Глава 45
2 августа 2025 г., 18:44
Прийти в себя
Дверь отворилась без предварительного стука и ударилась о кушетку, а порог переступила не обременённая культурой Волкова. — Здарова. — Взмахнула у лица ладонью, приветствуя немолодого мужчину, занимающего деревянный стол напротив окна. Терапевт взглянул на неё без укора и удивление постарался скрыть. Не каждый день, даже не каждый год к нему захаживала эта особа, с матерью которой он имел честь быть в приятельских отношениях. — И вам добрый день, Дана Львовна. — Фу, как официально. — Она плюхнулась на стул и, откинувшись на спинку, широко расставила коленки, заняв развязную позу. Мужчине показалось, что она нервничает. — Редкий гость. — Он, улыбаясь, снял очки. — Неужели, что-то отвалилось? — Отложил журнал и, переплетя пальцы, уложил ладони на стол, со всем вниманием посмотрев на пациентку. — Меня заставили, — прозвучало как оправдание. — Охотно верю. Итак? Тут-то Дана немного замялась, взгляд её замельтешил по светлой комнате, пока не нашёл себе пристанище на цветном плакате, изображающем содержимое человеческого организма. — Последнее время меня постоянно тошнит, — начала без энтузиазма. Терапевт принялся фиксировать жалобы в журнале. — Что-нибудь ещё? Волкова с трудом припоминала. Если честно, она не отнеслась серьёзно к данной затее, потому не подготовилась. — Желудок болит… — С какой частотой? — Фоном, каждый день, я уже привыкла. — Девушка с беспечным видом отмахнулась, мол, дело обычное, смотрите: её это совсем не заботит. Но мужчина не разделял подобное мнение и ждал дальнейших подробностей, которые Дана раскрывала нехотя. — Ну, горло побаливает. То проходит, то снова начинается. Кашель есть. Но больше всего слабость заманала. Я иногда с кровати еле встаю. — Головокружение? — Ага, есть. — Девушка решила предупредить сразу: — Тест на беременность делала. Я чиста и невинна. Мужчина почесал щетину. — Температура? — Редко. — Диарея? — Хм. Пожалуй, бывает. — Ночью как спите? Лихорадит? Потливость беспокоит? — Я с некоторых пор постоянно потная из-за слабости. Ты жопой слушаешь? Она становилась агрессивнее, потому что начинала переживать. Её грубость он пропустил мимо. — Не отмечали снижение веса? — Я мало ем последнее время, так что возможно похудела. Терапевт всё записал и, поднявшись, обошёл стол. Дана недовольно оскалилась: — Не лапай. Врач ей улыбнулся. — Увы, придётся. — Увы, — выдохнула и смирилась, терпеливо выжидая, когда он закончит щупать её шею. — Откройте рот. — А-а-а-а. Заглянул на секунду внутрь, приподняв её голову к свету, помычал и направился обратно на своё место. — Лимфатические узлы увеличены. — Сел и принялся заносить данные в компьютер. — Умираю? — Дана усмехнулась. — Я бы так не сказал, — произнёс вроде ободряюще, но его хмурый вид говорил об обратном. Какое-то время Волкова сидела молча, пока мужчина медленно что-то печатал, после чего раздался вой принтера. — Я выдам направление к гастроэнтерологу, гинекологу и эндокринологу. Заодно сразу дам направление на анализы. — Зачем так много всего? — Затем. — Фи. Терапевт взял лист, подписал его и даже печать поставил, после чего положил перед девушкой. — Смотри. Это анализы. — Вижу. Кал, надеюсь, мой тебе не нужен? — Это гастроэнтеролог решит. Меня в первую очередь интересует вот этот анализ крови. — Постучал ручкой по одному из направлений. — С начала года его можно сделать у нас. Причём бесплатно. Волкова склонилась над бумажкой, вычитывая название: «ИФА (иммуноферментный анализ)». Собственно, она не имела понятия, что это. Её замешательство врач понял по-своему и зачем-то принялся мягким, успокаивающим тоном разъяснять: — У нас, не побоюсь этого слова, эпидемия, Дан, на всякий случай проверим. Девушка окончательно растерялась: — Эпидемия чего? В коридоре у двери сидела Феврония. Раскачивая ножками, она глядела в пол, пока вокруг неё шёл бурный спор стоящих в очереди пациентов. Кто бы мог подумать, что в холле поликлиники может быть так шумно. Успенской хотелось поскорее отсюда сбежать, она не привыкла находиться одна среди такого количества незнакомцев, но переписка с Юрой и данное Волковой обещание помогли ей усидеть до конца. Дверь отворилась, Дана вышла, еле устояв на ногах, ведь несколько тучных женщин принялись остервенело рваться внутрь кабинета. Феврония соскочила со скамейки и похлопала неслышно. — Видишь? Совсем не страшно. Волкова ей как-то криво улыбнулась, несколько раз сложив лист с направлениями. — Что-то не так? — Успенская рассмотрела на её лице напряжение. Пришлось Дане подсобраться. — Не-е-е… — Зевнула, потянувшись руками к потолку, отчего майка у неё слегка задралась, и Феврония, поджав губы, оттянула её обратно вниз. — Просто мильйон всякого сдавать просят и по врачам направили. — Волкова неожиданно резко отошла в сторону, тем самым избавившись от чужого прикосновения. Успенская удивилась, но прежде чем успела уточнить, точно ли всё в порядке, Дана зашагала вперёд, воскликнув раздосадовано: — Как же, сука, лень! Люди из очереди неодобрительно посмотрели на неё. Странно, но Успенская даже не раскраснелась от смущения. Привыкла уже к этой громкой птичке. На кухне раздавался тихий стук. Это Артём ноготком барабанил по экрану телефона. Тот при нажатии то загорался, то тух, загорался, тух, загорался… Тяжёлый выдох сорвался с губ, к которым мужчина поднёс сигарету. Он редко позволял себе курить в комнатах, для этого дела отведён целый балкон, но уровень его недовольства был неимоверно высок, настолько, что плевал он на то, что все стены провоняют табаком. Время близилось к обеду. После больницы Тёма намеревался сразу поехать в колледж, но забыл съёмный жёсткий диск, поэтому пришлось заскочить домой… и обнаружить, что Юры там не было. На звонки засранец не отвечал, сообщения игнорировал. Данный факт Артёма парализовал, он к чёрту отменил кружок и уселся ждать. Первый час, второй, третий. Злость нарастала как будто бы необъективная, но для Тёмы всё было предельно ясно. Замок щёлкнул в прихожей. Мужчина направил сверлящий взгляд в коридор, в котором пару секунд спустя появился рыжий пацан, где и замер, не готовый застать Тёму в такой час. — Сегодня отменил кружок? — Юра загнал эмоции поглубже. — Где ты был? — спросил в лоб, из-за чего Жуков скривился, проходя к двери в гостиную. — Реально докапываться будешь? — Я за тобой присматриваю. — Я не просил, — процедил и отвернулся, не выдерживая чужого давящего взгляда. Артём продолжал стучать по телефону. — Где ты был почти четыре часа? — Ты угараешь? — нашёл в себе смелость огрызнуться, но в следующую секунду улизнул в гостиную, откуда тихо пробрался в комнату Мечислава и, встав у стены, прислушался. Кажется, Тёма за ним не последовал. Выдохнул с хрипотцой. Горло саднило, горело. На измотанное тело навалилась тяжесть, слабые ноги подкосились — парень опустился на пол, подтянув к груди колени, и прижался к ним лбом, накрыв руками голову. Ему не хотелось думать о том, что произошло. Рассудок заботливо принялся туманить воспоминания, дабы не тревожить своего хозяина — невиданная доброта, если не забывать, что именно он довёл его до ручки, до грёбанной крайности. Мерзкий. Грязный. Юра задышал глубже. Крепко-крепко сжал веки. Испачканный. Поганый. Волос осторожно коснулись. Жуков вздрогнул и резко отстранился, защищая голову ладонями. — Не трогай! Тёма был хмур, но спокоен. — Опять, Юр? — лишь спросил, еле выдержав щемящее чувство в груди при виде этого зашуганного щенка. Пытать его, давить смысла сейчас не было. Главное, он вернулся. Молча поглядел на парня, после чего вышел и прикрыл дверь. За окном разыгралась непогода, моросил мелкий ноябрьский дождь. Юра остался в темноте, один на один с самим собой: пугающим, неконтролируемым незнакомцем, которого так долго удавалось скрывать внутри под многочисленным слоем выстроенных защит. «Ева написала, что зайдёт. Не будь мудаком». Сонный, лишённый каких-либо сил Мечислав смотрел в телефон, несколько раз перечитав сообщения от дяди, и бросил мобильник куда-то в ноги, зарылся поглубже в одеяло, под которым громко вздохнул, от совершенной безнадёги. Нет, пока он не был настолько не в себе, чтобы перебраться в мамину кровать, держался в границах кушетки, и часто валялся под столом, когда совсем не мог отыскать успокоения. Ещё раз раздался вздох, после которого парень высунул голову и окинул взглядом мрачное холодное помещение. По окну стучали капли дождя. Атмосфера далеко не воодушевляющая, наоборот, захотелось спрятаться и не шевелиться. Не притвориться мёртвым, а буквально им стать. Но… — Да ёбанный… — Мич, упираясь в кушетку, руками подтянул себя вверх. Сел. Голова закружилась, мир навалился на него в попытках пригвоздить обратно, пришлось напрячься и воспротивиться самому себе. Если вчера ему было всё равно, то сегодня неожиданно стало стыдно. Островский, хватаясь за стол, кое-как поднялся на ноги. Тот скрипнул, чуть покосился в сторону, парень успел его выровнять, но одна кружка слетела на пол и разбилась. Следом за ней свалилось с кушетки одеяло. Мич простоял так минуты две, пока пытался осознать себя и предметы в пространстве, после чего, растирая сухие веки, направился в коридор. Об угол стены стукнулся. — Да блядь… — Уставился на этот угол, продышался и пошёл дальше. Нужно просто добраться до ванной. Неужели так сложно? Но в ванной легче не стало, ведь он увидел своё отражение. — Ну и обосрашь… — молвил бледными губами. Как из вот этого вот сделать что-то приемлемое для чужого восприятия? Только с божьей помощью. В бога, правда, он не верил… Мать твою, а вчера как выглядел? Так же? И она видела его в таком состоянии? А он ещё и целоваться лез... — Господи, блядь… — похлопал по щекам и набрал ледяной воды в ладони, взявшись за попытку привести себя в порядок. Относительный, конечно, но всё-таки он постарается, а это уже достойно похвалы, верно?.. — Иди ты, — буркнул отражению и, переключив кран на душ, стянул футболку, в которой ел, спал да разлагался последнюю неделю. Когда Ева переступила порог, в ванной шумела вода. Девушка успокоилась: ей казалось, Мечислав не реагировал на стук потому, что опять был в отключке или, что хуже, вовсе отсутствовал. Девушка сняла обувь, повесила куртку на крючок и включила в прихожей свет, тем самым объявив о своём присутствии. Прошла на кухню и запнулась у двери, заметив на полу осколки. Может, опять пьяный?.. Романова мотнула головой, отбросив тревожные предположения, включила свет и поставила тяжёлый рюкзак на стол. Сегодня ей удалось унести из дома вчерашний ужин, заодно она приготовила горячие бутерброды и заварила, как ей показалось, вкусный чай. Поела ли сама? Нет, конечно, ей не удалось вспомнить о себе. Вытащила контейнеры, а после опустилась на корточки, чтобы собрать осколки. Подмести бы… Она осмотрелась и нашла совок со щёткой, которыми прошлась по полу. Лоб стал влажным. Покончив, Ева склонилась над раковиной, намыливая ладони, и сипло задышала, пытаясь привести в норму сердцебиение. Всё вокруг было таким далёким, ватным, а её тело невесомым, парящим над землёй. Приятная лёгкость, приятная потеря контакта с физической оболочкой. Ещё немного — и сознание обратится в облако, а личность её растворится… За спиной шаркнули. Ева моргнула и оглянулась, застав в дверях Мечислава. Без футболки. Раскрасневшаяся, девушка отвернула голову, принявшись активнее намыливать руки, пока Островский, вытирая затылок полотенцем, разглядывал стол. — Не надо мне готовить, — не знал, как отреагировать на заботу. Ему не хотелось её утруждать. Романова выключила воду и, не поднимая глаз, проронила: — Это мама мне готовит. — Отчасти правда, отчасти ложь. — Чё сама не ешь? — Мич неодобрительно зыркнул ей в спину, Ева его взгляд почувствовала и метнулась к столу, по-прежнему стараясь не смотреть на парня, который теперь за ней наблюдал в недоумении. Девушка подхватила контейнер с картошкой и куриной грудкой и так же быстро переместилась к плите, рассчитывая, что сможет разжечь конфорку и разогреть еду на сковородке, но что-то ей не подчинялись спички. Никак не хватало сил, а ведь надо ещё поворачивать переключатель, чтобы газ подать… Еве стало неловко, она не могла справиться с обычной бытовой задачей, и в итоге обожглась, выронив коробок, за которым с той же спешкой наклонилась. Мельтешила, суетилась. Островский терпеливо вздохнул и, перекинув полотенце через плечо, подошёл к плите, забрав из её рук спички. Романова, сгорая от стыда, опустила взгляд. Мич легко справился с конфоркой, после чего покинул кухню, чтобы одеться, тем самым позволив девушке немного передохнуть, собраться с мыслями и закончить начатое дело: она выложила на сковородку еду и накрыла крышкой, после чего осмотрелась в поисках кружек. Одну отыскала на столе, вторую на подоконнике. Обе придётся хорошенько промыть, благо в навесном шкафчике была обнаружена сода. Она не могла игнорировать желание куда-нибудь себя применить. Быть полезной, значит, добиться его расположения. Кружка выскользнула из мокрых ладоней, с громким стуком ударившись о дно раковины. Ева торопливо её подняла, продолжив натирать содой, а она вновь вырвалась. Девушка непроизвольно издала тихое мычание и беспокойством отреагировала на покатившуюся по щеке слезу, которую изгибом запястья жёстко втёрла в кожу. Шмыгнула негромко. Снова приступила к мытью посуды, но теперь движение её рук сопровождалось отчётливым дрожанием, а в голове истерически билась одна единственная мысль. Не прогоняй меня, пожалуйста, я могу быть полезной. Тёплые пальцы коснулись предплечий. Романова дёрнулась, в который раз выронив кружку, и, вжав голову, застыла. Стоящий за спиной Мечислав удерживал её довольно крепко, смотрел в макушку и ждал, когда же она перестанет дрожать. — Успокойся. — Он не понимал, что за эмоции её наполняли. — Я с-спокойна. — Еве нравилось его прикосновение, но наряду с положительными, здоровыми чувствами возникло уже знакомое желание быть им раздавленной, уничтоженной. Пусть скомкает и сотрёт меня в порошок. Подумала — и сама же внушила себе страх быть поглощённой. Странно. Она желала близости, одновременно с тем страшилась, что та действительно произойдёт. Мич видел, как подрагивают её пальцы и, стоило ей попытаться вернуться к мытью, скользнул ладонями от плеч к локтям, от локтей к запястьям. Романова вновь замерла, чувствуя, как по телу побежал ток, как жар снова поднялся из глубин организма и полностью его охватил. Мягкое, тихое дыхание за ухом пустило по коже вибрацию. Щекотно стало в животе, слабо в ногах. Островский будто бы ощутил её бессилие и, сжимая кисти, прижал руки к груди, обхватив её, заключив в объятие. Щекой скользнул от уха к виску. Горячая такая. Ему самому вдруг сделалось дурно, словно он впитал в себя больной жар. Ева ниже опустила голову. У неё путались мысли от такой близости, желанной и пугающей, как с ней быть — она не знала, а нездоровье мешало разобраться в чувствах. Забыться бы, раствориться, да вот только страшно. — Успокойся, — повторил парень, по-прежнему ощущая лёгкое дрожание, потому с озадаченным видом выпрямился и положил ладонь на её лоб. Романова послушно не двигалась. У неё так долго держалась температура? Мич отстранился и направился в комнату, а лишившаяся физической опоры Ева поддалась вперёд, вцепившись в раковину, и задышала неровно, с перебоями в сердечном ритме. — Сядь. — Островский вернулся и, выключив воду, вручил девушке градусник. Романова потерянно уставилась на намыленную посуду, на греющуюся в сковородке еду и помотала головой, но парень, удержав её за локоть, силой подвёл к кушетке. Пришлось сесть. Мич намеревался сам поставить ей градусник, это вывело Еву из транса — она нервно сунула его под мышку и старалась не утонуть в ощущении собственной никчёмности, пока парень спокойно справился с посудой, разложил еду, чай разлил по кружкам, одну поставил перед ней вместе с горячим бутербродом. — Можешь вытаскивать. Ева с той же взвинченностью вынула градусник и покрутила на свету, высматривая показатель, после чего хотела его встряхнуть, но Мич ловко выхватил приспособление и изучил результат. Тридцать восемь и три. Посмотрел на неё исподлобья. Девушка вперила взгляд в стол. — Про бешенство ты не шутила, — молвил и сел напротив, не сумев сдержаться: — Ты сколько с температурой ходишь? Неделю? Совсем не лечишься? — Вложил в тон долю осуждения. — Ешь. Ева неожиданно встретила его нотации протестом, выраженным в привычном отказе: — Я не хочу. — Да и на себя она злилась, потому что не справлялась и не была полезной. — Не беси. — Мич старался хотя бы не переходить к сильным эмоциям, придерживаться менее разрушительного равнодушия, но, столкнувшись с её сопротивлением, сорвался: — Ты себя видела? Сколько ты весишь? — Никогда прежде он не позволял себе переходить эту черту, всё-таки, не имел право задавать такие вопросы и указывать на её особенности. Ожидаемо, Ева отвернулась. — Перестань. — На лицо её легла мрачная тень. — Ешь. — Мечислав запнулся и, глубоко вдохнув, попросил: — Давай вместе поедим. — Взял ложку и решил заметить: — У меня тоже нет аппетита. Мне тоже не есть? — Манипуляция, да, но зато сработало. Романова без желания взяла бутерброд и надкусила. Зажевала медленно, не отрывая взгляда от стола, в то время как Островский наблюдал за ней и, видимо, только сейчас получше присмотрелся, внезапно осознав, что девушка перед ним будто окончательно обратилась в скелет: кожа почти прозрачная, впалые щёки, синюшные круги под глазами, бледные, бескровные губы. И вся она была такой тонкой, что, казалось, лёгкое дуновение ветра способно снести её с ног. Может, поэтому она дрожала. Увиденное вызвало у Мечислава неподдельный ужас. — Блядь, ну Ева. — Он накрыл ладонями глаза и хорошенько потёр сжатые веки. — Я не голодна. — Девушка прошептала извиняющимся тоном. — Замолчи и ешь! — Мич не смог себя сдержать. — Я тебя ща кормить буду! — Не надо. — Она испугалась. — А я буду! — Меня будет тошнить! — тоже перешла на крик, сорвав горло, отчего задышала хрипло. Замолчали оба. Оба смотрели в стол. Ева погрузилась в такое нестерпимое чувство вины, что у неё начались проблемы со способностью говорить. — П-рости, — еле выдавила. Мечислав не ответил. Продолжал глядеть вниз, еду не трогал. Только губы сжимал да слегка щурился. — Я не специально, — попыталась быть понятой, но в ответ услышала тихое: — Зачем ты пришла? — Мич крепко сдавливал кулаки под столом. Ева сглотнула, в панике размышляя, что же могла сказать, но не успела сообразить. Мечислав соскользнул вниманием в сторону и заговорил отстранённо: — Я устал, что рядом ошиваются такие как ты. Хочешь умереть, умирай подальше от меня. Не повезло Еве оказаться не в том месте, не в то время. Накопленные злость и обиду на мать Мечислав только что полностью адресовал Романовой. Конечно, на Еву он тоже сердился, но почти сразу испытал что-то похожее на вину. В таком состоянии имел он неприятную привычку с особой грубостью выражать тревогу о ком-то другом. Хуже ситуацию делала его неспособность помочь. Он не мог принудить Еву относиться к себе с большей заботой только потому, что… Потому что у него были к ней сильные чувства. И, кажется, речь давно не о простом интересе, которым он долгое время прикрывался. Кажется, он начинал испытывать к ней подобие любви, хотя не сказать, что понимал, что вообще значит любовь в данном контексте. Одно дело — привязанность к друзьям. Он же мог определить свои чувства к ним как любовь? Да, он очень ценил связь с Тёмой, Борей, Даной, Тимом. А что насчёт Евы? Что это за вид любви? Как его описать? У него не было любви к матери, на которую он мог бы опереться и которая выступила бы ориентиром. Он не знал, как это оценивать и что с этим делать. Слово ещё такое странное — любовь. Это чувство его пугало, ведь оно было связано с неустойчивым объектом, который всякий раз буквально ускользал от него. Ева вызывала тревожность, потому что в любой момент могла исчезнуть, физически и морально. Подавленная Романова мельком проанализировала услышанное и ничему не удивилась. Она знала, что этим всё закончится. Знала, что невыносима, ничтожна и… В общем-то, ничего нового. Ей жаль, что кому-то приходится иметь с ней дело. Она хотела бы освободить всех от самой себя. Исчезнуть. Наверное, отсутствие аппетита на то и было направлено. Из прихожей донёсся звон ключей. Мечислав отмер и перевёл взгляд на коридор, где появился Тёма. — О, трапезничаете? — Он натянуто улыбался. — Я на машине. Собирай вещи. — Завернул в комнату. Островский моргнул пару раз и признал своё положение проигрышным. При Еве он не хотел устраивать скандал, на то, видимо, Артём и рассчитывал. Романова, несмотря на угнетающие мысли, постаралась выполнить задачу, ради которой пришла, и заговорила еле слышно: — Поехали? Мич скосил на неё взгляд и смекнул. А. Так она с ним заодно. — Если не поедешь, — заторможено говорила, — я приведу сюда всех твоих друзей — и мы будем… будем… что-нибудь будем делать. Островский тяжело вздохнул. — Ясно. На улице приятно пахло дождём и мокрой землёй. Ева вышла из подъезда, низко опустив голову, потому что Мич остановился придержать ей дверь. Добрели до машины Тёмы, который из самых чистых побуждений возжелал ещё немного попользоваться Романовой: — Поехали с нами. С Юрой посидишь, а то он… не совсем в адеквате последнее время. Ева засомневалась, но Артём знал, что упоминание Жукова сработает, поэтому в итоге девушка нерешительно села назад и смиренно ждала, когда ребята покурят и займут свои места: Тёма — за рулём, Мич — рядом с ним. Как только машина тронулась с места, силы Романову покинули. Сидение поглощало её тело, рассудок обмяк, тяжёлые веки принялись смыкаться. Она заняла удобное положение, села немного бочком, чтобы уложить голову на мягкую спинку, и уставилась в окно, постепенно погружаясь в поверхностный сон. Артём изредка отвлекался от дороги, чтобы бросить изучающий взгляд на Мича. — Только ты скандалы не закатывай. Мне Юры достаточно. Островский незаинтересованно уточнил: — А чё с ним? — По-моему, что-то в его башке сломалось. Впрочем, как у всех. Полагаю, произошёл коллективный сбой, да? — Пошутил, но улыбку у собеседника не вызвал. — К маме не ходишь? — Нет. — Правильно, а то она опять начнёт строить из себя мученицу. Мечислав коротко оглянулся на Еву. Та дремала. — Если тебе хочется погрузиться в пучину уныния, сделай это на моей территории, ладно? — Тёма просил совершенно серьёзно. — Я не запрещаю тебе проживать какие-то эмоции… — Но заёбываешь меня каждый день. — Мич выразил массу неодобрения. — Ещё её подослал. — Просто помирай в поле моего зрения. Мне так будет спокойнее. Дарит ощущение, что я что-то контролирую. — Ты не заебался? — Заебался. Но ты ведь не хочешь обратиться к специалисту. — Дохуя стоит, Тём. — Я бы дал денег. Мечислав скосил на него сощуренный взгляд. — Что? — Тёма вяло усмехнулся. — Мне всё равно некуда девать. У меня нет другой семьи. Но Островский глаз не сводил, поинтересовавшись как бы между делом: — Как там Димон? Его близкий друг, которого он не так давно навещал. Сработало. Артёма настиг приступ активного моргания, пальцы его погладили руль, а лицо выразило непонятные чувства. — Нормально. — Откашлялся и умолк, не удержавшись от хмурости. Понятно. Значит, всё так же сложно, как и прежде. Мечислав какое-то время смотрел в окно, а после снова обратил внимание на спящую Еву и глядел на неё, по-видимому, подозрительно долго, раз у Тёмы то вызвало вполне искреннюю улыбку. — Любуешься? Мич невольно вздохнул, уже в который раз. — Как будто мёртвая. Изогнув брови, Артём хмыкнул: — Романтично. Боря возвращался с учёбы не в лучшем настроении: получил нагоняй от препода по физике, Тимофей по-прежнему отсутствовал, Мечислав всех игнорил, а ещё Дана утром была настолько груба, что они поссорились и чуть было не дали друг другу по лицу, благо присутствие Февронии парня привело в чувства и он поспешил уйти, так и не выяснив, что за дрянь подругу укусила. Они как бы должны держаться вместе сейчас, когда компания разваливается, а Волкова вела себя как мразь. Короче, этот день испытывал Сергеева. Будучи раскалённым, он как никогда желал поскорее оказаться запертым в стенах комнаты. Иначе точно кого-нибудь прикончит. — Хаюшки! — У самой двери в подъезд ему прилетел удар ладонью меж лопаток. Вперив взгляд в стену, Боря выронил связку ключей, которую Зоя с весёлым видом подняла и приступила к словесной атаке: — Как житуха? Чего хмурый? Спишь, что ли, плохо? Или просто устал? Или у тебя всегда такое лицо? Сергеев терпеливо вздохнул и повернулся к ней: — Закончила? Девушка закивала с довольной улыбкой. Боря заметил за собой нежелание в ответ демонстрировать положительные чувства, мимика его лица непроизвольно замирала, отказываясь как-то реагировать на чужую весёлость. Конечно, он понимал, что, скорее всего, то была его попытка защититься. А ещё у него возникло подозрение, что Шмидт о том знала. — С учёбы? — Она опять это делала — слишком откровенно его рассматривала. Ничего не могла с собою поделать! Слишком красивыми ей казались черты его лица. — Да, — он сухо ответил, не выдерживая её изучения — взгляд отвёл к двери, которая, подав сигнал, отворилась, заставив ребят отойти с прохода. Сергеев сделал шаг в сторону — и замер, невольно ссутулив плечи. На пороге стоял его отец. Всё нутро Бори притихло. Только взгляд стрельнул сначала в висок Зои, затем врезался в землю. И поднять его парень никак не мог. Мужчина, завидев сына с девушкой, просиял: — О, ты с учёбы? С подружкой? — Рассмеялся. Весь такой забавный, смотрите, батя-весельчак. Борю замутило от этой привычной фальши. — Здравствуйте. — Зоя держалась получше, даже дежурную улыбку на лицо натянула. — Саша. — Мужчина протянул ей ладонь, она эту ладонь спокойно пожала, но в ответ не представилась. У Бори зубы заскрипели, желваки заиграли на лице. Он покосился на Шмидт и поразился тому, как высоко она держала голову, как расправлены были её плечи, какая уверенность сквозила в позе. Чего совершенно нельзя было наблюдать за ним. — Боря не рассказывал, что обзавёлся такими привлекательными друзьями. — Александр подметил, что девушка не назвалась в ответ, а ещё ему не понравилось то, что она не стала робеть, смущаться, уводить глаза. — Заходите к нам на ужин. — Хорошо. — Зоя отчеканила и повернулась к парню, не видя причин для продолжения беседы. Александр сощурился и хмыкнул под нос, после чего продолжил идти. Кажется, ему не удалось произвести впечатление, хотя это для него никогда не было проблемой. Отец давно ушёл, а Боря всё ещё глядел под ноги и пытался пережить очередное доказательство своей ничтожности. Не вышло, поэтому он молча отобрал ключи у Зои и повернулся к двери. — Ты чего? — Девушка его дёрнула за рукав. — Нахуй лыбишься ему? — Он не хотел грубить, но и унять ненависть к самому себе не был способен. — А что? Сразу в рожу плюнуть? — Зоя упёрла руки в бока и недовольно сощурилась. Сергеев знал, что она права. Как ещё ей требовалось реагировать? А заодно парень сделал очередное открытие — он понял, что, наверное, не стоило вести себя с Зоей, как он привык. Друзья его терпели столько лет, они уже смирились с тем, что он мог грубить, а вот Шмидт... Она, скорее всего, терпеть не станет. Кто вообще в здравом уме захочет иметь с ним дело? Да и не хотелось ему, чтобы Зоя привыкала. Не хотел он на самом деле быть с ней мудаком, так как боялся, что тогда она просто пошлёт его. — Боря. — Шмидт выдохнула. — Приди в себя. — Развернулась и побежала обратно на поле. Она видела, как у Сергеева подрагивали руки, но не знала, что дрожат они не от страха, а от злости. Боря еле справлялся с желанием как следует вздёрнуть отца. Обстановка дома у Артёма и правда была не самой умиротворяющей. В воздухе витало напряжение, как-то особенно душно становилось в помещении, если в нём одновременно находились Тёма с Юрой. Благо сейчас Мечислав был далёк от чужих чувств, но несмотря на собственное состояние, изредка посматривал на Жукова, с некоторым интересом наблюдая за таким отстранённым, молчаливым Пугало. Зря, наверное, Артём попросил Еву прийти. Если ещё и эти двое поссорятся, Романова, наверное, окончательно замкнётся. Островский-старший стоял у плиты и рылся в телефоне, Жуков валялся на диване и без интереса листал ленту новостей, а Мечислав курил на подоконнике и не понимал, зачем дядя его сюда притащил. По-моему, дома было даже полегче, а тут вздохнуть тяжело... Дверь отворилась, на кухню нерешительно заглянула сонная Ева, при виде которой Юра вмиг сменил пластинку, широко заулыбался и подскочил. — Привет! Насколько парень был искренен в своих чувствах — непонятно, но радовало то, что в присутствии подруги он старался воспрянуть духом. Романова от неловкости потупила взгляд. Проснувшись на диване в гостиной, она не могла вспомнить, как они поднялись в квартиру. — Сколько времени? — поинтересовалась. — Половина десятого. — Поздно... — Снова опустила глаза. — Оставайся. — Тёма включился в беседу. — Будем тебя лечить. Ева хотела тут же отказаться, но Юра её перебил: — Я написал твоей маме, что ты у меня. Садись. — Ухватил её за руку и подтянул к дивану. Ей пришлось сесть, в то время как Мечислав, потушив сигарету о пепельницу, встал и направился на выход. Ева аккуратно сместила в его спину взгляд, после чего, под натиском переживаний, ссутулилась, еле-еле удерживая себя от того, чтобы лбом коснуться стола. — Как ты? — решила переколючить внимание на Жукова. — Да нормально. Мич сказал, у тебя температура, — он спешно сменил тему. — Юр, тарелки дай. — Артём поднял крышку над сковородкой — помещение наполнил пряный аромат плова с курицей. Успешно притворяясь ангелочком во плоти, Жуков поторопился выполнить просьбу. Загремела посуда, парни переговаривались между собой с таким радушием, словно не были в ссоре последние несколько дней. Им удалось усыпить бдительность Евы — та не почувствовала ничего странного. Вполне возможно потому, что её мысли были заняты другими тревогами. — Где его мама? — спросила осторожно. Жуков мельком посмотрел на Тёму. Тот перестал накладывать плов и не сразу, но обернулся, ответив намеренно непринуждённо: — В больнице. Ладони Романовой лежали на коленках, а пальцы заиграли мелодию на невидимых клавишах. — Что с ней? — Очередной спектакль устроила. Не бери в голову. — Отвернулся. Но Ева не могла так просто выбросить эти мысли и теперь глядела в стол хмуро, что Юра заметил и больно ткнул локтем в бок Артёма, которому пришлось набраться терпения и повернуться к столу со слабой улыбкой. — Держи. — Поставил перед девушкой тарелку, обратив внимание, что она продолжает коситься в сторону коридора, наверное, думает о Миче. — Дай ему время. Мы не позволили ему скатиться в яму, поэтому он такой пришибленный. Но он восстановится. Просто не сразу. Ты сама в себя приди. Не заморачивайся сейчас. Из крана с шумом лилась вода. Мечислав сидел на бортике ванны, одной рукой облокотившись на раковину, ладонь которой вдавливал лоб, и размеренно дышал, сомкнув веки. Телефон в свободной руке издавал короткие вибрации. «Почему ты не приходишь?» «Всё, да?.. Теперь ты никогда не вернёшься?» «Ты не хочешь видеть меня, да? Я ужасна, прости меня. Я так боюсь остаться одной». «Прости меня». Островский отбросил мобильник на стиральную машину и еле заставил себя подняться. Выкрутил кран и, умываясь ледяной водой, мазнул влажными ладонями по горячей шее, к затылку. Взглянул в зеркало. Зрение слегка плыло, он не ощущал своего присутствия и тяжести тела, наверное, опять погружался в туман. Телефон зазвонил. Парень прикрыл глаза, дожидаясь, когда же сигнал оборвётся, но человек на той стороне провода обладал крайней настойчивостью, cподвигшей парня сердито схватить аппарат и вперить взгляд в экран, на котором, неожиданно, высвечивался вовсе не номер матери, а того самого дежурного врача, с которым их семья имела необходимость быть в тесных отношениях. Из-за родительницы, само собой. Что-то с мамой? Не желал он знать, противился всячески, но пришлось ответить. — Да... — заторможено реагировал. — Добрый вечер. — Прижался поясницей к раковине и приготовился внимать очередным замечаниям касательно матери, но неожиданно врач заговорил о другом. Мич оттолкнулся от опоры, с большим вниманием выслушивая собеседника, и, сжав волосы на макушке, успевал вставлять только «да», «понял», «ага». Врач закончил разговор и оборвал звонок. Островский пару секунд стоял неподвижно, потом телефон отвёл от уха и медленно добрёл до раковины, где вновь умылся, но уже оказывая на лицо большее давление пальцами. А в завершение вовсе пару раз похлопал себя по щекам. Сейчас требовалось очнуться. Ева с тяжестью в груди изучала полную тарелку плова и, вспоминая слова Мечислава, прислушивалась к ощущениям, к тому, как рассудок реагировал на необходимость поглощать пищу. Если ранее её оправдания касались отсутствия аппетита, то именно в этот момент она вдруг встретилась с чем-то, что было запрятано гораздо глубже. Держась за ложку, девушка никак не могла положить немного еды в рот, а всё потому, что не хотела себя кормить. Тем самым она подвергала себя наказанию. Впервые осознанному и такому очевидному. — Вкусно получилось. — Тёма сидел напротив. — Попробуй. — Отвлёкся на Мечислава, который встал в дверях, со вздохом подняв на дядю глаза. — Ты чего? — Он мометально напрягся. Юра с Евой тоже перевели взгляды на Островского, который похлопывал телефоном по ладони. — Поехали в больницу, — наконец, нарушил молчание. Артём вмиг оскалился, бросив ложку в тарелку. — Что она опять сделала? — Не она. Тимофей.
