Глава 50
26 сентября 2025 г., 16:49
Смотри, что там, внутри
Сон не шёл. Ева всегда плохо спала на новом месте, к тому же её не отпускали беспокойные мысли. Юра и Феврония отрубились практически сразу, как только легли, а Романова всё глядела в потолок, молча изнывая от того количества мусора, которым забилась голова. Помимо тревоги её мучила слабость. И сердце тяжестью давило в груди, билось необычно, медленно, с вибрацией. Ева пыталась дышать глубже, но состоянию это не помогло, наоборот, комната перед глазами зарастала тёмными пятнами и раскачивалась, вызывая тошноту. Когда за окном рассвело, девушка повернулась лицом к стене. Лучше притворится спящей — выиграет больше времени, чтобы собраться, настроиться на новый день и быть общительной, весёлой. Первой проснулась Феврония и, перебравшись через Юру, тихонечко вышла из комнаты. Жуков забурчал минут через десять, повозился под одеялом, затем сел, с закрытыми глазами раскачиваясь назад-вперёд, и ещё немного посопел, после чего выбрался из кровати и тоже направился в коридор. Ева прикрыла веки. Может, подремлет хотя бы полчасика? Но только она начала проваливаться, как в комнату вернулись ребята и, судя по шуршанию, что-то искали в шкафу, потом переоделись и снова вышли. Романова расслышала голоса на улице и повернулась к столику у кровати, с которого подобрала телефон. Время — девять утра. Неужели все уже встали? Неожиданно, учитывая продолжительность ночных посиделок. Ева без сил приподнялась на руках — они ответили дрожью, собственно, как и всё тело, стоило ей занять сидячее положение. Ничего хорошего это не сулило. Судя по всему, слабость достигла пика. Обычно в такие периоды голодания Ева старалась не вылезать из постели, но тут она не могла позволить себе подобного. Сегодня ей надо быть поживее, иначе… Выдохнула и провела ледяными ладонями по лицу. Какое-то время не меняла положения, а когда вновь проверила телефон, на часах было уже десять. Она и не заметила, как пролетел целый час — это тоже было нормально для такого состояния. С трудом поднялась с кровати. Комната качнулась, пришлось развести руки в стороны, чтобы вернуть себе равновесие. Постояла немного, привыкала, а затем накинула толстовку и вышла из комнаты, прислушиваясь к тишине, царящей в доме. Все на улице? Или где? Доплелась до лестницы и, сглотнув, крепко ухватилась за перила, приступив к спуску. Конечно, голова закружилась вновь, конечно, перед глазами заплясали пятна. Ева остановилась на полпути, коснулась пальцами лба и стала ждать, когда станет легче. Казалось, зрение двоится… Под локоть придержали. Романова медленно повернула голову, вскинув взгляд на Тимофея, который тоже только что встал, был заспанным, с взъерошенной светлой шевелюрой и лёгким румянцем на щеках. «Милый», — подумала Ева и улыбнулась ему. Дроздов, продолжая смотреть на неё с объяснимым подозрением, улыбнулся краем губ. — Привет, — прошептал. Это было первое, что он сказал с момента возвращения. — Привет, — Романова искренне обрадовалась тому, что его молчание прервалось. — Чё делаешь? — сощурился, окинув её взглядом, и схватил покрепче, словно думал, что она не может самостоятельно удержаться на ногах. — Ищу всех, — отшутилась и продолжила спускаться под присмотром парня, который отпустил её только внизу — и они вместе умылись, после чего направились на крыльцо. Там на ступеньках сидел сонный Тёма с кружкой кофе и с завистью наблюдал за остальными. Ева остановилась позади него, в то время как Тим направился к друзьям. — А что происходит? — Протёрла глаза. — Ты не поверишь… — Мужчина отхлебнул горячий напиток. Боря руководил утренней тренировкой. Сильно взмокшие краснощёкие ребята тяжело дышали, пока по очереди подтягивались на турнике. Пять раз — и смена. Романова улыбнулась, наблюдая за тем, как Боря помогает Февронии сделать хотя бы два раза, после чего девушка энергично отпрыгивает, освобождая место следующему. Тимофей присоединился запоздало, о чём ему в мучениях сообщила Дана, рухнув на землю. — Чего они вдруг? — Они только что с пробежки. — Тёма бурчал под нос, кутаясь в кофту. — Бухали вчера, а сегодня… Молодость, блин. — Оглянулся на неё. — А ты лучше воздержись, а то рассыплешься. Романова смутилась и неловко затопталась на месте. Артём подвинулся, приглашая её сесть, что она сделала и вместе с ним принялась наблюдать за чужим страданием. Когда пришло время отжиматься, Феврония по указке Бори стала командовать. Юра сдался первым, за ним — Дана. Дольше всех продержался, ожидаемо, Сергеев. — Тебе некомфортно? Ева отвлеклась. — Что? Артём внимательно на неё смотрел, отчего она вновь почувствовала себя неуютно. — Если не хочешь оставаться, я могу отвезти обратно, — поставил в известность. Девушка отвела взгляд, в первый момент всерьёз задумавшись над предложением, но в итоге решила себя пересилить. — Всё нормально. — Улыбнулась. — Окей. — Тёма ей само собой не поверил. — Закончили? — обратился ребятам, которые, будучи в разных консистенциях, доковыляли до дома. Несмотря на выматывающие упражнения, стоило отметить, что бодрость прибавилась. — А мы пойдём в место силы? — Юра остановился у крыльца. — Можем все собраться. — Мечислав, дыша с перебоями, массировал грудь. — Но я бы перенёс на завтра… — Да, отксинуть надо. — Откиснуть? — Тёма хмыкнул. — Вы только что навернули пять кругов. — Завидно? — Ещё как. Я не пил, но мне что-то херово. — Мужчина с кряхтением поднялся и отправился в дом. За ним — Тимофей, Мич и Боря, а Юра рухнул на пол, пытаясь перевести дух. — Выспалась? — Ага. — Солгала Ева и окинула оставшихся взглядом. — Вы потные. — Ты вообще видела, что тут творилось? — прыснул Жуков. — Боря любит заставлять других страдать. — Дана пыталась подавить кашель — надышалась холодным воздухом. — А мне зашло. — Успенскую всё устраивало. Особенно ей понравилось командовать другими. — Всё. — Волкова подтолкнула её к ступенькам. — Гоу первыми в душ. — Вместе? — Девушка изогнула брови. — Стесняешься? — Опять будешь лапать меня за грудь! Юра вперил взгляд в подругу. — Она лапает твою грудь? «Нет», — отозвались Дана с Февронией, после чего последняя прошмыгнула в дом с криком: — Я первая! — Ну ла-а-адно. — Волкова поплелась следом. Ушли, оставив Юру с Евой глупо хлопать ресницами. — Мне боязно за неё… — Жуков лёг обратно, накрыв изгибом локтя глаза. Романова с улыбкой осмотрела участок. — Тихо так. — Кайф, — прошептал Юра. Девушка перевела на него взгляд и, вспомнив о вчерашней беседе с Успенской, решила попробовать поговорить о важном: — Ты врёшь нам. Февронию это обижает. — Ты тоже врёшь, — непринуждённо отозвался Жуков, чем заставил Еву заморгать и отвернуться. После душа большинство бойцов предпочли поваляться. То ли усталость их настигла, то ли похмелье, то ли такое влияние оказывал свежий воздух. Наступила неестественная для этой компании тишина, никто не суетился, не носился, не разговаривал, потому Мечислав с большим удовольствием взял на себя роль родителя и спустился на кухню, чтобы приготовить завтрак. Там он застал Тёму, который наливал себе вторую кружку кофе. — Ну? — Парень на всякий случай перешёл на шёпот. Артём, отхлебнув горького напитка, пожал плечами. — Я ей предложил, она отказалась. Мич отчего-то обронил вздох. — Ты зря так печёшься. — Тёма пропустил смешок. — Это же Ева. — Просто ощущение такое, будто ей не хочется здесь быть. Вдруг она себя заставляет? — Ты оглох? Я предложил. Она отказалась. Всё. — Мужчина подхватил свободной рукой ноутбук со стола. — Пойду поработаю. — Подошёл к двери, которую внезапно распахнул Юра, чуть не выбив из рук кружку кофе. — Упс, — хохотнуло Пугало. — Упс. — Тёма смерил его взглядом и вышел на крыльцо, чтобы занять своё царское место в удобном раскладном кресле. За Жуковым в кухню зашла Ева и, проникнувшись главенствующей в доме тишиной, аккуратно прикрыла дверь, дабы не создавать лишнего шума. Юра, зевая, потянулся к потолку руками, после чего резко схватил подругу за плечи и заглянул в глаза, чувственно вопросив: — Сделаешь мне горячие бутеры? Романова улыбнулась. — Давай. — Е-е-е-е. Пойду проверю Февронию. — Умчал в гостиную, оттуда к лестнице, на которой, судя по звуку, споткнулся. — Я в порядке! — И последовало шлёпанье пяток по деревянным ступенькам. Ева покачала головой и, опомнившись, медленно перевела взгляд на Мечислава. Тот замер между столом и тумбами, что-то рассматривал в телефоне. За ним в углу комнаты стоял холодильник, к которому девушке нужно было как-то пробраться. Она, осторожничая, хотела пройти за спиной парня, но тот, не отвлекаясь от мобильника, сделал шаг назад, чем перегородил ей дорогу. Ева растерянно поморгала и попробовала обойти его спереди, но теперь Островский шагнул вперёд, вновь встав у неё на пути. Тогда она снова двинулась назад. И он назад. Она вперёд. И он вперёд. Остановилась и, склонив голову к плечу, с мягкой, немного сонной улыбкой посмотрела на него. Парень ещё пару секунд игнорировал внимание, а после, как ни в чём не бывало, повернулся к ней, поинтересовавшись: — Чё суетишься? — Мгновение ему удавалось удерживать на лице беспечность, но затем улыбка всё-таки прорвалась наружу. Ему пришлось сдавить губы, чтобы не выдать своего веселья. Романова собралась с мыслями: — Решил посмеяться надо мной? Мич хмыкнул, хмурясь. — Вообще-то я так флиртую. — Убрал телефон в задний карман. Ева, прикрыв веки, опустила голову, стесняясь тех эмоций, что ей не удавалось взять под контроль. — Буду знать, — смущённо прошептала и юркнула в пространство между Мичем и кухонной тумбой, наконец, добравшись до холодильника. Открыла — румяные щёки лизнул прохладный воздух — и принялась изучать полки. — А где?.. — запнулась и застыла всем существом. — М? — Мечислав встал за спиной, одной рукой взявшись за дверцу, второй опёрся на угол холодильника и наклонился, выглядывая из-за её плеча. У девушки что-то внутри заскреблось, замельтешил взгляд. — Сыр, — еле молвила. Он не прикасался к ней, но она будто бы могла ощущать его физически. Как тогда, в актовом зале. — А там нет? — Островский подался ниже, рассматривая верхнюю полку. Ева по привычке наклонила голову, ссутулила плечи, чтобы увеличить расстояние. — Нет. — Сглотнула. — А ниже? — Его взгляд сместился на её затылок. Романова проверила центральную полку. — Нет. — А в ящике? Девушка нерешительно опустилась на корточки, выдвинула ящик и перебрала пакеты с овощами, ощущая на себе чужое внимание, от которого загорели уши. — Его здесь нет, — заключила. — Конечно, он же на столе. Ева медленно обработала услышанное, медленно подняла голову и увидела на лице Мечислава довольную улыбку, из-за которой невольно закатила глаза (скрыв за возмущением истинные чувства) и встала, выдохнув ему в подбородок: — Флирт? — Не, просто прикалываюсь. Ева прищурилась, смерив его непонятным взглядом, и кивнула на стол. — Ну… я могу? — Конечно. — Парень отступил, сцепив руки за спиной. Намеренно, потому что переживал, что его желание физического контакта одержит верх, а он пока не мог рассудить, что и в каком виде было ему дозволено. Романова закрыла холодильник и подошла к столу, на котором отыскала всё необходимое для приготовления горячих бутербродов. — У тебя хорошее настроение, — отметила, сняв с крючка доску для резки. Мечислав, стоя позади, прижался поясницей к тумбе. — Нагулялся, наелся, напился, наобщался, выспался. — Здорово. Он, глядя ей в затылок, предложил: — Может, всем приготовим? — Давай. — Отчего-то смущение не проходило. Ева продолжала страдать от ускоренного сердцебиения и жара на щеках. — Можно ещё яичницу сделать. — Мич продолжал накидывать идеи. — И сверху на бутеры положить. — Можно, — робко отзывалась она. — Огурцы, помидоры добавить. — Ага. — И колбасу. — Ну да. — И целоваться можно. — Да, можно. Перестала нарезать хлеб, вскинув до смешного равнодушный взгляд на окна перед собой, и оглянулась на Островского, который смотрел на неё с той же беспечностью. — М? — Приподнял брови. Романова сощурилась. — Прикалываешься? — Щупаю почву. Он явно с ней играл, и, удивительно, девушка это поняла, что уже было достаточно серьёзным прогрессом. Ева парочку раз моргнула, сохранив на лице естественную безэмоциональность, от которой Мич почувствовал себя неуютно и даже успел пожалеть о своём поведении, но тут Романова отвернулась и произнесла отстранённо: — Почему только почву? — На самом деле, она не совсем понимала, как играть в эту игру, но посчитала верным попробовать, ведь её главная задача на сегодня — быть нормальной. Мич шире распахнул глаза, не веря: — Ты что флиртуешь? Ева бросила на него прежний безразличный взгляд: — Прикалываюсь. Островский одарил её затылок натянутой улыбкой, но после его лицо обрело серьёзные, даже в чём-то обеспокоенные нотки. Внимание спустилось к открытой шее (она собрала волосы в гульку) — тонкая, прямая, кожа белоснежная. Плечи узкие, немного направленные вперёд, как и голова, отчего у самого ворота выступал позвонок. Бесформенная футболка вовсе не скрывала её худобу, а лишь подчёркивала. Стало как-то некомфортно в груди, будто лёгкие увеличились, а тело сжалось, оказывая давление на сердце. Возникшее, казалось бы, из неоткуда волнение заставило парня дёргать коленкой и покусывать щёку с внутренней стороны. Продолжал изучать, как будто впервые её видел, и, к сожалению, пришлось признаться в очевидном — её голод влиял на него не самым лучшим образом. Тревожно становилось, до паники страшно, словно вот-вот должна была произойти какая-то трагедия, которую он не может предотвратить, но обязан. С матерью ему постоянно приходилось подобное испытывать. Еву прибило к полу напряжение, вызванное повисшим молчанием. Она думала, что повеселит его или... Может, что-то не то сказала? Может, надо было улыбнуться? Может... Палец надавил между лопаток. Романова вздрогнула от неожиданности, но не обернулась, вновь замиранием реагируя на контакт. С неясными эмоциями Островский встал за спиной, всматриваясь в светлую ткань футболки, и медленно повёл костяшками вдоль позвоночника, ощущая каждый костный изгиб. У Евы на коже рассыпались мурашки. Она отчего-то не могла шевельнуться. Вперила взгляд в стол, чувствуя, как волоски на руках встали дыбом, как тело электризовалось, когда ладонь парня настигла поясницы, а дыхание согрело макушку. Стало так волнительно, что голова немного закружилась. И не только у неё. Мечислав напряжённо выслеживал её реакцию, ждал тревожного сигнала, чтобы понять, насколько близко она его способна подпустить. Что на данном этапе можно, а что — нельзя. Отчасти он осознавал, какие границы нарушать не стоит, но ему так хотелось к ней прикоснуться — и эту потребность было тяжело контролировать. Парень, сдавив губы, глядел на свою ладонь как на предателя, ведь спустя мгновение пальцы аккуратно задрали ткань и тронули мягкую кожу. На этот раз Ева не содрогнулась, но дыхание её совсем затихло, а глаза начали смотреть сквозь стол. Ловила и анализировала новые ощущения. Мич перескакивал вниманием с руки на её затылок и с той же осторожностью повёл пальцами выше, плывя по волнам позвоночника. Футболка поднималась следом, оголяя девичью спину, которую Островский изучал с жадностью. Наверное, другим подобное показалось бы смешным, ведь речь не про грудь или иные интересные части тела, но Ева — человек, который даже в жаркую погоду предпочитает носить закрытую одежду, поэтому лицезреть хоть какую-нибудь её часть — уже интимно. И да, гордиться здесь нечем, Мечислав это понимал, но он — не святоша и всё мирское ему не чуждо. Нечестно было бы лгать, что он её не хочет. Ладонь настигла лопаток и полностью покрыла собою кожу. Пора бы перестать, но не хотелось. Хотелось щупать, сжимать, интересно, какая она на вкус? А запах? А как она звучит в момент близости? Как ведёт себя? Замирает? Терпит? Или всё-таки получает удовольствие? Что она вообще чувствует, когда я прикасаюсь? «Что он испытывает, видя такое тело?» — Ева сдавленно вдохнула, переживая стыд и дискомфорт. Она знала, что непривлекательна, знала, как выглядит это костлявое уродство. — Ты мне нравишься. Романова будто пробудилась от дурмана. Нахмурилась. — Но если продолжишь отказываться от еды, я не смогу с тобой быть. — С напряжённым видом Островский нервно сглотнул, решив по заветам Артёма честно заявить о своих переживаниях. — Я не хочу опять проходить через это говно. У Евы ком застрял в горле от осознания — он проводил параллель между ней и его матерью. Эта мысль погубила остатки самообладания, маска с лица спала, оно лишилось румянца, стало белым как снег. Через боль девушка справилась с удушьем и вынудила себя сначала оглянуться, затем полностью повернуться к парню, ладонь которого сместилась со спины на талию. Подняла глаза и первым делом, конечно же, извинилась: — Прости. — Затем только перешла к признанию: — Я пытаюсь, но пока не получается. Мич вмиг стал серьёзным. — Что не получается? Ева не знала, как придать чувствам словесную форму, поэтому вынесла наружу в том виде, в каком они её терзали: — Я плохая и мне нельзя себя кормить, я не достойна и не имею право быть счастливой, здоровой, живой, я должна исчезнуть, быть незаметной, тогда я в безопасности. — Её дыхание ускорялось, голос стал хриплым, а взгляд тем самым — безумным, отсутствующим. — Я ненавижу себя. И ты меня ненавидишь. И все вокруг меня ненавидят. Все меня терпят. — Выплёвывала слова. — Я неправильная, гадкая, грязная, шлюха... — Ева, — Островский резко её прервал. Романова вновь вернулась в явь и снова на него посмотрела, уже с большей осознанностью и ужасом, застав на лице непонимание, смешанное с беспокойством. Держал он её за плечи, внимательно всматривался в глаза, словно пытался понять, насколько она в себе. — Прости. — Начала в панике озираться. — Я не то хотела сказать... Мечислав опять её прервал: — Ты можешь это показывать. У Романовой что-то неприятно кольнуло в груди, отчего она сморщилась. — Ты можешь проговаривать эти вещи, никто тебя не осудит. — Он пытался донести до неё простую истину. — Ты можешь быть такой, не держать в себе. Хочешь злиться — злись. Хочешь ругаться — ругайся. Хочешь накричать — накричи. Сломать — сломай. Ты это говно держишь в себе, оно тебя отравляет. А потом происходит вспышка, всё вырывается — и ты можешь себе навредить. — По правде говоря, прямо сейчас Еве хотелось нанести себе ножевые ранения. — Никто от тебя не отвернётся просто потому, что ты переживаешь яркие эмоции, даже негативные. Грязная? — Он нахмурился. — С хуяли ты грязная? Ева не заметила, как клапан действительно прорвало — и она выпалила: — Ты знаешь! — Они тебя домогались. — Он перешёл на шёпот. — Это они делали. Они использовали тебя в своих интересах. Девушка отвела блестящие от слёз глаза. — Это мать не защитила тебя. — Хватит... — Она провела ладонями по шее — под кожей возник сильный зуд. — Она должна была тебе поверить. Не говорить, что ты грязная, грешная и должна каяться, не переживать, девственница ты или нет, чиста или нет. Ева, это всё такая хуйня, не имеющая к тебе никакого отношения, какого хуя ты позволяешь этому говну к тебе липнуть? — Он сам начинал закипать, потому что не мог смириться с тем, какому влиянию она продолжала поддаваться. — Ты должна злиться на них. Не на себя. Ты... — Ты не всё знаешь... — Уже в слезах прошептала Романова, низко опустив голову и крепко сдавив шею пальцами. Островский умолк, но не отпустил её. — Я... — Она тихо всхлипывала. — Не всё сказала. — Сбросила его руки, чтобы отойти в сторону — ей надо было двигаться, чтобы справиться с зудом. Мечислав наблюдал за ней искоса и отчего-то начал готовить себя не к самым приятным откровениям. Ева металась от окна к холодильнику и с силой натирала плечи, явно находясь не в самом стабильном состоянии, что было неудивительно. Всё к этому шло. Продолжительный стресс, непрекращающаяся тревога, страх перед новыми чувствами, перед возможностью близости, которая требовала от неё открытости, и, конечно же, голод, бессонница, слабость. — Мне надо было себя уничтожить. — Бродила, покачиваясь. — Я знала, что я плохая. — Дышала быстро, поверхностно, в глазах читалась паника. — Все вокруг это подтверждали. Отец перестал со мной общаться и смотреть на меня, думаю, ему мать рассказала или он услышал сплетни. Все говорили мне, что это была я. Я будто чокнулась. Я не могла понять... — Хмурилась. — А что если я? Мне начало казаться, что это я. Все это говорили. Мич не встревал. Хотел дать ей возможность вывалить всё наружу. — Мне надо было... — Она делала паузы, во время которых беззвучно открывала рот. — Я просто знала, что я... — Снова посмотрела на парня, чувствуя, как рассудок канет в бездне отчаяния. — С Рустамом я... Надо отдать должное — ни единый мускул на лице Островского не дрогнул. Он только отошёл к тумбе, чтобы опереться на неё поясницей, и сложил на груди руки, прежде чем озвучить догадку: — Спала? Сейчас Ева казалась ему такой разбитой, что он предпочёл бы не продолжать разговор, но она кивнула — и он уже не мог свернуть назад. — Сколько тебе было? — Изо всех сил сохранял спокойный тон. — Тринадцать. — Романова перестала суетиться, приросла ногами к полу и крепко сжала себя в объятиях, смирившись с тем, что она должна во всём признаться. Тогда он поймёт, поймёт, как ошибался на её счёт. И всё между ними закончится. Пока не поздно. Тем самым укоренится её мнение о себе. Островский недолго смотрел в окно, затем вновь перевёл на неё взгляд. — Кто начал? — Он. — Он заставил тебя? — Практически, — ответила нерешительно. — Это как? Романова не могла смотреть ему в глаза и стыдливо отворачивалась. — Ну... — Она боялась произносить это вслух. — От боли мне будто стало легче. Было ощущение, словно я оказалась на своём месте. Вот оно — то, что я из себя представляю. То, что я заслуживаю. И пустота, которую я почувствовала после была очень приятной. Но потом всё началось снова. Снова воспалялся мозг. Снова становилось невозможно терпеть, даже усидеть на месте. Всё это изводило. Я пыталась себе вредить, но не достигала нужного эффекта. Мич начинал понемногу понимать, к чему всё шло. — И ты возвращалась к нему? — Не сама, но... если была ситуация, в которой всё могло повториться, то я будто неосознанно оставалась в ней. — И до каких пор? — Ему не хотелось знать, но он должен был. — До сих пор, — ответила еле слышно и кое-как заставила себя поднять глаза. Теперь на лице Мечислава можно было разглядеть значительные перемены. Он был... он явно не ожидал. Ева поняла — назад пути нет. Пусть знает, что она не стоит его времени. Парень откашлялся, позволив себе ещё какое-то время глядеть в окно, затем глубоко вдохнул и на выдохе спросил: — Когда в последний раз было? Ева больше не плакала, но глаза казались стеклянными, а состояние её — заторможенным. — В день, когда мы все познакомились, — вспомнила. Мич провёл расчёты в голове. — То есть... Уже три месяца между вами ничего не было? Она кивнула. — Окей... — прошептал, глядя под ноги. — Но всё-таки... — Покусал губу. — Ты это терпела, чтобы сделать себе хуже или ты хотела этого? — Сложно объяснить. — Ева сама не до конца осознавала, как так могло получиться. — Я как будто попала в зыбучие пески и не могла выбраться. Головой я понимала, что это ненормально, но... — Запнулась, справляясь с чувством тошноты от собственной открытости перед другим. — Он... — Ноготками принялась срывать ранку на запястье. — Он делал мне больно. А я хотела себя наказать. — Дурной, болезненный жар охватил тело, когда она насильно произнесла: — И в какой-то момент я словно впала в зависимость. Островский следил за выражением её лица. Ева закрывалась, погружалась в себя, значит, события для неё были всё-таки травмирующими. Или же ей просто стыдно. — Тебе нужно было испытывать боль, чтобы снять напряжение. — Он понял. — Да. — Окей, — тихо повторил, вытирая влажные ладони о штаны. — Только с ним? Романова не поднимала глаза. — Однажды он привёл своего брата. Парень забарабанил пальцами по бедру, чувствуя, как нечто нехорошее накрывает его рассудок, а лишаться осознанности ему бы сейчас не хотелось. — И они... — Он не мог выговорить. — Вместе? Кивнула. — Одновременно? — Ему не стоило уточнять, просто он не мог поверить. Всё это... Всё это не укладывалось в его голове. Какой ещё пиздец происходил в её жизни? О чём ещё она умалчивала? Ева вновь сжала себя в объятиях, и теперь настала очередь Островского бродить из угла в угол. — Тебе нравился сам секс? — он всё пытался понять, с чем имеет дело. — Нет, — проговорила как робот. Обращалась в статую. — Дело было только в боли? Или всё-таки ты испытывала удовольствие? — Только в боли. Парень остановился, уперев руки в бока, и посмотрел на Романову совершенно иначе. Ощущение у него возникло, словно только сейчас, спустя три месяца, он впервые в действительности познакомился с ней. Нет, это всё ещё была она, просто теперь её личность стала объёмнее и в разы сложнее. Ева нашла в себе силы ответить на его взгляд и слабо улыбнулась. — Ты так смотришь... Что теперь обо мне думаешь? — Она словно посмеивалась. — Милая? Хрупкая? Ангел? Да, он думал о том, как ошибался на её счёт, потому что на деле всё оказалось куда тяжелее. А ещё подтвердилось его предположение: в сущности, никто не знал Еву. Ни её семья. Ни близкие друзья. Раздался топот. Романова заметно напряглась, когда в кухню вбежал Жуков. — Боря сказал, в гостевом доме пианино есть. — Вперил взгляд в затылок Мечислава, а тот медленно, нехотя оглянулся. Повисло молчание. Юра растерялся: — А вы... чё такие? Островскому пришлось отвечать, дабы не привлекать лишнего внимания к их личным делам: — Оно сломано. Ключи на крючке, где куртки. Жуков сощурился, взглядом обещая хорошенько наподдать Мичу, если он удумал обижать его подругу, после чего схватил ключи и умчал на улицу. Снова стало тихо. Ева плохо осознавала, что только что произошло между ними и о чём был разговор — психика во избежание стресса погружала её в состояние оторванности от мира и от своего тела. — Твоё детское пианино? — Она поинтересовалась будничным тоном, словно ничего между ними не произошло. — Мамино. — Островский вздохнул и подошёл к столу, чтобы взяться за приготовление завтрака. Ева смотрела ему под ноги, пытаясь не оторваться от пола, не вылететь из тела, не стать призраком, но не была уверена, что способна справиться с последствиями своего признания. Наверное, ему тоже понравился лишь образ. Но теперь он знает, что я за чёрт. — Давай отложим этот разговор. Мысли Романовой прервались, она направила на парня потерянный взгляд. — Что? Разве... разве это не всё? Разве это не конец? Разве... Разве этого не достаточно, чтобы перечеркнуть всё? Она хорошо усвоила один из уроков — пока ты удобная, тебя любят. Как только она допускала ошибку, родители от неё отворачивались. Один прокол перечёркивал всё хорошее отношение и стирал из памяти все её достоинства. Она становилась плохой. И чтобы не лишаться любви, должна была всегда быть комфортной. Ничего среднего. Только чёрное и белое. — Отложим. — Мечислав нарезал хлеб и приступил к сыру. — Мне нужно подумать. То есть... это как? Думать? Зачем? Он хочет... что? Обсуждать? Зачем, если она — плохая? У неё мозг вскипел. Одна из выученных установок пошатнулась, но на лице всё равно возникла грустная улыбка. — Я уже знаю, что ты думаешь. — Нет. — Островский произнёс довольно жёстко и бросил на неё хмурый взгляд. — Не знаешь.
