Глава 43
6 июля 2025 г., 17:24
За их гранью тревожно
и слишком много мыслей
Из раза в раз ничего не менялось. Неважно, который год он тяжёлой ношей тащил на плечах, всё равно ощущение его не покидало, словно ему было лет семь-восемь. Снова больница, снова те же обшарпанные стены, снова тот же врач, только немного поседевший. И сам Мечислав уже стал взрослее, но это грёбанное ощущение... Островский неподвижно сидел на длинном диване. Покрытие из искусственной кожи треснуло от времени, начало сыпаться, несколько кусочков собственноручно отодрал Артём, который пару минут назад встал и принялся бродить из стороны в сторону. В отличие от Мича он был крайне взвинчен и всё причитал: — Она это специально сделала. Сука конченная. — Стреляя взглядом в одну из дверей, грыз ноготок на большом пальце. Верно, врач подтвердил, что порезы были недостаточно глубокие, чтобы привести к летальному исходу, но общее состояние — истощение и обезвоживание организма — очень даже способствовало. — Ты ей написал, — повторил в который раз. — Она знала, что ты идёшь. — И вновь не сдержал оскорбление: — Сука, блядь. — Сложил руки на груди и, клоня голову, зашатался от стены к дивану, от дивана к стене, от стены... В свою очередь Мечислав не поднимал головы. Как уселся, так взгляда от рук не оторвал. Сложно было угадать, о чём он думал и думал ли вообще. Если судить по выражению лица, то он будто держался на грани со сном. Тёма боялся нагнетать, изо всех сил старался контролировать и себя, и то поганое, что норовило сорваться с языка, правда толку в том не было. Мечислав ушёл в себя. Артём остановился напротив, вперив взгляд в его макушку. — Ты же понимаешь, что твоей ответственности в этом нет? — Хотел было присесть на корточки, но из палаты высунулся врач, так что с сомнением он посмотрел на Мича и, хорошенько сжав его плечо, направился за пожилым мужчиной в комнату, куда определили сестру. Прозвучал дверной щелчок — и коридор погрузился в относительную тишину. Лампы гудели, приглушённым светом озаряя помещение. В конце у окна была приоткрыта форточка, с улицы доносились трели ночных птиц и редкий шум проносящихся по дороге машин. Так странно. Мир продолжал существовать, а Мечислав в нём — нет. Что-то в голове надломилось. Островский никак не мог «объять необъятное»: вот он есть, он существует в рамках окружающего мира, но мир этот его будто отверг, или он сам сошёл с поезда? Неясно. Ясно одно — ощущение у него было такое, словно его переживали и выплюнули за грань. Он вроде есть, он мог почувствовать диван под собой, мог пощупать одежду, мог ощутить неприятное покалывание в глазах, стоило на свет взглянуть, мог слышать уханье одинокой совы, но... Всё это так далеко. Всё это не с ним. Его вырезали и перенесли в иное измерение. Он где-то в другом месте. Вместо души — выжженное поле. Вместо чувств — нездоровое безразличие. Послышался дверной скрип. Из палаты вышел измотанной продолжительной сменой врач и, бросив на парня короткий взгляд, пошлёпал в другую сторону, в надежде немного прикорнуть на кушетке в кабинете терапевта. Мечислав медленно повернул голову — зрение поплыло и восстановилось не сразу, пришлось немного подождать. В кармане телефон издал вибрацию. Это Боря писал, спрашивал, как там дела обстоят дома. Ещё мгновение спустя Островский вовсе перестал что-либо слышать кроме своего дыхания, а из ощущений остались только давление в ушах и вялость в теле. Парень кое-как поднялся. Мир смазался, исказился. Мич добрёл до приоткрытой двери и встал за порогом. В комнате помимо матери дремали ещё две пожилые женщины. Елену положили возле окна, у дальней стены. Она не приходила в себя и неизвестно, сколько ещё пролежит под капельницей, а перед медсёстрами будет стоять задача насильно её кормить. Определят ли её в психиатрию? Вряд ли. Слишком много мороки с документами. К тому же речь о переводе пациента в другой город, в Гнезде нет клиник такой направленности. Мечислав прижался лбом к прохладной стене, не сводя отстранённого взгляда с Тёмы. Мужчина сидел на табуретке возле кровати и, держа Елену за ладонь, хмуро смотрел на её преспокойное лицо. Островский заметил, как дядя мягко водил большим пальцем по её костяшкам и как всего на долю секунды его взгляд менялся, обретая нотки искреннего беспокойства, свойственного, наверное, всем братьям. Просто иногда Артём начинал винить себя, а заодно и родителей, которые, ведомые своим нарциссизмом, взяли и выбросили неугодную, разочаровавшую их дочь на обочину. Забыли, будто её вовсе не существовало. Да-да, той, которой они так гордились. Да-да, той самой известной пианистки из Гнезда. Ну той, которая была их любимицей, отличницей. Талантливая девочка с большим будущем. Не помните? Тёма тяжело выдохнул, взглядом тронув её тонкие, до сих пор красивые, изящные пальцы, и мрачная тень легла на его лицо. Мич отвёл глаза, кое-как развернулся и, прижавшись спиной к стене, прикрыл веки. Тогда-то его рассудок ухнул в бездну. В маленькой квартирке Емнюк давно был погашен свет. Отчим спал на узкой раскладушке, в то время как широкий диван занимали Ольга с Алей. Девочке часто снились кошмары, поэтому для спокойного сна ей требовалось устроиться под бочок к маме, где, собственно, сейчас она и сопела. Ольге то не мешало, она давно крепко спала, тяжёлой рукой обнимая младшую дочь, пока старшая стояла на пороге и глядела на идиллию, которую сегодня ненавидела в разы сильнее обычного. И тишину эту еле выносила, но почему-то не могла закричать. Ей так хотелось наброситься на мать, разорвать её на куски, но вместо этого добрела до своей узкой комнаты, где остановилась напротив зеркала, заглянула в огромные, наполненные страхом глаза, а в следующую секунду, что было сил, хлопнула себя по щеке. Это спонтанное действие было ей неподвластно. Оно само вышло, поставив её в тупик. Поли, моргая, перевела взгляд на ладонь, затем вновь на отражение и уже осознанно нанесла второй удар. Перед глазами заплясали искры, щёку обожгла боль. Но недостаточная, чтобы заглушить выворачивающие наизнанку разгорячённые эмоции. Сдавливая губы, она тихо хныкала, пока хлестала себя по щеке, уже красной, пульсирующей. Хлестала до тех пор, пока боль не вынудила прекратить, но тогда Полина забила по другой щеке, в разы яростнее. Её гнев должен был на кого-то выплеснуться, но ненависть к себе перебросилась на мать, а ударить ту она не могла, поэтому ярость вернулась к хозяйке. Пискнув, девушка накрыла обе щеки ладонями и опустилась на корточки, посидела недолго, терпя причинённую себе боль, а затем отползла к дивану и прижалась к нему спиной, подтянув колени к груди. В глазах давно застыли слёзы. Она пусто глядела в пол, и в мыслях её было тихо, но это временно. Сейчас дискомфорт пройдёт — и вновь ей придётся встретиться со своими чувствами. Ева до сих пор не отвечала на сообщения, игнорировала звонки. Полина, морщась, замычала и спряталась, лбом прижавшись к коленкам, которые крепко-крепко обхватила руками. Наверное, так же крепко Ольга обнимала Алю. Дождь стих ближе к обеду, оставив после себя промокшее насквозь Гнездо. Тучные облака продолжали плыть по серому небу, ветер не снижал обороты и гневливо рвал с деревьев разноцветную листву. Еву сон не посетил. Всю ночь она провела в сидячем положении и только сейчас, ощутив ноющую боль в пояснице, прилегла поперёк кровати, под голову подложив подушку и накрывшись прохладным одеялом. Таковым оно являлось из-за открытого окна, в которое девушка глядела вот уже несколько часов без устали. Наблюдала за облаками, за раскачивающимися кронами деревьев, за пролетающими мимо говорливыми воронами. Первое время её мысли активно суетились, вызывая приступы непрерывного рыдания, а затем стало тихо. И вот уже который час она хмурилась, глядя в окно уставшими глазами, которые изредка краснели, наполняясь слезами, но уже бесчувственными. Конечно же Романова заболела. Кашель разодрал всю больную глотку, нос забился, тело слегка жарило от поднявшейся температуры. Но волновало ли её здоровье? Дверь нерешительно отворилась, в комнату заглянула мать. — Я слышала, ты кашляешь плохо. — Она прошла к столу, на который опустила деревянную доску для резки. На ней стояли тарелка с кашей, кружка травяного чая и блюдце с мёдом. — Может, над содой подышишь? Ева разговаривать не хотела, потому себя не утруждала. Елизавета Максимовна её молчание еле выносила. — Чай горячий, с мёдом и вареньем. И каша. — Перечислила, сминая полотенце. — Тебе надо кушать нормально, чтобы у организма силы появились. Девушка уткнулась носом в подушку. Мать обронила вздох и, скрепя сердцем, решила оставить дочь в покое — вышла. Ева тоже вздохнула и прикрыла тёплые веки, дабы удержать слёзы, но не успела она расслабиться, как послышался громкий стук, после которого мама снова заглянула в комнату и, будучи отчего-то счастливой, оповестила: — К тебе пришли. Романова от испуга присела, до шеи натянув одеяло. Неужели Полина? Она не готова её видеть. Не готова... Но секунду спустя на пороге возник парнишка и весело ей улыбнулся: — Привет, любимка. Сначала Ева моргнула, затем прищурилась и приоткрыла рот. Нет, ей не показалось: этот бледный, украшенный синяками парень с короткой стрижкой и в квадратных очках был ни кто иной как Жуков. Измотанный на вид, но давящий наружу естественную для себя улыбку. Романова короткий миг на него глядела, а после неожиданно разревелась. Юра вздрогнул и, закрыв дверь, к ней поспешил, прихрамывая. Ева клонила голову к ногам, сдавливая ладонями губы, чтобы хоть как-то заглушить рыдание. Жуков забрался на кровать и, не зная, как действовать, руки удерживал возле её подрагивающих плеч. Можно ли было прикасаться к ней? Только сейчас он в полной мере осознал, какая стена между ними образовалась, не позволяющая прибегнуть к физическому контакту. — Ева, — позвал от безысходности. Романова, сутулясь, приподняла голову, исследуя его внешний вид, после чего, содрогаясь, потянула к нему руки. Теперь-то Юра, не обдумывая, обнял её, крепко-крепко, чувствуя, как она жмётся мокрой щекой в изгиб его шеи, как дрожит и какой жар от неё исходит. Её пальцы вяло добрались до виска, пощупали волосы, затем спустились к жёлто-зелёному синяку на скуле. — Решил стиль сменить. — Жуков чуть от неё отстранился, но из рук не выпустил. — Нравится? — Кто? — с придыханием спросила. — Да эти. Там... — Он замялся, не считая, что сейчас это имеет значение. — Не важно. За мной хорошо ухаживают, я иду на поправку. Тёма и Мич — мои персональные няньки. Круто, да? У Евы больно кольнуло под сердцем, стоило Жукову упомянуть Мечислава. Последние несколько часов её заботили мысли о Полине, она будто бы позабыла о том, сколько гадостей ему наговорила, а он, вон, Юре помогал и, получается, ей не врал… Вместо румянца лицо окрасилось бледностью, что Жукова ужаснуло. — Чего не ешь? Девушка, утирая слёзы, закачала головой. — Чай хоть с мёдом бахни. — Он взял со стола кружку и вложил ей в руки. Ева неосторожно глотнула и обожглась, закашляла. Вид у неё был такой, будто она вот-вот снова заплачет. Юра, конечно, впал в недоумение: он никогда не видел её в столь сильном раздрае и совершенно не знал, как себя вести. — Расскажешь? — попросил, за что Романова на него неодобрительно зыркнула и ткнула пальцем в синяк на лице. — Я потом расскажу, — пообещал и подсел поближе, намекая, что готов выслушать, но Ева, помрачнев, глаза отвела. Пришлось самому начинать, используя информацию, которую ему донёс Сергеев: — С Полиной поссорились? Девушка нахмурилась. — Потому что... кхм. Потому что она, ну, с Борей? Ева продолжала молчать. — Тебе неприятно из-за обмана? — Это не выходит из головы. — Вдруг заговорила, не отводя взгляда от чая в кружке. — Почему? Почему она это делала? Почему спала с Борей? Почему врала о Мечиславе? Я не понимаю. Я себя такой обманутой чувствую. Она же… Как она могла сводить меня с Борей и спать с ним? Зачем? О чём она думала? Мне казалось, я её хорошо знаю, но сейчас я в полной растерянности. Я совсем не понимаю, что это за человек. — Планируешь с ней поговорить? — Юра обрадовался, что она вышла на контакт. — Не сейчас. — Дай себе время, — поддержал. — Уверен, Полина тоже мучается. — Помолчал чуток и аккуратно полюбопытствовал: — А что она врала про Мича? Романова потёрла горячий лоб. Теперь на её лице можно было прочесть горькую печаль, а в тоне слышалось сожаление: — Она зачем-то говорила, что они строят отношения. — Интересно, зачем. — Не знаю. — Ева вовсе спрятала глаза под ладонью и произнесла сдавлено: — Я ему столько наговорила… — Ты и с им поссорилась? — Юра удивился. Ему казалось, поругаться с Мичем — задача не из простых. — Мне было так стыдно… — Шмыгая носом, девушка вновь старательно вытирала влажные веки. — Я себя так ненавидела. Больше, чем когда-либо. — За что? — Жуков решил задавать прямые вопросы, чтобы разобраться и, быть может, помочь самой Еве разложить всё по полочкам. Романова замычала коротко, кончиком одеяла проведя по красным щекам. Видеть её такой разбитой было невыносимо, Юра еле удерживал себя на месте — хотелось подскочить, замахать кулаками и поплеваться матом. — Мы… ну… Жуков навострил уши. — Ну… — говорила тихо. — Це-целовались. Пугало чуть не подлетел над кроватью, чуть не схватил её за плечи, чтобы вытрясти подробности. — А… — обронил, не мигая… И не выдержал: — Это же здорово! Так и знал, что он тебе понравится! Ева с грустью улыбнулась, глядя вниз. — Я думала, он ужасен, раз поступает так: лезет ко мне, пока строит отношения с Полиной. И я ненавидела себя за слабость и интерес, которые к нему испытывала. И его ненавидела. Но себя сильнее. — Жесть у вас тут! — на эмоциях выпалил парень, подсев поближе. — А он же нравится? Нравится? — тараторил, тыча подругу в плечо. Романова не могла не отвечать улыбкой на такое поведение — что бы ни случилось, Юра оставался Юлой. — Я сейчас затрудняюсь ответить. — Ев-в-в-ва. Она опустила голову, ноготком царапнув кружку. — Ну… Я… — забубнила. — Это не важно. Не думаю, что он был серьёзен. — Ева! — воскликнул от негодования Жуков и даже ради зрелищности руки вскинул к потолку. — Ты ему нравишься уже давно! Отвечаю! Я ваще думаю, я первым узнал! Романова поморгала, внезапно став серьёзной. — Что? Он тебе сказал? — Это было давно, ещё в самом начале нашего знакомства. Конечно, он не говорил прямо, но интерес у него был. — Это странно. — Отвернулась с хмурым видом. — Боже! — Юра опять вскинул руки. — Помоги этой заблудшей душе! Ева вернулась к нему с уставшей улыбкой и легонько хлопнула по лбу. — Перестань. Даже сейчас она запрещала себе испытывать что-то положительное, ведь как можно заботиться о чувствах к Островскому, когда она поссорилась с близкой подругой? Как можно быть счастливой и испытывать трепет, когда у неё в груди образовалась такая глубокая трещина? Но наперекор мыслям Романова не могла переменить эмоции. Стоило вспомнить о Мечиславе, как становилось тепло на душе. И тревожно, ведь она его сильно обидела. Юра ухватил её за плечо и потрепал. Он так жаждал узнать больше, но Ева не могла ему всего рассказать, потому что в данный момент была отстранена от своих чувств. — Ладно. Но я всё равно рад. Можешь не верить, но эт всё взаимно, просто Мич тоже тот ещё пень. — Он сдался и, бросив быстрый взгляд в окно, кое-что вспомнил. — Слушай… Там Боря, ну... Мы с ним пришли, он внизу сидит. Он хотел с тобой поговорить. Но если ты не желаешь видеть эту распутницу, то... Романова вручила ему кружку и сползла с постели. Жуков заметался, посему немного пролил на запястье и тихо взвыл. — Стой-стой, — упросил девушку, которая вялым шагом направилась к двери. — Давай ты оденешься нормально? — Встал с кровати, вернув чай на стол. — Там очень холодно. — С намёком окинул подругу взглядом. Она опомнилась: действительно, не идти же в шортах и футболке. А идти хотелось. Раз Боря сам изъявил желание, ей было важно услышать, что он скажет. Качнулась, тронув лоб. Голова раскалывалась. Тело слабость охватила. Ей было настолько плохо, что она видела в том некоторое удовольствие, ведь наказать себя всё ещё хотелось. Болезнь чем не наказание? К тому же дарует чувство отстранения от реального мира. Добралась до шкафа. Юра отвернулся, ожидая, пока она переоденется. Ева накинула толстовку, натянула джинсы и покосилась, еле успев ухватиться за дверцу. На шум Жуков оглянулся и подскочил к ней, взяв за локоть. — Ты точно хочешь говорить с ним? Она кивнула. Вышли в коридор. Романова села на тумбочку и принялась за попытки справиться со шнурками. Юра опустился напротив и сам завязал их. Ева взглядом коснулась его макушки и, испытав внезапное притяжение, лбом о неё стукнулась, пальцами стиснув его плечи. Жуков застыл. Смущение вызвало румянец на щеках, уши зарделись. Наверное, никогда прежде она не была такой тактильной, как сейчас. С одной стороны, он радовался, потому что жаждал с ней близости, с другой… он был сбит с толку. По лестнице спускались медленно. Юра её придерживал. — Какая у тебя температура? — Невысокая. — Солгала. Она не мерила. Улица встретила холодным воздухом, но лёгким ветром. Возле подъезда на лавке сидел Боря, который, завидев Еву, не знал, какими эмоциями пользоваться. Хотелось приветливо улыбнуться, но разве это уместно? Они подошли к нему. Юра сощурился, передавая ему мысленное требование быть милым и обходительным, иначе оторву башку, понял? Боря понял. — Я на площадке посижу. — Жуков их оставил, хотя не очень хотел. Ева осталась напротив. Боря набрался решимости и поднял на неё глаза, в ту же секунду остолбенев. — Ебать. Ты лучше сядь. — Взял её за запястья и осторожно подтянул к скамейке. Романова не сопротивлялась, села, сцепив между собой ладони. Смотрела в землю. Молчание Сергеева выматывало. — Заболела? — спросил об очевидном. Девушка пожала плечами. Снова стало тихо. Тянуть Боря смысла не видел и, повернувшись к ней, на выдохе сказал: — Ев. Прости меня. — И сразу же осёкся, не сдержав смешка. — Представляю, как это звучит. Замолк, глядя на неё. Романова же глубоко вздохнула и прошептала, не поднимая глаз: — Тебе же было всё равно. Сергеев воспрял духом, радуясь тому, что она хотя бы ответила. — Было, да. — Зачем извиняешься, — произнесла ровно. Боря открыл рот, но ничего не сказал. Глаза отвёл, стал задумчивым и на какое-то время погрузился в себя. — Прости. — Повторил, потому что извинения — это всё, что он мог ей предложить. Хотя… — Давай ты поправишься, сил наберёшься и захерачишь меня? Я не буду сопротивляться. Ева слабо улыбнулась и качнула головой. — Борь. Я не злюсь на тебя. — Наконец, посмотрела на него. — Прости, но ты — не самый близкий мой друг. — Снова помрачнела. — Я расстроена из-за Полины. — И с хмурым видом задалась вопросом: — Что бы ты почувствовал, если бы с тобой так поступил Мечислав? Боря ненадолго отлучился в свои фантазии, вообразив, как Мич тайком встречается с Зоей. И побледнел. От того что Шмидт пришла ему на ум. Пришлось даже головой мотнуть, дабы избавиться от неприятных представлений и от самой девушки, которая своим присутствием в его мыслях до чёртиков начинала раздражать. — Ты хочешь что-нибудь узнать? — вернулся к разговору. Ева вновь пожала плечами, но затем спросила: — Вы прекратили? — Да. — Когда? Пришлось признаться: — Не так давно. — М. — Отвернулась, массируя пальцы. Сергеев смотрел на её профиль и отчего-то у него сердце сжималось, он не хотел разбираться в своих чувствах, подозревая, что его опять мучает наличие схожести между Романовой и матерью. Значило ли это, что он всего-навсего желал добиться расположение последней? Слишком сложно и вряд ли имело место быть. Ему почему-то казалось, что дружеская, близкая связь с Евой его бы больше удовлетворила и больше ему бы дала, чем невнятные попытки чего-то получить от родительницы. Которая, наверное, никогда его и не любила. — Мне больше не всё равно, — еле вымолвил, страдая от внезапного приступа удушья, и боязливо протянул ей мизинец, словно она тот оттяпать могла. Романова посмотрела на его ладонь. Под сердцем неприятно засосало. Она снова вспомнила о Мечиславе и чуть не разрыдалась от бессилия. Зарёванные глаза подняла на Борю. Тот невольно сглотнул, но не изменил своему решению. Девушка не знала, что чувствует к нему. Она в целом сейчас плавала в понимании собственных эмоций, но посчитала важным то, что он попытался извиниться. Сам Боря Сергеев, которому, как казалось, чувства других параллельны. Хотя Ева уже знала, что это был лишь образ. Но всё равно… странно это. Ей было гораздо проще принять его извинения, чем представить положительные исход в отношениях с лучшей подругой. Девушка протянула ему мизинец. Он его торопливо сжал, а то вдруг она передумает. — Ты считаешь меня другом? — вдруг нарушила молчание. — С некоторых пор очень хочу, — не раздумывая ответил. — Почему? Боря не стал лукавить: — Я не знаю. Просто хочу, чтобы ты была рада меня видеть. Боря остался внизу ждать Юру, который повёл Еву обратно домой. На четвёртом этаже девушка вернулась к насущной тревоге: — За тобой хорошо присматривают? — Да, об этом вообще не переживай. — Не стал говорить, что эту ночь провёл без Тёмы и Мича. Куда те подевались — хрен его знает, но к нему пришёл Сергеев, так что в одиночестве его не бросали. Романова глядела на него с сомнением. Жуков ей улыбнулся вполне искренне: — Поправляйся. Отдыхай. И постарайся ни о чём не переживать. Ей пришлось кивнуть, правда перестать думать она не была способна. Юра спустился на несколько ступенек и помахал. — Пока-пока? Она приподняла ладонь, но не вошла в квартиру, пока не услышала, как друг благополучно покинул подъезд. Дома Боря рассчитывал застать Тёму или Мича, но Островские по-прежнему отсутствовали. Без того неопределённую ситуацию делало хуже то, что никто не отвечал на звонки и сообщения. Юра тоже попытал счастье — никакой реакции. Так что ребята коротали время вместе, даже сумели сварганить ужин. Жуков помешивал вермишель с таким видом, будто бы готовил волшебное варево, пока Сергеев нервно исследовал гостиную на наличие сигарет. В заднем кармане маякнул телефон, пришло сообщение, которое усилило его желание покурить. «Хуёво всё». — Тёма редко позволял себе негативить, значит, ситуация действительно хреновая. Боря набрал номер Мича, но никто не ответил. — Да блядь. — Встревоженный он повернулся то в одну сторону, то в другую и, не найдя покоя, подхватил кофту с дивана. — Я в магаз, — крикнул на кухню. — А пожрать? — Юра заспешил за ним в прихожую, размахивая широкой столовой ложкой. Сергеев обувался. — Я быра. Мне нужны сигареты. Жуков, отметив его мрачность, настаивать не стал, но попросил не задерживаться — время позднее, район не самый спокойный. Боря наставления встретил с нечитаемой миной и отправился в путь. Идти до магазина — единственного в этой части города — минут десять, до закрытия оставалось чуть больше получаса. Успеет. Быстрым шагом и не отвлекаясь на попрошаек, Сергеев справился меньше чем за восемь минут, поздоровался с той самой опасной женщиной на кассе и прошмыгнул в отдел выпивки. Изначально он не планировал пить, конечно, просто по привычке его тянуло к пиву, тем более, он переживал об Островском, которому попробовал снова дозвониться. Результат прежний. Убрав телефон, парень со вздохом взглянул на бутылки тёмного. Хотел ли выпить? Или это всё нервяк? Застучал пальцами по бедру и губу прикусил, а затем протянул ладонь к прохладной дверце, как вдруг из-за плеча показался силуэт. С вишнёвой, мать его, башкой. Боря, не веря своим догадкам, медленно повернул голову, вперив в Зою взгляд. Девушка ему привычно улыбалась, довольно так, с хитринкой, и явно не торопилась объяснить, какого чёрта тут делала. — Ты серьёзно? — обронил тихо. Она взглянула на ладонь, которой он продолжал сжимать ручку холодильника. — У меня ощущение, будто ты меня преследуешь. — Нет, — наконец, нарушила молчание. — Я с пацанами ходила на Большое. Шла домой, тебя увидела. И решила проследить. Боря глядел на неё как на дуру. — То есть, преследуешь? — Не-а. — Она осмотрелась. — А почему ты здесь? Но вместо ответа Сергеев сам окинул торговый зал взглядом и спросил хмуро: — Где остальные? — Кто? — Пацаны. — Так я одна пошла. Парень сощурился. — Тебе приключений на задницу захотелось? Шмидт наигранно задумалась, подняв глазки к потолку. — Андрей вызвался проводить, но я ушмыгнула, пока он отвлёкся. — Посмотрела на него искоса. — Не стоило? Боря скривился и отвернулся, краем глаз видя, как она ему нагло улыбается. — Большое в другой стороне, от магаза, — решил поймать её на лжи. Но Зоя не врала, она действительно не рассчитывала его здесь встретить. — Я тебя через улицу увидела. — Преследуешь. — Смирись. Замолчали. Она на него глядела, а он — на пиво, которое в итоге не взял и направился к кассе за сигаретами. Не знал, как относиться к ситуации. Его напрягало то, как неожиданно Зоя оказывалась рядом и как настойчиво проникала внутрь, преодолевая выстроенные им границы. Ему было некомфортно от её силы и напора, да и уверенность раздражала. Наверное. Шмидт сделала одолжение — не приставала к нему, пока он оплачивал покупку, но стоило им направиться на выход, как она перестала притворяться тихоней: — Почему ты мне не пишешь? — Боже... — Боря качнул головой, сунув в зубы сигарету. — Я тебя для чего добавила? Они вышли на улицу, в темень. Сергеев закурил, а Шмитд перед ним пружинила на носках. — Борь. А, Борь. Боря-я. Борь. Бо-о-р-р-р-я-я-а-а. — М? — Он сдался. — Ладно. — Зоя закатила глаза. — Ты сегодня необщительный. Так что я пойду. — Отступила, достав телефон. — Напишу Андрею, он как раз меня ищет. Теперь глаза закатил Сергеев и натянул ей капюшон на нос. Девушка засмеялась, от него отскочила и зашагала спиной вперёд, развернувшись только тогда, когда поняла, что парень тронулся за ней, смирившись с необходимостью быть джентльменом и проводить её. Боря переживал, что она теперь не заткнётся, но произошло обратное — почему-то между ними возникло молчание. Изо всех сил парень скрывал, насколько ему было неуютно и волнительно. Настолько, что он начал активно искать темы для разговора, но реальный мир нашёл, чем его занять, и, увы, развлечение на их долю выпало не из приятных. Зоя, шаркнув кроссовками о разбитый асфальт, остановилась. Боря сначала оглянулся на неё, затем последовал за её вниманием и обнаружил компанию ребят, пересекающих улицу. Внешне он знал не всех, но вот Гошу и Валю опознал сразу. Они надвигались стремительно. Похоже их интересовал не Сергеев. В подтверждение Гоша, что-то сказав остальным, бегло указал пальцем на Шмидт. Настрой и намерения были ясны. Зачем-то Боря их пересчитал, как будто была вероятность с ними справиться. Девять человек... Очень вряд ли... Он почувствовал прикосновение. Это Зоя его за рукав подёргала и встревоженно улыбнулась: — Как насчёт пробежки? На самом деле, он впервые за ней заметил подобные эмоции. Напоминало страх, а, казалось, её ничем не промять, но, видимо, она тоже понимала, что ей не под силу справиться с таким количеством людей. Её страх у Бори вызвал смешанные чувства — он почему-то разозлился, неясно на кого, и одновременно с тем его собственная тревога возросла в разы. «Ничтожный слабак: ни себя защитить не можешь, ни за девушку постоять», — зазвучал голос отца в голове. «Ага, щас! Их, сука, девять!» — внезапно отозвалось нутро. Сергеев сигарету откинул, перехватил Шмитд за руку и рванул с места. За спиной раздались топот, свист и нетрезвый ржач. В лицо забил ветер, на короткое мгновение внутрь проник холод, но, напитываясь злобой, с каждым глубоким вдохом Боря всё сильнее распалялся, в какой-то момент возжелав кому-нибудь из них навалять, но рассудок остановил от опрометчивых действий. Ладно он пострадает, но отдать Зою в руки этим отморозкам — дело уже другое. Его они изобьют за гаражами, а её... Увезут, короче, куда-нибудь на Ясенку. Девушка бежала с ним в ногу, а порой даже подгоняла, заряжая его энергией и вынуждая ускориться. Боря вспомнил, в какой она хорошей форме, обрадовался и практически поймал дзен, заботясь теперь лишь о том, куда им двигаться. Ближе всего — дом Тёмы. Но вести туда гопоту было опасно, не стоило забывать о Юре, поэтому Сергеев свернул за угол, к старому гаражному комплексу. Редкие фонарики на железных дверях кое-как освещали дорогу. Боря знал про всякие лазейки, но эти засранцы тоже были местными. Земля под ногами скользкая, на повороте Зоя вот-вот бы утратила равновесие, но Сергеев её удержал и дёрнул за собой. Они свернули за гаражи, а там повернули ещё раз, побежав по узкой дорожке между строениями. Им повезло — не будь преследователи подвыпившими, им бы дышали в затылки, но помимо трезвости на стороне Зои с Борей была спортивная выносливость. Шмидт совершенно не понимала, где они, но Сергеев двигался с такой уверенностью, что девушка ему полностью доверилась и не задала ни единого вопроса, когда он затормозил у забора и подтолкнул её в щель. Она прошмыгнула внутрь, ступив на мокрую траву и защитив лицо от колких веток. Лес? Нет, всего лишь глухая роща. Боря пролез за ней и без заминки побежал дальше. Она помчалась за ним. Как он разбирался, куда им идти? Ни тропинки, ни иных указателей... Чужое эхо нарушило природную тишину, и мысли Зои умолкли. Бежать так бежать, остальное — неважно. Боря резко остановился, у самого подножья обрыва, а внизу шумела быстрая река. Нинка. Парень развернулся, сосредоточенным взглядом окинув бесконечное количество деревьев, и шепнул: — Туда. — Потянул Зою, снова переходя на бег. А девушка снова ему доверилась. Сергеев хорошо знал, как выбираться из рощи. Однажды они с Мичем здесь заплутали. Артём потом им целый экскурс провёл. Парень бы с закрытыми глазами нашёл выход. Главное, исходить из расположения Нинки, дойти до разрушенного моста, а там — следовать прямо в чащу, перпендикулярно обрыву. И действительно, вот он — мост. Боря свернул от реки и, чуть погодя, они набрели на забор, уже другой. Сергеев остановился у старого граффити и, присев, ладонь на ладонь положил. Зоя смекнула и, сжав его плечи, встала на них одной ногой. Боря рывком её приподнял, она успела зацепиться за верх забора, выполненного в виде металлического штакетника, и спрыгнула на другую сторону. Боря же управился сам и приземлился рядом. Они очутились позади девятиэтажки, которую жители сами огородили от рощи, поэтому, чтобы выбраться с их территории, пришлось перелезать ещё раз со стороны улицы. Краснощёкая Зоя активно дышала, пока крутилась, пытаясь понять, где находится. Боря в том не нуждался — напротив стоял дом Тёмы. Парень подошёл поближе к подъезду и, уперев руки в бока, уставился в землю. Жаль, он не на машине. Мог бы её отвести, а пешком идти долго. И, как оказалось, небезопасно. Зоя встала рядом, смиренно ожидая дальнейших указаний. Боря почему-то рот открыл прежде, чем обдумал затею: — Хочешь подняться? Сказал и пожалел. Звучало предложение как-то странно... Какой-то тип приглашал поздно вечером к себе зайти. Вау. Борь, ты прям кретин. Но Шмидт не выглядела возмущённой. Она с любопытством осмотрела девятиэтажку. — А почему ты здесь? — За другом присматриваю. — Как мило. — Устало улыбнулась и шагнула к подъезду, предположив, что им сюда. Сергеев не мог смириться с тем спокойствием, которым она была полна: — Ты реально пойдёшь? — вопросил как будто рассержено. Разумеется, Зоя опешила. — Ты же сам предложил. — Ты вообще отбитая? Может я... ну... Девушка выдохнула: — Что, Борь? Он запнулся, еле соображая. — Может, я изнасилую тебя. Зоя приподняла брови и подошла к нему впритык. — А, может, я тебя, — шепнула. Парень сощурился. Она сощурилась, а затем с улыбкой отстранилась и весело поторопила: — Идём-идём! Но Боря несколько секунд не шевелился, переживая внутри необычный щекотливый дискомфорт. Где-то под рёбрами. Зоя притихла, пока они поднимались по лестнице, переживала, что Сергеев передумает, если она будет активно его донимать. Когда парень отворил дверь, любопытная девушка сунула нос в прихожую, куда залетел рассержанный Юра с вилкой в руке: — Тя в какую жопу затяну-у... — Уставился на Шмидт. — Ло. Зоя ткнула в него пальцем. — О. И Жуков ткнул в неё столовым прибором. — О. — Вы знакомы? — Боря без понимания за ними наблюдал. — Типа того... — Юра чесал репу. — Она меня однажды выручила. — Ага-ага, — тараторила девушка на эмоциях. — От этих вот уродцев. Тут Сергеев сразу смекнул — это из-за Жукова Зою преследовали. — Окей. — Его успокоил тот факт, что эти двое друг друга знают. — Она напросилась. — Чё? — Зоя покосилась на него недовольно, и в этот момент в прихожей раздалось урчание. Её желудка. Все трое скрестили на нём взгляды. — Хочешь вермишель с курицей? — Юра еле сдерживал улыбку. — Очень, — призналась без стеснения и, сбросив обувь, поспешила за Жуковым с такой лёгкостью, словно уже бывала у них в гостях. — Тебе побольше положить? — Да-а. Я ела утром два варёных яйца. — И всё?! — И всё! — Ну дела! До Бори доносились их голоса, сам он торчал в прихожей, какое-то время прикованный ногами к полу. Затем выдохнул напряжение и снял кофту, разулся. Заодно выбросил любые тревоги из головы. Ситуация казалась нереалистичной, возможно, он находился в бреду и не было здесь никакой Зои, но её голос сообщал об обратном. Удивительно, блин. Минуя кухню, даже задерживаться не стал. Судя по бодрому общению, его присутствие не требовалось: Юра найдёт язык с кем угодно, да и Зоя в этом плане от него не отстаёт. Наконец-то он мог спокойно покурить. Вышел на балкон в гостиной, достал сигарету, зажёг, затянулся... Всё. Остальное неважно. Как вечер пройдёт. Как закончится. Что будет ночью. Главное, он может покурить и побыть наедине со своими мыс... Дверь отворилась — и на него вылупился Юра с таким очевидным намёком, что у Бори никотин в глотке застрял. — Отстань! — еле выдавил, сорвавшись на сухой кашель. Жуков голову к плечу наклонил да лыбу выдал и медленно утёк обратно за дверь, издав тихое и довольное: «Гы-ы-ы-ы...» Сергеев потёр висок и перекинул голову за подоконник, чтобы холодный ветер как следует потрепал ему волосы, заодно остудил рассудок. И он замолчал. Пока Зоя и Юра во всю болтали, Боря просто ел, не позволяя втянуть себя в беседу, за что, конечно, Жуков его пинал под столом. Шмидт, на удивление, его не трогала. Время было позднее, Юра даже не рассматривал вариант, что Зоя куда-то пойдёт, поэтому выдал ей свою одежду (эти двое были одного роста, над чем Боря почему-то внутри посмеялся). Девушка получила от Жукова инструкции и умчалась в ванную, а Пугало подготовил ей место в гостиной, сам ляжет у Тёмы. «Ну ты и пе-ень», — всё повторял, проходя мимо Бори, который расселся в кресле, лениво листая ленту в социальной сети. В какой-то момент пень не выдержал и отправился на кухню, где выключил свет (дабы его не обнаружили) и забился в угол дивана. Темнота его успокоила и вместе с тем даровала очередное раздражающее подозрение — он что серьёзно прятался от неё? Зоя вышла из ванной, о чём-то переговорила с Юрой в гостиной, после чего Жуков отправился принять душ. На том, казалось бы, долгий непростой день завершился, правда, Боря почему-то спать не хотел и на протяжении минуты глядел в окно, пока экран телефона не погас, выдернув его из оцепенения. Тогда-то он заметил на пороге Шмидт в широкой футболке и мягких длинных шортах. Она с таким необычным (смущающим) вниманием наблюдала, что у Сергеева тут же включилась защитная реакция в виде хмурости. — Чё? — У тебя лицо иногда интересное. — Порой девушка слишком прямо высказывала свои мысли, лучше бы немного фильтровала и скрывала, а то, вон, Боре, бедняге, душно стало. Благо здесь темно... — Ясно, — не знал, что ответить и отвернулся, сложив на груди руки. Но Шмидт не была бы собою, если бы оставила его в покое, потому приблизилась к дивану. Остановилась. Смотрела. Сергеев игнорировал до тех пор, пока глаз не задёргался. — Ну? — исподлобья зыркнул. Недовольный такой. Строит из себя невесть что. Но иначе никак. Он чувствовал опасность. Или это было нечто иное? В любом случае, его психикой то воспринималось как угроза. Зоя стояла расслабленно, не шаталась, не переминалась. — А что у тебя дома происходит? — спросила в лоб. Боря моргнул, не поверив ушам. Серьёзно? — А что у тебя дома происходит? — бросил ей в ответ и вновь уставился в окно, чувствуя себя маленьким ребёнком. — Ничего, — без заминки произнесла Шмидт. Боря прыснул. — И у меня ничего. Всё. Свали. Зоя недолго смотрела в сторону, потом забралась на диван, обхватив руками коленки, и с прежней непринуждённостью заговорила: — У меня мама умерла в прошлом году. Так что — ничего. Дома у меня тихо. — Она не лгала: тише некуда и ничего не происходит. Сергеев нервно облизнул нижнюю губу и нехотя повернул голову, но не полностью. — Мы тут жили до смерти бабушки, потом переехали в Москву. Мама нашла там мужчину. Мне было тринадцать, по-моему. — Шмидт не знала, что ещё рассказать, чтобы немного «задобрить» этого недоступного парня. Который, к слову, никак не мог подобрать слова, чтобы спросить: — Как она… — Зачем вообще уточняет? — Умерла? — Зоя глядела перед собой. — Можно сказать, спилась. Они с парнем много пили. Потом ещё появились собутыльники. И много лет они пили каждый день. Каждый. Я даже в календаре отмечала, для статистики. — Рассмеялась беззаботно. — Каждый день. Я не шучу. Она за руль пьяная села, хотела доехать до алкомаркета. — Лишь сейчас девушка запнулась, но за сонной улыбкой скрыла возможную печаль. — Вот. Разбилась. Чёрт знает, как он должен был реагировать. И её поведения он не понимал. Потому продолжал молчать. — Во-о-т. — Зоя откашлялась. — И я вроде как-то держалась, но в этом году сплоховала. Сдалась. Взяла академ и примчалась сюда отдохнуть. — Наклонилась к его плечу. — И тебя помучить. Он сглотнул. Её дыхание пощекотало кожу шеи. — А у тебя что? — Шмидт снова попыталась его разговорить. Она сказала всё, что хотела. И теперь ждала хоть минимальной откровенности от Сергеева, а он внезапно посчитал, что все его беды не достойны чужого внимания. — У меня… как будто бы реально ничего. — Обесценил свои проблемы. Она нахмурилась. Обиделась? Но его ситуация — нелепый анекдот по сравнению с её обстоятельствами. К тому же... Боря не хотел признаваться в своей слабости. Но с другой стороны... Признайся. Пусть поймёт, насколько ты смешон и жалок. Узнает тебя, ничтожного, поближе и отстанет. Это ведь то, чего ты хочешь? Или не хочешь? Прежде чем Зоя приняла решение уйти, Боря всё-таки молвил: — Просто батя пиздит. — Сутулясь, начал мять ладони. Произнёс — и весь внутри сжался. Тревога возросла. Захотелось наорать на Шмидт, сбежать от неё или заставить её свалить к чертям, но вместо этого молчал, ждал, разглядывал на пальцы. Зоя наблюдала за ним и долго размышляла, как бы ей лучше отнестись к этому признанию. — А ты его? — уточнила. Боря немного опешил. — Нет. — Он с детства тебя бил? Парень говорил на выдохе: — Ну да. — А маму? Он ещё сильнее сгорбился. — Редко может пощёчину дать. С ней он использует эмоциональные приколы. — Мама пыталась уйти? — Зоя задавала один вопрос за другим, у Бори не было возможности погрузиться в свои чувства. — Нет. — Ты просил её уйти? — Мы никогда не обсуждали. — Он невольно усмехнулся. — Она в целом не особо меня замечала. Стиснул зубы. Делиться отношениями с мамой намерений у него не было. Как оказалось, данная тема затрагивала куда больше его душевных струн. Отвернулся к окну, хотя стоило слабость не показывать и смотреть в ответ. — Ты уже не ребёнок. — Зоя решила напомнить. — А они — не могущественные взрослые. У них нет никакой власти над тобой. — М. Ну да. — Боря нахмурился, еле вынося её присутствие. Зря рассказал. Но, может, она всё-таки рассмотрела его ничтожность и перестанет навязываться? — Давай целоваться? Сергеев, моргнув, уставился на неё и беззвучно проронил: «Чё?» Шмидт мягко улыбнулась. Он невольно опустил взгляд на её губы и не успел справиться с недоумением — Зоя к нему наклонилась и с давлением как следует чмокнула. Парень отстранился с прежним непониманием в глазах, правда, выразить словами свои чувства не смог, потому что не нашёл то необходимым. Да, он не понимал, почему Зоя продолжала к нему лезть, но сейчас, в этой темноте, можно он ненадолго отбросит в сторону всё это дерьмо и просто расслабится? Боря подался к ней и встретился с взаимным стремлением, в которое продолжал с трудом верить. Зоя приподнялась на коленях, дабы быть чуть выше, целовала, крепко сжимая его скулы, и вынуждала запрокинуть голову. Чувствовал ли себя Боря в более слабой позиции? Отчасти. Он привык контролировать, привык «быть сверху», а ещё он же мужчина, он должен управлять ситуацией, но Шмидт на одном месте вертела все его установки. Она была активная, в чём-то жёсткая и до одурения раскрепощённая. По крайней мере, скованностью здесь и не пахло, ведь девушка своим напором Сергеева к спинке прижала и села на его колени, как будто то было не в первый раз. Боря тем временем как грёбанное невинное создание еле заставил себя коснуться её талии. Он пытался ощутить власть над происходящим, пытался хотя бы в мыслях сделать вид, что всё под его контролем, но вот Зоя углубила поцелуй, мазнув своим языком вдоль его, — и по спине промчалась дрожь, внутри стало так горячо. Он бежал от этих мыслей, но, чёрт возьми, ему хотелось ей отдаться. И звучало это так же тупо, как воспринималось сознанием, но чёртово тело реагировало определённым образом, наплевав на закопошившихся в башке тараканов. Она шумно дышала, щупала его шею, волосы на затылке, тесно прижималась, а он, блин, всё ещё как святоша просто держал её за талию. Зоя вдруг остановилась и с деловым видом ткнула ладонью в его подвижную грудь. — Предупреждаю: сегодня никаких секасов вне очереди. Перед тобой у меня ещё раз… два… — Начала считать на пальцах и рассмеялась при виде раздражения, с которым Боря закатил глаза, а затем взял её за шею и потянул к себе, но девушка почему-то не поддалась. Встретив сопротивление, Сергеев замер, не сумев утаить растерянности. Зоя глядела на него серьёзно, слегка сведя брови, и осторожно коснулась его шеи, поднялась пальчиками к скулам, к щекам. Изучала задумчиво, вызывая тем самым у него некоторое волнение. Провела ладонями по лбу, проникла в волосы, пригладила. Боря испытал неловкость от её... ласки? Он понять не мог, что она делает, оттого снова нахмурился и предпринял попытку её поцеловать, но Шмидт выскользнула из его рук и с естественной для себя довольной улыбкой отошла к порогу. — Спокойной ночи, — произнесла невинным голоском и... просто ушла. Сергеев глупо пялился в пустой дверной проём, продолжая удерживать ладони над коленями, на которые медленно перевёл взгляд, осознав, что теперь и ему необходимо отлучиться в ванную... Что ж, шалость Зои удалась.***
Грозный ветер трепал золотистые пышные волосы Полины. Она сидела на качелях под дубом, крепко сдавливая в руках телефон, и глядела на прохожих наверху, надеясь увидеть Еву, но подруга всё не шла, как и продолжала оставлять сообщения без ответа. Миновали выходные, неужели она будет и дальше так поступать? Уставшая от переживаний Лебедева разомкнула искусанные пухлые губы и впервые за время разлуки прониклась ненавистью к Романовой, ибо та поступала с ней как мать! Бросала её без права быть понятой, принятой. Но затем ненависть быстро переметнулась на Борю с Мичем, после — на маму и Алю, а под конец вновь вернулась к хозяйке. Поли опустила голову, чувствуя, как на глаза накатываются слёзы. В данный момент она верила — никто не расслышит и не обратит внимания на её страдания, даже несмотря на то, что сейчас, как и прежде, она находилась у всех на виду. Все на неё смотрели. Все за ней наблюдали. И злорадствовали над её ничтожным положением. С утреца Тёма успел закончить в больницу, проведать сестру и, если честно, рассчитывал встретить там Мечислава, но он не явился, а Лена не пришла в себя. Медсестра заверила, что ночью женщина проснулась, её покормили, она почти не противилась. Артём посчитал, что причина отсутствия сопротивления заключалась в том, что рядом не присутствовал Мич. Для сына она старалась поддерживать определённый образ. Осознанно или нет — вопрос открытый. Оставив продукты и выслушав врача, он прыгнул в тачку и погнал к Мечиславу, которого нашёл спящим на кухне. В комнатах стоял неприятный кислый запах. Тёма, морщась, попытался растолкать пацана, но не получилось. Судя по количеству выпитого, нажрался он знатно. Так что оставалось Артёму только смириться и самостоятельно прибирать квартиру. А уже во вторник стартовали занятия Айдана по истории, на которые записалось больше тридцати человек, пришлось даже сделать две группы. Такой активности мужчина был неописуемо рад. До тех пор, пока не обнаружил, что присутствуют все, кроме Полины Лебедевой.***
Среда нагрянула, а в состоянии Евы не было улучшений. Не зря Юра посоветовал меньше переживать — было чёткое ощущение, что именно беспокойства не позволяли девушке окрепнуть. Она провела несколько дней в заточении с изводящими мыслями, и те чуть не свели её с ума. Так продолжаться не могло. Ей требовалось начать разгребать бардак. С самого утра хваталась за телефон, но без толку. Правильные слова не подбирались, к тому же верно ли будет просить прощения через сообщение? Для подобного подходила только личная встреча. А ещё, в тайне, ей хотелось его увидеть. Термометр показывал три градуса выше нуля. Романова попыталась определиться с одеждой, наблюдая за людьми на лице, но кто-то был одет в пуховик, кто-то в лёгкую кофту, кто-то вообще в майке… Девушка высунула руку в окно, прикинула и медленно добрела до шкафа. Футболка, джинсы, сверху толстовка и ветровку заодно накинет. Сегодня что-то шалило давление, поэтому мать спала после обеда, и Еве удалось улизнуть, избежав расспросов. Странно, но её не трясло от переживаний, наоборот, с каждым шагом уверенность в верности своего решения усиливалась. Правильно. Она в лицо всякого наговорила и в лицо же извинится. Пускай не простит (почему-то в том девушка была уверена), но ей станет легче. Может, тогда скорее оправится и попробует поговорить с Полиной. Холод покусал щёки, пальцы окоченели в карманах. Романова миновала спальные улицы, с удивлением осознав, что пришла осень — та самая грязная, свойственная Гнезду. Серые краски смешались с коричневыми, под ногами хлюпала земля, трава вся стала гнилой и склизкой, деревья догола разделись. И пахло как-то по-особенному. Ева брела по тропинке к колледжу, через рощу, и не могла отделаться от чувства, словно осень никуда не уходила. Словно не было весны и лета. Она вошла в прохладный холл. Охранник предпочитал куртку не снимать и держать ноги у маленького электрического обогревателя, по которому раз в десять минут хлопал кулаком, для профилактики нормальной работы. Ева подышала на ладони и, проверив время, поднялась на нужный этаж. Со стороны дверей зала раздавались детские возгласы. Удивительно, она успела соскучиться по работе в кружке. Артём стоял подле сцены и руководил репетицией. Романова медленно подошла к нему, высматривая Мича, и остановилась сбоку, наблюдая за тем, как мальчишка, самый настоящий хулиган, краснел, стараясь как следует исполнить отведённую ему роль разбойника. Если бы одна из девочек не помахала Еве, Тёма бы не скоро обнаружил присутствие этого призрака. — Перерыв! — объявил — и ребятня разбежалась в россыпную, радуясь минутке свободы. Только хулиган остался на месте и с деловым видом вчитывался в реплики. Артём глубоко вдохнул и повернулся к Романовой. Та повернулась к нему. — Здравствуй, — произнесла и кашлянула. — Привет. — У Тёмы не получалось ей улыбнуться. Он был слишком измотан. — А… — Ева окинула сцену взглядом. — Мечислава… — Нет его. Девушка на короткий миг ушла в себя, но быстренько вернулась, вновь с осознанностью посмотрев на мужчину: — Он дома? — Юра сказал, ты сильно заболела. — Артём заговорил о другом. — М. — Мич тоже болеет. — Он дома? — повторила вопрос. Тёма отметил некоторую пустоту её взгляда. — Он у себя. Он тебе вряд ли откроет. — Мне нужно извиниться. — Сейчас не лучшее время. — Островский-старший провёл ладонью по лицу, ненадолго отведя внимания к сцене, как вдруг, хмурясь, опять взглянул на девушку. — А знаешь… сходи. Она вполсилы удивилась, а он уже вынул связку ключей и протянул один из них. С чувством неловкости Ева его взяла, не будучи уверенной в данной затее, в то время как Артём будто бы увидел в ней толику надежды. — Под ковриком оставь. — Сомнения Романовой он рассмотрел, потому повторил уже требовательно: — Сходи. — И отвернулся к детям в тот момент, когда Ева подняла на него глаза. Более он с ней не заговаривал, ушёл на сцену и полностью погрузился в работу, оставив Романову с тяжёлым камнем в груди. Она глядела на ключ с необычным трепетом, смешанным со знакомым чувством тревоги. Глядела. И сжала его в ладони.
