Беспокойная личность в Осином гнезде [18+]

      

Обновлённый

      Басы сотрясали стены. Музыка была настолько громкой, что вибрировал пол, а у присутствующих боль в висках стучала в ритм, но сложно было замечать собственный недуг, когда дешёвый алкоголь и курево довели рассудок до одурения, в котором ты безостановочно дрожал, прыгал, дёргал конечностями, размахивал головой, отдаваясь безумству танца, пока разноцветные вспышки света хаотично плясали на твоём взмокшем лице. Лана двигалась резко, в экстазе тянула руки к потолку и неясно над чем смеялась в унисон с подругами. Толпа сдавливала, напирала, тёрлась. Девушка вскинула голову, размытым зрением наблюдая за мерцающим светом, и, ловя воздух ртом, утратила равновесие. Подруги её успели подхватить и кое-как, не сдерживая хохота, вернули в былое положение. Лана вроде хихикала, но отчего-то в груди образовалась дыра: казалось бы, ничем не обоснованная тоска мигом завладела ею, губы дрогнули, в глазах отразились нотки паники. Она, танцуя, осмотрелась, вниманием скользнув по окружившим её незнакомцам, — ей стало так невыносимо грустно, что, не скрывая ужаса, она рванула сквозь толпу, худющими ручонками еле расчищая себе дорогу. Застучало с новой силой в голове. Духота её вскружила. Лана с тяжёлым дыханием прорвалась к столику, за которым Цык с Синим распивали непонятную, но вполне сносную за такие деньги спиртягу. Цыку короткого мгновение было достаточно, чтобы понять — у сестры паника, потому он сразу же подскочил, жёстко схватив её за плечо, и прорычал куда-то в толпу:       — Кто?! — Он предположил, что какой-то ублюдок додумался домогаться до неё.       Лана, терпя болезненное прикосновение, спросила с придыханием:       — Где Тим?       Точно. С ней же должен быть Дроздов.       — Он не с тобой? — Синий привстал, бросив на Цыка многозначительный взгляд, а тот, поймав его, невольно сдавил губы.       Опять?..       Громкая барабанная дробь не прекращалась и вызывала у Тимофея приступ серьёзной головной боли, но оторвать лоб от изгиба локтя он никак не мог. Сидел в кабинке, на полу, уложив на крышку туалета руки, и тихо-тихо дышал, поверхностно, глубже не удавалось. Он принял слишком много — и теперь страдал удушьем, а ещё окончательно утратил себя. Кто такой этот ваш Тимофей Дроздов? Что оно такое? Ничего. Полное ничего. Есть только дыхание. Только его он мог слышать и осмысливать. Вдох. Выдох.       Кто-то так яростно рвался внутрь, что заскрипели петли, задрожали тонкие стенки. Мат, ругань. Кажется, по ту сторону собралась очередь. Тима это не заботило. Он был настолько не в состоянии, что не осознавал, где находится, что его окружает. Его кожа порвалась и выпустила наружу внутренности: кишки расползлись по плитке на полу, кровь густой лужей растекалась во все стороны, с рёбер отваливались кусочки плоти, оголяя медленно бьющееся сердце, которое с каждым вздохом расширялось больше обычного. Вот-вот и рванёт, забрызгав собою стены.       Вой по ту сторону усилился, началась какая-то суматоха. За верх двери кто-то ухватился и, проделав нехитрый манёвр, перешмыгнул, задев раскинутые ноги Дроздова. То был Цык.       — Еблан. — Он ещё раз пнул друга, надеясь, что тот всё-таки не в самой дерьмовой консистенции, но надежды были тщетны. — Блядь. — Открыл щеколду — дверь отворил Синий, который еле отмахивался от разъярённых, жаждущих облегчится парней.       — Давай. — Цык взял с одного плеча, Синий — с другого. Под презрительными взглядами они вынесли тело к раковине. Тело не реагировало, на ноги не вставало. Пришлось усадить в угол. Тим даже голову не мог держать, она заваливалась. Цык присел напротив и дал хорошего такого леща, за что на него набросилась Лана и чуть было не расцарапала лицо. Пришлось отойти. Девушка уселась рядом с Тимом и принялась разглаживать холодную мокрую кожу его щёк, висков, лба. Синий за сим наблюдал с двоякими чувствами и снова обратил на Цыка неоднозначный взгляд, который тот проигнорировал, пытаясь скрыть свою озабоченность чужим состоянием. Он же вожак. Он самого себя обременил ответственностью.       — Потащим, — отдал команду.       И все трое взялись за дело.       Тело кое-как дотащили до дома, поваляв и его в осенней грязи и сами извалялись, потому что постоянно падали и друг друга роняли. Усадили тело в прихожей у стены и, переводя дыхание, на него смотрели с разными чувствами. Лана в тревоге проверила пульс и, скидывая обувь, поспешила на кухню за льдом, а Синий, не находя понимания, задался уместным вопросом:       — Чё с ним, блин.       — Нажрался всякой хуйни дешманской. — Цык отмахнулся, сделав вид, будто не происходило ничего из ряда вон выходящего, но Синий не позволил ему так просто отделаться.       — Я не о том.       — А о чём? — Парень разулся и, зевая, пошёл к ванной комнате.       — Не придуривайся. Он какой-то ёбнутый последние дни.       Лана вернулась с пакетиком льда и села рядышком, прикладывая его к шее Тимофея. Он не реагировал, век не размыкал и дышал еле слышно. Цык невольно остановился, наблюдая за попытками сестры привести друга в чувства, и распалился, что есть сил пнув его в бедро.       — Блядь, нам одной психички достаточно!       Лана тут же озверела, подскочила и начала колотить брата руками, покрывая благим матом. Синий еле их расцепил и пихнул подругу к Тимофею:       — Им займись! — После чего надавил на грудь Цыка, который, судя по виду, был готов отвесить сестре пару пощёчин. — Оставь. — Повёл его к ванной.       А Лана опустилась обратно и продолжила бездумно, но с заботой прикладывать лёд к лицу Тимофея, который по-прежнему не открывал глаз и не ощущал ни себя, ни мира вокруг.       Только дыхание.              Двое суток он не выплывал из дурмана. Лана от него не отходила, поила, по часам водила в туалет, даже пыталась мыть. В ответ его постоянно тошнило мимо ведра куда-нибудь на кровать. Цык намеревался переложить его на пол, но и тут сестра как дикая устроила истерику. Тогда они с Синим вообще перестали лезть. Лана от них отгородилась и постоянно сидела с Тимофеем, с подругами не общалась. Конечно, её чувства к нему для всех были очевидны, но порой такая зависимость вызывала вопросы и недопонимание.       На третьи сутки дурман попустил, но лучше от того не стало, потому что Дроздов продолжал молчать, с кровати не вставал, а на все попытки заставить его шевелиться не реагировал. Постоянно спал. Ничего не ел.       И втайне хотел умереть.       Он это желание не пытался как-то проанализировать, просто ему было плохо и всё. И пока всем казалось, что парень постоянно дремлет, на самом деле он страдал бессонницей.       Шёл третий час, ночь на дворе, а Тим лежал на кровати и сверлил взглядом стену. В затылок сопела Лана, жалась к нему тесно, близость эта Дроздова выворачивала наизнанку. Ему не хотелось контакта.       Ему хотелось умереть.       Тьма кусала руки, спина ныла, ноги сводило, всё нестерпимо болело, зудело.       Хотелось умереть.       Дыхание участилось. Сердце рьяно забилось о грудь. Пальцы крепко стиснули шею.       Умереть.       Тимофея словно охватил какой-то бред. Эта мысль ничем не вытеснялась и именно она не давала ему двигаться, не оставляла попыток прийти в чувства и начать разгребать возникший в жизни бардак.       Почему ему так невыносимо плохо?       Нет объяснения. Простое всепоглощающее страдание, которому нет и не будет конца, он уверен, это никогда не закончится, теперь оно навсегда с ним, нет от него спасения.       Дыхание оборвалось. Тимофей застучал кулаком о грудь, пытаясь пробить в ней дыру. Сипло вдыхал, сипло выдыхал. Страх окутал. Страх перед тем, что ему придётся волочить столь жалкое существование и... и...       Тим, задыхаясь, сел, низко-низко наклонив голову к коленям, и с силой забил по грудной клетке.       Страшно. Страшно так существовать.              — Это из-за тебя! — в сердцах кричала Лана и бросалась в Цыка вещами. Синий её отталкивал от кухни, а то она ведь и за посуду возьмётся.       — С хуя ли?! — Цык не отставал от сестры в эмоциональности.       — После дэ-рэ он стал ся так вести! — Девушке всё-таки удалось схватить со стола нож, но оба парня испугались не за свои задницы, а за психичку, которая могла начать яростно резать себе плечи, она часто так делала в приступе истерики, потому Синий в силе себе не отказал, когда заломил ей руки, выхватывая острое оружие. Лана завизжала и укусила его за щёку, до звонкого щелчка кожи.       — Блядь! — Он девушку отпихнул, конечно, не желая делать ей больно.       Лана вскочила и фурией кинулась прочь, крича брату в спину:       — Это из-за тебя! — И, что есть мочи, захлопнула дверь комнаты.       Гостиная погрязла в осязаемой тишине. В ушах звенело у обоих. Синий выдохнул намеренно громко, дабы от этого звука избавиться.       — Ну ты чё. — Подхватил с пола нож, бросив на Цыка недовольный взгляд, и без сил поплёлся к раковине, чтобы домыть посуду.       Цык в ужасе осознал, что не мог шевельнуться. Он чувствовал, как теряет контроль над ситуацией, как теряет власть над ними, а ведь власть — это забота, он же действует во благо, разве не так? Но уже и Синий как-то косо на него посматривал, много молчал, а Тим так вовсе... Грёбанный Тим. Всё рушилось. Все они скатывались в дерьмо. Кубарем. Одним комом из грязи. И всё из-за этого придурка.       Цык прикусил губу.       Да, придурка. Но он был частью семьи.       Они действительно катились все вместе — сейчас их связь друг с другом, их в первую очередь эмоциональная созависимость была очевиднее некуда. В квартире при открытых окнах было нечем дышать. Синий всё чаще сбегал на улицу, чтобы выпутаться из заключения безысходности. Тимофей не вставал, а Лана — вместе с ним. Они образовали симбиоз, от которого оба страдали. И Цык, не смея в том себе признаваться, голову ломал, не знал, что произошло и как это исправить. Он был уверен — ответственность на нём. Но никакие разговоры с Дроздовым не получались, его молчание выводило Цыка из себя, что заканчивалось попытками силой выбить друга из кровати, а это, в свою очередь, провоцировало очередной истерический приступ у сестры.       К слову, приступы удушья стали посещать всех обитателей квартиры.              Очередная бессонная ночь усугубляла состояние. Тимофей, конечно, проваливался в черноту, но та была липкой, душной, и приходил в себя он покрытый испариной. Стены на него давили, темнота приковывала к матрасу. Мысли суетливо метались в больной голове и все об одном и том же — о тщетности, о бессмысленности, о желании умереть.       Взгляд парня вяло поднялся к фотографии, что стояла на полке между тетрадями Ланы и её многочисленными дешёвыми духами. На старом снимке четверо ребят не улыбались, глядели в камеру бездушно. Кажется, то была смена в лагере, куда возили детей из детдома. Опыт запомнился не из приятных, ведь общественный мусор сгребали в один отряд, остальные же состояли из детей обычных семей. И было то ещё зрелище, когда к этим счастливчикам наведывались родители, забирали в лес гулять, привозили много угощения, хлопали во время выступления на день открытых дверей. Тим хорошо помнил то чувство неполноценности, ту зависть, злобу и одновременно с тем горе, которое ребёнком не был способен понять. Их избегали обычные дети, потому что взрослые предупреждали об опасности, а родители требовали убрать этих из лагеря, подписывали петиции, жаловались в органы. И администрация всеми силами скрывала присутствие детдомовских, вплоть до того, что их запрещалось фотографировать на мероприятиях. Но один мужчина, совсем молодой вожатый, как-то раз их сфотографировал, а в конце смены отдал снимок.       Вот они, четверо. Со злыми глазами и неэмоциональными, пустыми лицами. Собственно, все детдомовские были друг на друга похожи.       Почему именно сейчас Тимофей так внимательно изучал фотографию? Что его зацепило?       Не убеждение ли в том, что его судьба была предначертана? Что не найти ему никакого счастья? Что он мусор? Что мир всегда делал вид, будто его не существует?       Парень нервно улыбнулся, чувствуя, как дыхание вновь выходит из-под контроля.       Что он пытался доказать? Как будто ты не знаешь, кем являешься, и что за жизнь тебе уготована.       По плечу скользнули пальцы. Дроздов крепко сжал зубы, перенося прикосновение Ланы. Девушка, будучи не в самом трезвом состоянии, вернулась в комнату, забралась на кровать и полезла к нему. Под одеяло. Под футболку. Под кожу. Тим сдавил веки, лежал парализованный, пока внутрь него проникали, пока чужие ладони искали ответа, пока губы целовали висок, пока никотиновое дыхание путалось в волосах. Она касалась его по-хозяйски, как привыкла.       Ей так хотелось его тепла. Ей так хотелось почувствовать себя нужной, желанной.       Нуждалась в его любви.       Рука проникла в штаны. Тим вздрогнул и резко развернулся, выдернув её ладонь.       — Не трогай меня! — прошипел, не разобрав девичьих черт в темноте.       Лана замерла в первый момент, а после схватила его за лицо и прижалась давящим поцелуем к губам в поисках утешения, но парень, приложив усилие, толкнул её от себя. Девушка несколько секунд сверлила его холодным взглядом, но после, не выдержав одиночества, на которое он её обрекал, разревелась и закуталась в одеяло — в защитный кокон.       Хныкала так душераздирающе, но ничего внутри Дроздова не ёкнуло. Он с бесчувствием поднялся с кровати, добрёл до комода, откуда взял вскрытую бутылку водки и сделал крупный глоток.       А затем лёг, чтобы снова замолчать, никого не замечать, не вставать. Только страдать от проблем с лёгкими.       Ему будто отрезали доступ к кислороду.              — Вставай, блядь!       По бедру сильно пнули, а ни один мускул на лице Тимофея не дрогнул, он даже глаз не разомкнул. Взмокший, истощённый, продолжал лежать, парализованный собственными чувствами.       Цыку ноздри рвало горячее дыхание. Он был вне себя, на грани с психозом.       — Ты скок ёщ ебланить будешь? Деньги заканчиваются! — Приложил усилие, чтобы потрепать друга за локоть, и в панике (скрытой, само собой) понял, что сил на сражение у него как будто бы не осталось. Всё. Его личный источник энергии тоже иссякал.       — Оставь его. — Синий уже смирился с ситуацией и реагировал на происходящее не столь эмоционально. — Пшли. — Махнул башкой в сторону двери и для верности осторожно потянул его за рукав. Цык громко вдохнул, наполнив кислородом лёгкие, и...       С усталостью выдавил всё это дерьмо из груди, ещё мгновение изучая влажное бледное, практически незнакомое лицо Дроздова, после чего последовал за Синим в прихожую, откуда они вместе отправились на одну из тех самых непритязательных подработок. Заодно попробуют украсть немного продуктов из какого-нибудь обшарпанного магазина на окраине города, а то жрать совсем нечего.       Увы, сегодня был тот самый день, когда Тимофей не отключался от реальности, Тимофей не спал, Тимофей слышал, как звякнули ключи, Тимофей ждал подходящего момента.       Ибо сознание Тимофея окончательно было отравлено.       — Хочешь поесть? — Сонная Лана прильнула к его спине и чмокнула в щёку. — Я быстро в душ схожу. А потом сделаю тебе покушать. — Забота о Дроздове — это всё, ради чего она поднималась с постели.       Тимофей терпел. Девушка ещё пару минут обнимала его. Он ничего не испытывал в ответ. Ждал. Наконец, она встала. Парень внимательно прислушивался к её шагам. К скрипу двери ванной. Она её не закрыла, но это не проблема. Затем раздался шум воды.       И Тим открыл глаза, стеклянные. Сел на кровати. Опустил ноги к полу. Поднялся. Тихо ступая, вышел из комнаты в прихожую, где обул кроссовки, снял с крючка куртку и, открыв дверь, ступил на лестничную клетку. Спустился неспешно. Ему некуда торопиться. На улице было холодно, но холода он не ощущал, хотя не переодел домашние штаны на джинсы. Куртку не застёгивал. Капюшон только накинул. С той же неторопливостью перешёл дорогу, не реагируя на сигналы машин. Двери магазина разъехались. Он вошёл в зал. Играла попса на фоне. Пол под ногами был грязный, скользкий. Людей слишком много, но это не важно. Не поднимая отстранённый взгляд, добрёл до отдела алкоголя, взял с полки первую попавшуюся бутылку водки и сунул под куртку, прижал к груди, крепко. Почувствовал трепет и на лёгких ногах заспешил на выход. Скорее. Всё кончится сегодня. Больше никаких страданий.       Бросил взгляд на кассиршу, которая бодро общалась с покупателем, выбрал момент и метнулся к открывшимся дверям, правда, тут же машинально скрылся обратно за полками с картошкой.       Ведь сразу его узнал и как самый настоящий сопляк испугался. Замер на месте, сгорбился, голову уронил и дышал, дышал, очень тихо, еле слышно, словно боялся быть обнаруженным. Отчего-то затрясло его с новой силой, будто бы взаправду он был чем-то болен. Пот с лица потёк, футболка липла к спине.       Почему Юра здесь? У Артёма торчит? А Мич? Мич тоже?       Мысли об Островском неожиданно пробудили в нём светлые чувства, о существовании которых Тимофей успел забыть за время, проведённое на дне болота. Он вдруг вспомнил, что была у него вторая жизнь, с другими людьми, наполненная иными эмоциями. Простая по содержанию, но такая близкая сердцу, необходимая. С этой изматывающей учёбой, со смущающей бабушкиной заботой, с работой в баре, с гулянками до утра, с посиделками у костра, с ночёвками у друзей, с важными личными разговорами и таким же приятным пустословием, с переживаниями и временами затишья. Одним словом — обыкновенная жизнь, при которой его не посещали тревоги о смысле.       Но имело ли это значение теперь, когда он совершил непростительное, тем самым сделав свой выбор, о котором наверняка подозревали остальные?       Они меня не примут.       Тимофей уныло усмехнулся, сделав один широкий шаг прежде, чем взгляд, что был всё время прикован к ногам, самовольно взмыл вверх, в сторону полок со снэками и врезался прямо в спину Жукова. Скрипнув подошвой, парень тотчас остановился, секунду спустя сместив внимание чуть ниже, на локоть Юры, который удерживал какой-то мужчина. Он о чём-то шептал, неприлично низко склонившись к чужому лицу. От такой близости у Тима почему-то грудную клетку сдавило и кисло стало во рту, он скривился, резанув взглядом висок незнакомца, а после без какого-либо предварительного анализа отступил к холодильнику, рядом с которым располагался невысокий стеллаж с тремя упаковками яиц (и то уже просроченными). Необдуманно подхватил одно и, прицелившись, бросил в голову мужчине, а затем рванул с места, пихнув кого-то в дверях, выскочил на улицу с колотящимся сердцем и тут же заметил на балконе визгливую Лану, которая с кем-то говорила по телефону.       «С Цыком. Обо мне». — Дроздов в панике бросился бежать. Крик Ланы преследовал его до самого конца улицы, где он юркнул во двор, промчался мимо площадки, мимо гаражей. Могло показаться, что он был полон энергии, но на самом деле еле дышал, еле передвигал ногами, еле фокусировал зрение.       Просто уйти. Оставить всё. Исчезнуть. Скоро всё закончится.       Вскоре никаких сил не осталось. Тимофей перешёл на вялый шаг. По-прежнему прижимал к груди украденную бутылку. Успокоение должно было поселиться внутри, но никаких улучшений парень не испытывал, пока брёл к окраине, в лес, где держался тропы, чтобы не заплутать. Он шёл к Нинке. По определённым причинам эта быстрая река его сейчас особенно привлекала, и все мысли были заняты тем, как бы так сильно напиться, чтобы не заметить собственной смерти? Неприятно ли умирать в воде? Каково это — захлебнуться? А важно ли? Он уже сделал выбор. Он уже был здесь. Он слышал шум бурлящей воды. Он…       Остановился. Вокруг небо рвали острые кроны хвойных деревьев, между стволами сгущался мрак, а впереди виднелся злополучный берег. Если пройдёт немного в гору, то можно будет посидеть у обрыва, выпить бутылку, покурить в последний раз, а потом просто…       Тимофей опустил глаза и приложил ко лбу влажную ладонь.       Это то, чего он хотел, верно? То, чего он заслуживал?       Или нет?       Обессиленный, парень сел прямо на влажную траву, открутил крышку и сделал два глотка. Глотку обожгло, в носу закололо. Он закашлял в кулак, покраснел слегка и провёл рукой по волосам, сбросив с головы капюшон.       Может… не всё ещё было потеряно? Может, он мог бы попробовать позвонить Мичу? Может, они бы его приняли обратно? Может, не смотрели бы с отвращением? Может…       — Сдохнуть хочется, да?       Тима пробрало до костей. Взгляд примёрз к земле, пальцы невольно стиснули волосы на затылке. Медленно, с пронзительной болью в шее, он повернул голову, затронув вниманием чужие кроссовки, затем поднял глаза и невольно весь сжался, потому что в тот же миг осознал — он в дерьме.       Рядом стоял Влад, смотрел на него сверху вниз, надменно, с нотками давно сдерживаемой неприязни, которую можно было бы поверхностно объяснить конкуренцией. Но если копнуть глубже…       — Совсем невыносимо, — парень, который последнее время не был падок на эмоции, усмехнулся злорадно, сверкнув немигающими глазами, — быть пидорасом?       Тимофей задышал тяжело и сквозь зубы прорычал:       — А тебе?       За спиной раздался хруст веток. Дроздов резко оглянулся, заметив остальных: Гошу, Валю и ещё каких-то ребят, с которыми не имел честь быть знакомым. Наверное, они преследовали его, а он даже не заметил.       Чёрт возьми…       Влад ногой выбил бутылку из его ладони. Тимофей хотел вскочить, но слабость сыграла против него, и следующим ударом в рёбра Дроздов был повален набок. Налетели черти, окружили и принялись нещадно пинать его, как коршуны клевали по ногам, рукам, плечам. Тим свернулся, оберегая голову, по которой ребята так и норовили пропустить пару ударов.       Было удивительно тихо. Они дышали неслышно и Тимофей не издавал звуков.       Отошли в стороны, раздались негромкие смешки, начались переговоры. Кто-то поднял опрокинутую бутылку, все сделали по глотку, после чего силой заставили Тимофея сесть, потянули за волосы и пытались залить пойло ему в глаза. Дроздов вяло отпирался, но внутри понимал, что сбежать ему не удастся.       Глаза всё-таки обожгло, парень замычал, а смех стал громче.       Вечер только начинался.       Они издевались над ним больше часа. Пока одни сторожили зверушку, другие сгоняли за едой, пивом, устроили пикничок. Таскали Дроздова по земле за волосы. Пихали траву в рот. Пинали. Кожу жгли, а на щеке криво-косо ножом вырезали заветное «пидор», что вызвало уйму восторга — и каждый из ребят оставил свою метку.       Тимофей не сопротивлялся. Он не мог даже пальцем шевельнуть. Да и не было смысла противиться. Заслужил.       Валя с Гошей держали под плечи, не позволяя ему завалиться на спину, кто-то третий присел позади и крепко стиснул его подбородок. Тимофей, сипло дыша, приподнял глаза — перед ним стоял Влад. Все подозрительно шушукались, перебрасывались взглядами и находились в каком-то животном предвкушении.       Дроздов не намеренно скрывал чувства. Он правда ничего не ощущал, что, конечно, Владу не нравилось.       — Открой рот, — приказал и развернулся, отойдя куда-то к деревьям.       У Тима дёрнулись плечи — это была неосознанная попытка вырвать руки. Ребята крепче вцепились в него, заржали в голос.       — Давай, пидорас, открой! — Гоша помогал товарищам разинуть его рот, куда кто-то залил ему пива, а следом бросил дымящийся бычок. Тимофей подавился, забился кашлем, постарался отвернуться, но несколько рук вернули его голову в былое положение.       Дроздов увидел Влада, который возвращался к ним с длинной рыхлой веткой — толстой палкой, которая вполне могла бы сойти за хорошую трость.       Ребята подбадривали аплодисментами, пьяно ржали и навалились на Тима, полагая, что у него закралась мысль о побеге, но правда в том, что он уже давно сдался. Всё, что ему оставалось, — до последнего в упор и без страза смотреть на недруга.       Влад остановился напротив и, покрепче ухватившись за палку, повторил преспокойным тоном:       — Открой рот, шлюха.              

***

      Время посещения давно подошло к концу, поэтому Мечиславу и Артёму пришлось подождать на стойке охраны. Как только дежурный врач освободился, сразу же спустился к ним с усталой улыбкой.       — Здравствуй, снова. — Островский-старший по привычке протянул ладонь, которую седовласый мужичок охотно пожал.       — Приветствую, снова. — Махнул, призывая следовать за ним в отделение временной передержки, которое располагалось в правом крыле первого этажа. — В общем… поступил звонок вчера утром. — Тихо шлёпал тапочками по вымытому полу и тёр очки о край халата. — Его нашли двое местных во время прогулки. На лесной тропе. Без сознания. Судя по состоянию – ночка у него выдалась так себе, — докладывал коротко, стараясь не вдаваться в подробности. — К вечеру его отпоили, прочистили желудок.       — От чего? — Мич, который держался чуть позади, нашёл в себе силы сравняться с остальными.       Мужчина пару раз провёл ладонью по щетинистому подбородку, раздумывая о том, как бы преподнести информацию, чтобы не вызвать нежелательную эмоциональную реакцию.       — Что ж... — сказал сам себе и остановился, сцепив руки за спиной. — У него рот и горло в ужасном состоянии. Много земли, хвойные иголки, повреждение слизистой. Мы решили промыть, на всякий. Помимо этого: многочисленные гематомы по всему телу, мелкие и крупные, порезы и ожоги. Сегодня весь день пытались его обследовать.       — Пытались? Сопротивлялся, что ли? — не понял Тёма.       — Как бы сказать... на контакт не шёл. Но это, я думаю, потому что говорить больно. Ну и, знаешь, вид у него такой, шо я бы порекомендовал ему обратиться к психологу. Вполне возможно, не реагирует на персонал он не только из-за болей.       Артём с напряжением покосился на Мича, а тот хмуро смотрел перед собой, в конец коридора.       — Лидии Сергеевне звонить не стал, от участкового он отказался. Поэтому решил тебя вызвать. — Врач ткнул Мечислава в плечо, тем самым вернув того из мыслей.       — Где он?       — Здеся. — Ему указали на одну из дверей.       — Подожди. — Мич обратился к Тёме, тот смирился и отпустил его одного, хотя не хотел, честно признаться.       Островский тянуть не стал: вошёл в просторное помещение, в котором располагались койки временных пациентов, в частности представляющих из себя спившихся алкоголиков или утративших сознание наркоманов. Компания хоть куда... Мечислав сразу отыскал Тимофея. Тот сидел на кровати к нему спиной и смотрел в окно, за которым разворачивалась ночная буря — ветер поднялся, завыл, забарабанили по стеклу крупные капли дождя.       Мич добрёл до Дроздова и, остановившись сбоку, непроизвольно громко втянул воздух носом, когда вниманием затронул его профиль. Тимофей нервно дёрнулся и вперил в ответ слишком распахнутый, слишком испуганный взгляд, от которого внутри Островского всё сжалось. Ему стало так жутко и так горько одновременно.       — Блядь... — обронил, шаря вниманием по его лицу. — Ебать... — Медленно подобрался ближе и встал напротив, изучая многочисленные порезы на лице, рассыпанные по коже синяки, лопнувшие кровавые капилляры в глазах и чёртову вырезанную надпись на щеке. Но больший ужас у него вызвали рванные уголки разбитых губ. Чем детальнее он его рассматривал, тем сильнее разгоралось в груди пламя ненависти.       — Кто? — прошептал не своим голосом.       Тимофей опустил голову, пальцами крепко сжав коленки.       Мич задышал отрывисто, сдавленные кулаки у него захрустели.       — Кто? — повторил.       Вся та негативная энергия, что клубилась в нём, поднималась тошнотой к глотке.       — Твои?       Дроздов, продолжая избегать зрительного контакта, слабо мотнул головой. Мечислав заметил, как затряслись его плечи, и вмиг сам ослаб. Взгляд прояснился, с лица сползла мрачная тень.       А Тимофей дрожал, с застывшими слезами в глазах. Он показался Островскому не просто раздавленным. Он был буквально умертвлён.       Собрав остатки самообладания, Мич отмёл эмоции в сторону и произнёс мягко:       — Пойдём домой.