась и шагнула к двери. Мечислав вперил сердитый взгляд ей в затылок. — Я тебе нравлюсь. Девушка остановилась, схватившись за ручку, и слегка повернула голову. — Нет. — Пиздишь. — Мич щурился, перебирая пальцами воздух. — И Полина твоя пиздит. Романова больше ничего не сказала. Выбежала. И кинулась прочь из зала под пристальным вниманием Тёмы. Она сотворила ужасное, допустила непростительное, она не сможет пережить это, если не признается в содеянном. Она… она должна. И она накажет себя, обязательно накажет. Дверь медленно закрылась, оставив Островского наедине с разгорячённым сознанием. Он мог бы пойти за ней, но наломал бы дров. А ещё — ему просто не хотелось. Он устал. Они его достали. Все. Подхватил с дивана кофту, достал упаковку сигарет. Как раз Тёма заглянул в коморку и попросил: — Не кури. Но Мич закурил и опёрся спиной на край стола, вперив тяжёлый взгляд в пол. Артём изучил его лицо, пытаясь понять, как лучше вести разговор, и приблизился, руки уперев в бока. — Хочешь поговорить? — Нет. Тёма помолчал немного и попытался снова: — Поссорились? Из-за чего? — Полина ей пиздит, — давил хрипло каждое слово. — А она ей верит. Артём снова выждал секунд десять. За это время Мечислав помрачнел ещё сильнее. — Ну ты же понимаешь, что она ей ближе, чем ты? — Попытался подключить его рассудок и отвести от эмоций. — Вы сколько знакомы? Месяца два-три? А с Полиной они сколько? — Всю жизнь, блядь. — Сначала остынь, Мич. Островский с неприязнью хмыкнул и отвернул голову. Всё встало на свои места. По крайней мере, теперь парень знал, что за дрянь творилась между ними и кто эту дрянь посеял. Увы, он более не был уверен, что вообще хочет получить, чего добиться, как будто бы не нужны ему уже эти уебанские отношения. Но одно Мечислав знал точно — он заставит Полину признаться во лжи.
