Глава 42
1 июля 2025 г., 13:11
Переизбыток и Пустота
Буря улеглась, но моросящий дождь, неприятный, продолжал стучать по широким окнам заведения, куда через щели в раме с тихим гудением проникал осенний ветер. Кто припрётся в такую непогоду? Только истинные ценители крепкого алкоголя, коих пока набралось аж двое — мужчины в возрасте расселись по разным углам и, потягивая коньяк, читали книги. Музыка еле доносилась из колонки, свет сосем немного приглушили, чтобы чтецам было комфортно. «Культурненько», — подумала Дана, сидящая на высоком стуле подле бара. По-хорошему, открываться сегодня особого смысла не было, да и приходить всем на смену, но в своё оправдание Волкова предупредила друзей, а они всё равно заявились. Хотя с двух джентльменов Поли заимела очень даже неплохие чаевые. Дана переживала, что от скуки Боря начнёт пить, но пока он даже не заикнулся о желании, что было удивительно. Девушка ещё раз проверила телефон. Ответа от Тимофея так и не дождалась. — Уебанский уебан, — прошептала и соскочила со стула, завернув за стойку, когда отворилась входная дверь. Дана рассчитывала застать нового клиента, но в зал вошла Ева, вид которой заставил двух посетителей оторваться от чтения: растрёпанная, зарёванная, с вымокшим краем штанов. Волкова невольно рот разинула: — Ты… чего? Романова ступала неустойчиво, пошатывалась немного. — Полина тут? — спросила тихо, хрипло и шмыгнула красным носом. Кажется, кое-кто простыл. — Да… Наверху… — Дана ещё раз окинула её взглядом. — А ты… чего такая? — С подозрением присмотрелась к глазам. — Пила? Но Ева уже не обращала на Волкову внимания. Подошла к подножью лестницы и остановилась, опустив голову. Дыхание вновь засбоило, в висках засверлила ноющая боль. Она приложила ладонь к горячему лбу и в полной мере осознала свою неспособность признаться. Язык свернулся узлом от слов, которые ей нужно было произнести вслух. Как признаться в содеянном? Как вымолить прощение? Простит ли? Еву терзали представления: а ведь сердце Полины будет разбито, ей же так сильно нравится Островский. И меня она не простит, она разозлится и правильно сделает, если ударит и выразит разочарование, потому что я её предала. — Ева? — Дана хотела подойти к ней, но тут послышались девичью голоса наверху. Романова продрогла и засеменила за бар, откуда улизнула в подвал. Шторы-бусинки громко застучали, а в зал вышли Поли с Февронией, застав смотрящую куда-то в пустоту растерянную Волкову. Ева спустилась в подвал и забродила из стороны в сторону, дёргая ранки на костяшках, которые она разбила, упав на бугристый асфальт. Судя по жжению, коленки она тоже стёрла в кровь, но этих травм было недостаточно для наказания. Она обязательно уничтожит себя, иначе и быть не могло. Но сперва требовалось всё рассказать. Вдохнуть полной грудью не удалось, в лёгкие будто песка насыпали, и сухо так в глотке стало, что с выдохом прорвался больной кашель. Казалось, её тело самоуничтожалось — так сильно она желала погубить себя, так сильно себя ненавидела и винила. И ненавидела свои неразумные, неуместные чувства по отношению к Островскому, которые из раза в раз всплывали на поверхность, вызывая на щеках румянец. Она себя по этим щекам хлестала. Насколько я ужасный человек. Страдая нечётким зрением, еле добралась до стеллажа, разделяющего помещение пополам, и опустилась, спиной прижавшись к заставленной коробками полке. Её так сильно швыряло внутри, от чувства к чувству, от эмоции к эмоции, что в какой-то момент ей показалось, что она вот-вот лишится рассудка. Провела ладонями по лицу, по шее и замерла. Прикосновение собственных пальцев к коже напомнило его прикосновение… Лицо вновь запылало, щекотливая вибрация раздалась под сердцем, заставив девушку чесать рёбра и ключицы. Слёзы выступили на глазах. Она измотана. Она устала плакать. Насколько же я мерзкая. Обняв коленки, Ева уткнулась в них лбом и взмолилась: «Просто пусть меня не станет». Дана какое-то время хранила присутствие Евы в секрете, предполагая, что той необходимо перевести дух, не зря же сбежала ото всех, верно? Но чем дольше Романова отсутствовала, тем тревожнее становилось. Волкова от волнения чистый стакан потирала полотенцем и всё оглядывалась на шторы-бусинки. Ужиная картошкой фри за баром, Феврония с интересом наблюдала за необычным поведением рыжей бестии, когда к ней подсела Полина, каким-то волшебным образом разведя бедолаг ещё на чаевые. Дана не стерпела и поведала: — Слушай. Ева пришла. — Да? — Лебедева тут же подскочила, закрутив головой. — Где? Когда? Ей нужно было столько рассказать! Стольким поделиться! Правда, она не успела придумать, как правду упаковать в тесную оболочку фантазии (так она называла ложь, чтобы ей было морально проще). — Минут десять назад. Она пошла вниз. С ней что-то случилось? — Почему не сказала? — недовольно воскликнула девушка и помчалась в подвал, оставив вопрос Даны без ответа. Снова застучали разноцветные бусины. Волкова оставила стакан в покое и повернулась к Успенской, которая, подперев щёку, глядела в угол бара. Напряжённо. Наверное, опять что-то ей чудилось. Полина спустилась в прохладное помещение и осмотрелась потерянно, ведь никого не застала. — Ев? — позвала и пошла вдоль стеночки, огибая шкаф, за которым отыскала подругу. — Ева? — воскликнула удивлённо и села напротив, собрав ноги в позе йога. — Ева? — пыталась дозваться, но Романова отказывалась открывать глаза, смотреть на Лебедеву. — Ты чего? — Поли взяла её за кисти рук и мягко отвела от лица, посему Ева сильнее вжалась лбом в колени. — Ну хватит! — Лебедева надула щёки и потрепала её влажные волосы. — Капец! Ты чего такая мокрая? А-у! Романова кое-как приподняла голову, но не ответила на зрительный контакт. — Я не хочу больше тут быть, — пропищала сиплым голосом и сморщилась, еле сдерживая рыдание. — Что случилось? — Полина пыталась добиться ответа. Одна её часть переживала о подруге, другая была крайне раздосадована тем, что она не могла поделиться своими чувствами, ей ведь самой нужно столько рассказать! — Кто обидел? Ева вновь накрыла ладонями глаза, задышав поверхностно. — Прости. Лебедева нахмурилась. — Ева. Серьёзно. Что случилось? В зал спустился зевающий Боря и медленно, вяло перебирая ногами, пошлёпал к бару, вытягивая то одну руку к потолку, то другую. Дана, изогнув брови, встретила его с кружкой кофе. — Выспался? Сергеев плюхнулся на стул рядом с Февронией, которая продолжала глядеть в угол, и покивал, украв из её тарелки картошку. Успенская отмерла, отобрала у него ломтик, но не успела сунуть в рот — Боря наклонился к её руке, куснув картошку, а вместе с ними — кожу, отчего Успенская взвизгнула и стукнула его ребром ладони по макушке. — Ай, — отреагировал сухо. Дана облокотилась на стол и, щурясь, с улыбкой поинтересовалась: — А подружка сёдня заглянет? Боря скорчил ей рожу, она состроила гримасу в ответ и направилась к одному из посетителей, который попросил её «обновить стакан». Сергеев же опять воспользовался отвлечением Успенской, стащил картошку, спешно глотнул кофе, свободной рукой защищаясь от ударов Февронии, и встал, зашагав в сторону подвала. Лара его ради чего разбудила? Ради сигар. Дана поняла его направление, но не стала препятствовать: если Полине и Еве требовалось уединение, пускай в комнату поднимаются, а не рабочее пространство занимают. Дверь открылась за спиной. Волкова оглянулась и не без растерянности произнесла: — А ты чего тут?.. Мич её вопрос пропустил мимо, окликнув Сергеева, на что Волкова обиделась: — И тебе привет, милый. Островский удостоил её вниманием — жёстко погладил по волосам, но девушка осталась тем довольной и, наконец, добралась до клиента. Ева, расслышав голос с лестницы, вжала голову в плечи, а нос — в стиснутые кулаки. Полина данную реакцию рассмотрела в полумраке и приподняла над её макушкой сложенные домиком ладони. У Романовой сердце пропустило удар... ...Присутствие двух маленьких детей нисколько не удерживало взрослых от выяснений отношений. В ход шли и мат, и крик, и посуда, до рукоприкладства только осталось довести. Ева осталась ночевать у Полины, в квартире её дедушки с бабушкой. Бабушка умотала в деревню, поэтому за малышнёй пришла присматривать Ольга — и вот она сцепилась с дедом, который позволил себе при детях распивать водку. Романова очень боялась пьяных людей и боялась строгого дедушку Полины, который в нетрезвом виде доставал её вопросами и нравоучениями. Пока на кухне происходила потасовка, в тёмной комнате девочки сидели на широкой кровати и никак не могли уснуть. Ева прижалась к стене, обхватив руками коленки, и вздрагивала от каждого звонкого хлопка, громкого слова. Полина же вела себя поспокойнее — дело привычное, дед хоть и не был ей родным, но всё равно ей нравился. В очередной раз зазвенела посуда. В очередной раз плечи Евы дрогнули. Тогда Полина села напротив и подняла над головой подруги руки, соединив ладошки. Спрятала её. В домик. И с убеждённостью, свойственной взрослым, произнесла: — Я тебя... — ...защищу. — Лебедева улыбнулась. Непроизвольно дрожащие губы Романовой растянулись в ответной улыбке. Внутри стало так хорошо и спокойно от осознания, что в таком нестабильном, меняющемся и жестоком мире было что-то комфортное, что-то знакомое, что-то постоянное. Были близкие люди, которые могли даровать ей ощущение дома — того самого, что она так неистово искала. Было то, за что стоило держаться. То, что являлось опорой и фундаментом. За столько лет Полина стала неотъемлемой частью её самой. Лишиться её означало остаться с пустотой, которую ничем не заполнить. Как хорошо, что она у меня есть. Мысли прервал голос Бори: — Не знал, что ты придёшь. — Он прошёл к стене с полкам. — Ты же домой собирался. Второй голос заставил Еву прекратить дышать и вперить взгляд в фенечку на своём запястье. Раз ромашка. Два ромашка. Три... — Да. — Мечислав шаркнул кроссовками по полу и, проведя ладонью по волосам, принялся без конца переминаться с ноги на ногу. Сергеев, присев на корточки возле одной из коробок, секунд пять молча за сим понаблюдал, затем решил уточнить: — Что? — Полина здесь, да? Голос Боре не понравился. — Ну да. А что? Мич топтался, крутился и всё трогал свои волосы. Сергеев поднялся. — Ты чё? — Я стараюсь ничего не уебать. — На лице друга мелькнула усмешка. — Оно видно. Мимика и жестикуляция у него были активные, что могло означать лишь одно — Мечислав на сильном нервяке. — Что случилось? — Боря полностью сфокусировался на нём, уперев руки в бока. — Она запизделась. — Мич покусал губу прежде, чем продолжить. — Говорит, мы с ней тусим. — И, чтобы быть понятым, разъяснил: — Типа ебёмся, всё такое. Боря нахмурился, аккуратно уточняя то, что не нуждалось в уточнении: — А вы не… — Ты ебанулся? — Мечислав к нему развернулся с таким видом, словно был готов отвесить пару оплеух. — Успокойся. — Сергеев даже руки выставил и шагнул от стены. — Я просто плохо понимаю, что между вами случилось. — Вот именно, что ни-ху-я. — Мич шаркнул ногой. — А она какого-то хуя говорит, что мы типа вместе. — Ха, так она на тебя переключилась? — Боря прыснул. — Поздравляю. Но Островский его веселья не разделял. Уставился как на полудурка. В готовности навалять. Эти нечитаемое лицо и стеклянный взгляд Сергеева немного отрезвили. — Просто она как-то резко от меня отъебалась, — объяснил. — Я предположил, что она переключилась на новую жертву. Мич как будто не дышал. — У нас. Ничего. Нет. — Я пытаюсь расслабить тебя смехуёчками. — Мы даже не общаемся. — В смысле? Она не звонит тебе каждые десять минут? Не пишет сотни сообщений? И не требует встреч каждый день? Островский метнул в него острый взгляд. — Я непонятно изъясняюсь? Ни. Ху. Я. — Не агрись на меня, я понять пытаюсь. — Боря уяснил, что расслабить его не получится, потому, наверное, стоило отнестись к ситуации серьёзно. — Понимать здесь нечего. — Мич повысил голос. — Потому что нихуя мы с ней не общаемся вне общих встреч. Нихуя мы друг другу не пишем. Нихуя не созваниваемся. — Подошёл к Сергееву, прищурившись и помахав у его лица ладонью. — Боря, Борь, ни-ху-я! — сорвался и отступил. Отвернулся. Рукой провёл по губам. Сергеев молча терпел желание нахрен разругаться и — ого — его получилось преодолеть! — Тогда это странно, — придерживался неэмоционального тона. — Зачем она пиздит? — Я не знаю. — Мич усмехнулся. — Я думал, ты мне объяснишь. — С чего вдруг? — Ну это ты с ней ебался. Боря сдержанно вздохнул, наблюдая за тем, как Мечислав, отворачиваясь, снова провёл ладонью по губам. Какое-то время он стоял к нему спиной, наверное, переводил дух, правда, это не помогло, раз парень резко обернулся и вопросил в недоумении: — Как так вышло? Сергеев замялся. Ему неожиданно будто стыдно стало. А испытывать стыд он не любил. — Как? Как так получилось? — Мич развёл руки. — Она не знала, что её, блядь, лучшая подруга в тебя влюблена? Ты не знал, что Ева в тебя влюблена? Зачем вы… — Запнулся и опять отвернул голову, пережидая эмоциональный всплеск. Боря… вдохнул и выдохнул, признавшись: — Мы просто начали. До того, как стало понятно, что я нравлюсь Еве. А потом… просто продолжили. — Он не нашёл себе оправдания. — Почему? — Мне было всё равно. Не такого ответа ожидал Мечислав, оттого потерялся в мыслях, а когда вернулся, продолжил: — А ей? — Я не могу ответить за неё. — Но это же пиздец. Боря скосил уголок губ. — Такой же пиздец, как быть влюблённым в девушку, с которой пытается мутить твой друг, нет? — Я не нарушал границ. И уж точно не спал с ней. — Мич сделал будто бы угрожающий шаг к нему. — Ты реально щас хочешь докопаться до меня? Ты? — Просто пытаюсь защищаться. Ты будто меня во всём винишь. Те надо Полину поймать и потребовать разъяснений. Островский, не дослушав, развернулся и пошёл к лестнице, что Борю привело в чувства. — Только давай сначала покурим, ок? — Заспешил за ним. — Те надо остыть, блядь. Мич! — Зов пронёсся эхом и ударил по вискам Полины, которая, продолжая удерживать ладони домиком над головой Евы, глядела на неё широко распахнутыми глазами. Романова больше не избегала зрительного контакта, смотрела прямо и эмоции её анализу не поддавались совершенно. Пауза была столь мучительно долгой, что у Лебедевой губы разомкнулись, и нижняя задрожала. Мимика Евы осталась неподвижной, когда она произнесла: — Ты спала с Борей? — Нет, — вдохнула Поли столь испуганно, что тем самым себя же и выдала. — Нет. — Поморщилась, скованно дёрнув головой. Ева молчала. Смотрела прямо в глаза. — Правда. Я не спала. — У Полины выступили слёзы, а на устах изредка возникала нервная улыбка. — Они специально. Ева молчала. Смотрела. Голос Лебедевой задрожал: — Они зачем-то… врут. Брови Романовой нахмурились, задумчивый взгляд опустился к полу, а сама она поднялась на ушибленные ноги, макушкой пробив домик из чужих ладоней. — Ева. Я… — В теле Полины возникла слабость, она никак не могла заставить себя встать. — Ева. Романова вышла из-за шкафа. Лебедева, наконец, вскочила и поторопилась за ней. — Я правда не спала. Они врут. Почему они врут? Ева не оборачивалась и взгляд от ступенек не отрывала. Рукой отодвинула шторы, бусины зазвенели. Дана оглянулась на неё и ужаснулась: — Хосподь. Да что с тобой? Она выглядела ужаснее, чем десять минут назад. Что произошло? Феврония уронила картошку в тарелку и в волнении привстала со стула, когда послушались голоса — в зал со второго этажа спустились Мич с Борей. — Я те чё говорю? Гоу курить. — Сергеев язык прикусил, вперив взгляд в Еву, из-за его спины вышел Островский, который, лишь отойдя от друга на метр, придал значения его параличу. Обернулся, сжав сигарету зубами, и наткнулся на живого мертвеца. Романова смотрела на Борю, Боря еле выдерживал её взгляд и, честно признаться, сглотнул, стоило девушке пойти в его сторону. Полина не успела подругу за руку перехватить, потому, царапая ноготками плечи, примерзла к полу ногами, позабыв как дышать, когда Ева остановилась напротив Бори и спросила ровно: — Вы с Полиной спали? Сергеев бегло посмотрел на Лебедеву и даже подумал соврать — таким ужасом было полно лицо девушки, но ложь уже смысла не имела. Он почувствовал себя готовым взять ответственность и признаться: — Да. — Даже когда было известно о моих чувствах? — Ева не позволяла возникнуть молчанию. Говорила мягко, да и выглядела расслабленной, отстранённой. Боря собрался и кивнул. — Да. Дана с Февронией скакали взглядами из стороны в сторону. Мужички за столиками отложили книги и во все глаза следили за происходящим. Ева моргнула, опустив взгляд, и коротко промычала, после чего пошла себе дальше, к двери. Полина отмерла, побежала за ней. Романова миновала Островского, который за ней вниманием не последовал, только к шагам прислушивался, а что в этот момент ощущал — непонятно. Ева вышла из зала. Полина — за ней, морщась от мелкого дождя. — Ев. — Схватила подругу за руку, а та её выдернула, процедив не своим голосом: — Не трогай меня сейчас. — Ева, я… — Мне было так стыдно! — Романова резко развернулась, сорвавшись на хриплый крик. — Я… — Повела ладонями у лица, никак не признавая действительность происходящего. — Я была готова… я хотела… я так себя ненавидела! Я чувствовала себя такой виноватой перед тобой! А ты… — Послушай. Я… — Полина не до конца понимала, о чём речь. — Прости… — Вновь попыталась взять подругу за руки, но та одёрнула их. — Ты врала про Мечислава? Зачем? Спала с Борей? Даже когда знала о моих чувствах? Не сдерживая слёз, Лебедева проронила какой-то невнятный звук, вновь потянулась к Романовой, но та отмахнулась, отступила. — Ты всё испортила. Я… — Ева, смотря под ноги, коснулась лба. — Ты просто… всё очернила. Всё. Трясущимися губами Полина снова издала какой-то звук, после чего снова потянулась к подруге, как обычно тянутся к матери расстроенные дети. — Прости… — Зачем? Зачем ты… Я не понимаю. — Ева отстранилась, не позволяя себя трогать. — Я так себя ненавидела. Боже… — Топталась на месте, обняв плечи, и смотрела куда угодно, только не на Лебедеву. — Боже, я так себя ненавидела. — Это осознание будто обухом ударило по голове. Девушка замерла на мгновение, парализованная, затем продолжила идти. — Ева. — Полина позвала и дёрнула её за локоть. Романова вдруг обернулась и, что есть сил, пихнула подругу. Она не желала делать ей больно, но эмоции туманили рассудок. Лебедева поскользнулась, упала и вскинула полные слёз глаза на Еву, которая обронила: — Не трогай сейчас. — И, не извинившись за грубость, тронулась с места. Полина, поджав губы, глядела ей вслед, утирая мокрые веки. Яркость смешалась с тёмными красками. Энергия внутри изменилась. Стало серо, стало грязно. Лебедева продолжала сидеть на земле, плакать под дождём, пока к ней не вышла Феврония с зонтиком, с забавным таким зонтиком, ослепительно-жёлтым и украшенным ромашками. Если есть необходимость спрятаться от всего мира, то комната Даны — идеальный вариант. В темноте, с плотно зашторенным окном напряжение должно было постепенно отпускать, но Мечислав не чувствовал улучшений. Сидел на кровати, вертел в руках телефон. Он написал матери, что минут через сорок придёт, а она молчала. Неожиданно, не правда ли? Руки грубее задёргали мобильник, прямой взгляд засверлил сваленное под ногами одеяло. Он не знал, что чувствует. Он просто желал скорее оказаться дома, в постоянном холоде, в постоянном голоде, в постоянном мраке. И на какое-то время отключиться. Дверь отворилась, впуская в помещение тёплый свет. — Тук-тук, — обозначила своё присутствие Дана. Мечислав не отреагировал. Волкова потопталась чуток, затем зашла, оставив небольшую щёлочку и приземлилась рядом с другом, подсобрав колени. — Ну-у-у дела, да? — Не понимала, с чего бы начать… — Ты знал? Островский продолжал вертеть телефон. — Значит, они не вместе, да? — Шутливо ткнула пальцем в его щёку. — У тебя есть шанс. Но Мич не улыбнулся. — Я уже ничего не хочу. — Голос его звучал особым, знакомым для близких друзей образом. Дана поёжилась, подбородком уткнулась ему в плечо и немного помолчала, после чего попытала счастье: — Останешься? — Нет, — сказал и тут же поднялся с кровати. Волкова заметалась внутри, но не нашла достойной причины, способной вынудить его остаться. — Мич. Он оглянулся у двери. Дана постаралась улыбнуться. — Ты только не пропадай. Последний год, как ни как. Парень не кивнул, потому что ничего не мог обещать, он знал — больше тянуть нельзя, исчезнуть ему жизненно необходимо. С этой мыслью покинул заведение, намеренно не прощаясь с Борей, который был занят очередным поручением Лары. Сергеев не дал бы ему уйти. На звонки Тёмы не отвечал, сообщения игнорировал. Дождь опять усилился, поэтому до дома он добрался промокший насквозь. Без чувств, без ощущений в теле, с абсолютной пустотой Островский поднялся на второй этаж, открыл дверь и ступил в тёмный, дурно пахнущий коридор. Запер замок. Прислушался. В квартире стояла тишина, казалось бы, привычная, но что-то вызывало подозрение. Может быть, горящий в ванной свет? Мич сначала постучал, затем отворил дверь, сощурившись от яркого свечения голой лампочки, а когда глаза привыкли, с неуместным спокойствием взглянул на измазанную кровью раковину, на краю которой кто-то любезно оставил блестящее лезвие.
