Глава 51
3 октября 2025 г., 17:31
Маленькая смерть
После горячего душа тело Тимофея вновь обмякло: появилась слабость в мышцах, ноги стали ватные, руки немного тряслись. Он не так давно поднялся и был готов вновь свалиться в постель, но пока старался держаться и не демонстрировать своего состояния. Устал, что все носились с ним как с младенцем, и не хотел давать лишнего повода, правда, Боря всё равно отметил его медлительность. — Хочешь поспать? — Сергеев сидел на кровати, держа у лица телефон. — Нет. — Дроздов, шаркая и сутулясь, сел на край, проведя ладонями по лицу. Боря косился ему в затылок. — Бабушке позвонил? Тим кивнул: — Надо будет заехать. — Они не знают, где она живёт? — Нет. — Хорошо. — Сергеев вернулся к переписке, а у Дроздова что-то неприятно скрутилось в животе от упоминания ребят. Он упёр пустой взгляд в стену и принялся хрустеть пальцами, раздумывать о случившемся, но добраться до своих чувств, запрятанных где-то глубоко внутри, ему по-прежнему не удавалось. Вроде он сделал выбор, но головой как будто не до конца это осознавал. Нельзя просто взять и пропасть, ничего не объяснив, а потом постоянно избегать возможной встречи, которая рано или поздно произойдёт. Всё-таки они были друзьями, семьёй. Тимофей чувствовал себя обязанным сообщить прямо о своём решении разорвать отношения. Не бежать от ответственности, а принять её. Ну и возможные последствия. В комнату завернул Мечислав с безразличной миной и заявлением: — Завтрак внизу. — Рухнул на кровать у стены и, подхватив теннисный мяч, принялся подбрасывать его в потолок. Тим с Борей обменялись взглядами. — Ты чего? — Сергеев отложил телефон. — Ничего. — Островский проявлял чересчур ярое равнодушие. — Не говорил с Юрой? — переключил внимание, но не смотрел на Дроздова, продолжая играться с мячом. Тимофей по понятным причинам испытал напряжение и, отвернувшись, начал массировать шею. Боря попытался настроить его на лучшее: — Он не злится. — Да? — Тим прыснул с некоторой агрессией. — Реально? — Реально, — ответил Мечислав. — Его поведение сейчас с тобой не связано. Тёма говорит, его переклинило. — Конечно, я же его отхуярил. — Тёма сказал, не с этим связано, — как робот, повторил Островский. Сергеев встрял: — Извинись. — И хлопнул парню ладонью между лопаток. Дроздов сморщился, оглянувшись на него с недовольным лицом, на что Боря ему сказал: — Для бодрости духа. — Кивнул на распахнутую дверь. — Вперёд. Через «не могу» пришлось подняться. В чём-то друзья были правы, он это понимал, просто не был уверен, что сейчас подходящее время. Чего скрывать — ему нравилось игнорировать Жукова. Помогало избегать множества нежелательных мыслей. И было бы здорово, если бы так оно продолжалось, но Мич с Борей придерживались иного мнения, а противиться им Дроздов не мог, особенно в таком состоянии. На пороге в него влетела Дана, по привычке крепко заобнимала, подёргала из стороны в сторону (Тимофей в процессе со смирением смотрел перед собой), после чего вбежала в комнату, а парень, вздохнув, отправился дальше, правда, намеренно неторопливо. Волкова подхватила кофту со стула и, натягивая её, обратила внимание на Борю, который, глядя в телефон, больно занятно ухмыльнулся. — Любовные письма строчишь? — Дана была бы не Даной, если бы не подстебнула. А Сергеев не был бы собой, если бы не нагрубил: — Отъебись. — Опа! — Девушка запрыгнула к нему на кровать, повалившись на живот, и попыталась отобрать телефон. — Засмущался! — Взвизгнула, наполнив комнату смехом, стоило Сергееву забраться ей под футболку и начать щипать кожу. Островский даже глазом не повёл, продолжая пребывать в своих мыслях и бесцельно подкидывать мяч. В комнату заглянула Феврония, немного понаблюдала за борьбой и робко напомнила о себе: — Мы идём? — Гоу. — Дана тут же вырвалась из рук Бори, взяла рюкзак и заодно захватила с крючка куртку Сергеева. — Эй! — крикнул он ей вдогонку. — Прости, милый, нам нужно на чём-то сидеть, — лыбясь, заявила Волкова. — Эй! — только и мог повторить Боря. Обе девушки рассмеялись и ускользнули за порог. Сергеев со вздохом вернулся к переписке, правда, взгляд сам сместился на Мича. Какое-то время он наблюдал за ним, пытаясь разобраться в его настроении. Утром был весёлый. Что успело произойти? — Что у вас случилось? — Прижался спиной к стене, вновь отложив телефон в сторону. — У кого? Боря закатил глаза. — Я уже усёк, в каких случаях ты становишься нервным придурком. Чё Ева опять выкинула? Мечислав, поймав мячик, продолжил пялиться в потолок. Боря терпеливо ждал. — Это личное. — Островский вновь подкинул мяч. Сергеев хмыкнул: — Но поправимое? — Мы не ссорились. — Мич сдался — и в тоне можно было расслышать сердитые нотки. — Просто мне нужно обдумать новые вводные. — Она полна сюрпризов? — Конечно, это же Ева. Не то, чтобы Боря был сплетницей, но определённый интерес всё же имел, ведь речь про первую — без шуток — первую вполне серьёзную попытку Мечислава в отношениях и про Еву, к которой он питал необычные чувства. — Неприятный сюрприз? — аккуратно уточнил. Островский вздохнул. Ему хотелось бы с кем-то обсудить, но это было бы неправильно. — Не могу сказать. Это её личное. — Лады. — Сергеев решил оставить его в покое. — Крепись, братан. — Взял телефон, но вскрыть переписку не успел. Мич поймал мяч и повернул к нему голову. — Батя в курсе, что ты уехал? — Да, — беспечно отозвался, что Островского удивило. Обычно, когда речь заходила о семье, Боря машинально закрывался. — И как? — Планировал меня на сборы отправить. — Взбесился? — Постарел. Мечислав поморгал, хмуря брови. — Что? Сергеев сам не понял, почему сказал именно это, и с задумчивым видом констатировал: — Он старый. — Бросил на друга короткий взгляд, после чего снова уткнулся в экран. Внутри гостевого домика было вполне уютно: в одной комнате Юра обнаружил диван с пианино и шкафом, в другой поместилась только кровать. Парень, совершив мини-обход, уселся на мягкую банкетку и приступил к игре. Пианино оказалось расстроенным, но её звучание всё равно ему понравилось. Жуков ни дня не мог прожить без музыки, поэтому даже такое откровенное завывание вызывало внутри него трепет. Был бы котиком — замурчал бы от удовольствия. Он умел настолько сильно погружаться в игру, что не замечал ни времени, ни голода, ни иных потребностей. И, конечно, получал временное освобождение от гнетущих чувств, которые не думали оставлять его в покое. Почему-то ничего не проходило. Почему-то ему не становилось легче. Около получаса его пальцы безостановочно скакали по клавишам, и если в начале его лицо было расслабленным, то под конец оно переменилось. От напряжения руки отяжелели, ладони стали непослушными. Как только он продавил последнюю ноту, в голове лопнул воздушный шарик — и наружу рвануло всё содержимое, вызвав у парня временный паралич. Дыша тихо и глубоко, он старался перетерпеть момент как будто бы беспричинной злости. Когда немного попустило, он бездумно достал телефон из кармана и проверил уведомления. Рина писала. А ещё писал Кирилл. Постоянно. Иногда в день от него приходили десятки сообщений. Телефон завибрировал. Кирилл звонил. Жуков с сомнением глядел на экран и медленно поднёс палец к кнопке ответа, как вдруг все его ощущения обострились — и он, оглянувшись, вздрогнул всем телом. — Б-блин. — Невольно коснулся ладонью живота, потому что испытал неприятное покалывание, и нерешительно посмотрел на Тимофея, который хрен знает сколько времени проторчал на пороге, пока его не обнаружили. — Чё пугаешь. — Юра выключил вибрацию, уложив телефон экраном на колени, и снова повернулся к Дроздову, полагая, что тот явился ради чего-то, а не просто, чтобы вызвать у него раннюю седину. Ему было немного волнительно, ведь они не разговаривали всё это время, а в то, что Тимофей явится сам, Юра ни за что бы не поверил. Дроздов на него не смотрел. Голова была повёрнута в бок, взгляд исследовал обои на стене. — Чё делаешь. — спросил отстранённо и без интонации. — Эм... — Жуков легонько постучал костяшками по коленкам. — Сижу. Повисло молчание. Довольно некомфортное. Юра сам заскакал вниманием из стороны в сторону, испытывая потребность поскорее сбежать, но какое-то чувство, совсем зыбкое и неустойчивое, удерживало его на месте, пока куда более мощные эмоции рвали его плоть на куски. Терпел. Дроздов, нервно мазнув языком по нижней губе, сильнее отвернул голову и проговорил с тем же бесчувствием: — Извини. Юру отчего-то накрыло беспокойство, вызвавшее натянутую улыбку. — За что именно? — Ты знаешь, — резко ответил Тим. — Лучше по ебалу получить, чем… В общем… дэ. — Жукова напрягла не его грубость, а скорее то, что он сам испытывал — детскую радость, которая была совершенно неуместна из-за своей наивности. Юра вот-вот бы её продемонстрировал, вот только уголки губ медленно опустились в ответ на подозрение, которое было готово пустить корни в его сознании — и усугубить отравление. Тим на него не смотрел. Светлые чувства выветрились из головы, Жуков пристально глядел на парня, поддаваясь чёрту, который настиг его со спины, вцепившись в сердце и прошептав: — Мерзко тебе? — Чё? — Тимофей нахмурился, уставившись в пол. — Куда ты всё пялишь? — не своим голосом вопросил Юра. — Я здесь сижу. Не смотрит, потому что ему мерзко. Потому что я — мерзкий. Я неправильный. Повернулся к пианино. Только тогда Дроздов смог взглядом тронуть его профиль. — Я извинился, — прозвучало с давлением, на которое Юра, ожидаемо, отреагировал так же: — Круто. Нет. Никто из них не был готов к разговору. Тимофей не выдержал и прорычал: — Мудила. — После чего обернулся и встрял на пороге, так как за его спиной на террасе стояла Ева с кружкой чая и тарелкой. Смотрела так... поражённо. Дроздову вмиг стало стыдно, и он поспешил сбежать. Романова проводила его взглядом до дома, затем ещё немного потопталась на месте, раздумывая над произошедшим, и приняла решение окончательно разорвать связь со своими чувствами. Тогда у неё получится поддержать других. Другие были важнее, а она... Мотнула головой и, избегая саму себя, вошла в гостевой домик. Юра лениво нажимал на клавиши и заметил её присутствие не сразу, только когда она поставила тарелку с кружкой на полку шкафа. — Пасибо. Сыграем вместе? — Он ей широко улыбнулся. И Ева ему улыбнулась. Так они и продолжили врать друг другу, прекрасно о том зная. Тем временем Феврония с Даной отправились на поиски прекрасного, способного вызвать у них вдохновение. Подходящее место было найдено довольно быстро — они наткнулись на заброшенный участок со стареньким деревянным домом. Успенской понравились узоры на оконных рамах, так что девушки перебрались через низенький забор и уселись на Борину куртку, достав альбомы и карандаши. Именно во время рисования Дана вела себя неестественно тихо, ни о чём не болтала, впрочем, Феврония ей в том не уступала. Хоть они часто занимались этим вместе, но в процессе не ощущали присутствия друг друга. Только в этот раз кое-что мешало... Волкова снова и снова сбрасывала поступающие звонки, и в какой-то момент Успенская не выдержала: — Кто тебе названивает? — Лара. — Дана разозлилась и просто вырубила мобильник. А вот Феврония забеспокоилась: — Может, что-то срочное? — Вряд ли. — Волкова не хотела это обсуждать. Успенская к ней присмотрелась. — Странная ты последнее время. — Следишь за мной? — Девушка с улыбкой наклонилась к её плечу, чтобы вызвать привычное смущение, но Феврония осталась спокойной. Привыкла уже. — Ты сдавала анализы? Волкова, отстранившись, поставила подругу перед фактом: — Я уже не болею. А подруга ответила недовольным взглядом и нетипичным для себя ворчанием: — Дура. — Вернулась к рисованию, в то время как Дана, хоть и выводила что-то на бумаге, мысленно в моменте отсутствовала. Как бы она ни старалась избегать проблем, никуда они по воле её желания не исчезали. И, судя по всему, не исчезнут, ведь названивала ей не только Лара, но и тот самый врач из больницы. Неясно, как такое могло произойти, но в какой-то момент все уснули. Молодёжь, энергии которой Артём так завидовал, была обнаружена в кровати: Боря, Тимофей, Мечислав дремали. Когда с прогулки вернулись Дана с Февронией, первая уснула на диване в гостиной, вторая — на качелях в саду (Тёме пришлось накрыть её тремя пледами, чтобы она наверняка не простыла). В гостевом доме спали Юра с Евой. С потерянным видом Островский-старший вышел на террасу, почесал макушку и, прыснув, направился на кухню, чтобы заранее приготовить нормальный обед, а то его одолевали сомнения, что ребята запихнут в себя что-то помимо бутербродов. Потом сам поел, вернулся к работе и опомнился только ближе к трём часам. Ему пора было собираться в обратный путь, так что, пройдясь по своим владениям, он кое-как всех разбудил — и представители сонного царства собрались в гостиной, вялые, размякшие и явно еле сопротивляющиеся желанию вновь оказаться в постели. Много молчали и зевали. Ели тоже молча. Тёма даже начал беспокоиться, но то было излишним. Просто напряжение только сейчас отпустило — тело и разум перешли в другой режим. Собственно, ради этого они и были сосланы за город. — Тебе точно надо ехать? — Мечислав облокотился на дверцу машины, заглядывая в салон. Артём вставил ключ в зажигание и завёл мотор. — Да. — Подался к парню. — А то кто будет тебя содержать? Мич сощурился. — Смешно. Тёма ему улыбнулся. — Вы решите там, когда обратно соберётесь, и предупредите за день. — Окей. — Островский никак не мог подавить зевоту. Дядя резко указал на него пальцем и с угрозой прошептал: — Не дай бог... — Дом будет в сохранности. Тёма ещё секунду сверлил его взглядом, а затем уже беспечно обратился к остальным: — Покеда. Выстроившиеся у забора сонные ребята вяло помахали ему. Одна Феврония энергично подёргала ладошкой: — Пока-пока! Островский-старший снова одарил младшего вниманием и только после надавил на газ. Машина тронулась с места. Никто не уходил, пока она не пропала из виду. Что ж, вот детки и остались без взрослых. — Я так спать хочу, жесть... — Дана, навалившись на спину Тимофею, обняла его за шею. Бедняге пришлось тащить её в дом. — Старость, — как обычно поддержал Жуков, последовав за ними. — Да ну тя. Все вернулись на территорию. Кроме Евы. Девушка продолжала смотреть в другой конец улицы. Если бы уехала, всем было бы легче, так? Со вздохом перевела взгляд на реку и наткнулась на одинокую скамейку, что стояла на берегу под деревом. А вокруг — ни души. — Я начал сомневаться в своей юности. — Юра упал на диван, рядом плюхнулась Феврония. — Может, фильм посмотрим? — вынесла предположение. Мечислав на автомате свернул к комоду, на котором стоял телевизор, и, сев на пол, начал изучать Тёмину коллекцию дисков. — Тут дофига. — Можно я выберу? — Успенская загорелась. — Давай. — Мич лёг на спину, подложив одну ладонь под голову, а девушка опустилась сбоку и принялась перебирать нажитые DVD-сокровища. — Мне кажется, ей лучше, — обратилась к Жукову, который перевернулся на живот, чтобы видеть подругу. — М? — Еве. Она вчера была вся не своя, но сегодня вроде адаптировалась. — Ну да. Вроде. — Юра не был с ней согласен, но пускай Феврония думает о хорошем. Мич сначала открыл глаза, затем резко приподнялся на локтях, с хмурым видом осмотрев гостиную. — Где она? Речной воздух наполнил лёгкие и вскружил голову. Ветер играл с волосами, шелестел оставшейся на ветках сухой листвой. Романова, сложив руки и вытянув ноги, сидела на скамейке, наблюдая за сверкающей гладью воды, за раскачивающимися стеблями камышей, за стайками мелких головастиков. Бледное небо затянулось серыми облаками, пахло дождём, Ева даже смогла рассмотреть его вдали. Глубоко вдохнула: здесь было хорошо и спокойно — как раз то, что ей требовалось после столь эмоционального начала дня. Не хотелось себе в том признаваться, но даже хорошо, что она открылась. Теперь не было причин меняться и преодолевать трудности. Перемены её тревожили, и в большинстве случаев она их избегала из-за веры в неспособность что-либо исправить. Ей всегда казалось, что её жизнь ей не принадлежит и она ни на что не может повлиять. Когда за спиной раздались шаги, Ева испугалась и схватилась за край скамейки, а стоило Мечиславу встать напротив, девушка так и вовсе поникла, не испытав ни намёка на успокоение. Он смотрел сердито. А чего она ожидала? Теперь так будет всегда. — Что-то случилось? — спросила настороженно. Островский устал повторять: — Не ходи одна. На её лице возникла печальная улыбка: — Леший утащит? — Ей хотелось пошутить — она не осознавала своего желания вызвать у него иные эмоции. Но Мич остался серьёзным. — Если ты ёбнешься в обморок, нам по кустам тебя искать? — С чего вдруг мне… — Ты долгое время не ешь. Романова затараторила: — Я в порядке. Правда. — Ты обещала не пиздеть. Девушка не отвела взгляд. И он какое-то время не отводил, а потом отправился обратно домой. Она вновь осталась одна и, сцепив ладони в замок, запрокинула голову, чтобы следить за передвижением облаков. К чему это всё? Она уже знала — между ними всё кончено. Иных вариантов даже не рассматривала. Хорошо, что это произошло сейчас, до того, как они попробовали. Если бы она дала себе шанс, было бы гораздо больнее. Было бы? В таком случае, почему ей так тяжело на душе? И почему как никогда сильно хочется быть к нему поближе? В режиме сонной мухи прошёл остаток дня, но всех это даже устраивало. Ничего не хотелось делать, только валяться, смотреть фильмы и много есть. Лишь перед ужином они выбрались на короткую прогулку в надежде, что свежий воздух их взбодрит, но получилось наоборот — в сон теперь клонило ещё сильнее. — Будет смешно, если мы завтра не явимся на тусу по причине «хотим спать»? — Боря, зевая, прошёл мимо Мечислава, который положил Февронии в тарелку картошку с сосисками. — Да. Будет. — Протянул порцию. Успенская поблагодарила и направилась в гостиную, где они расселись, чтобы поесть и посмеяться над индийским сериалом, который Юра откопал, пока переключал каналы. — Дай мне три сосиски. — Жуков напряг руку, демонстрируя… отсутствие значительной мышечной массы. — Смари, какая бицуха. Мне нужно много есть, чтобы держать себя в форме. Островский, еле сдерживая улыбку, с умным видом покивал и положил ему порцию побольше, после чего потянулся за своей тарелкой, а когда повернулся обратно к плите, застал сбоку Еву. Девушка томить не стала и нерешительно протянула ему тарелку. Мечислав понял, что его заминка выглядит странно, и поторопился взять посуду, в которую положил немного еды. Он навалил бы целую кучу, только вот она всё равно много не съест. Если съест вообще. Это сомнение подтолкнуло его вновь посмотреть на Романову. Её это смутило. — Я буду есть, — прошептала. Неважно, что она попробует не для своего благополучия, а просто чтобы другим не досаждать. Главное, начнёт. — Окей. — Мич вручил ей тарелку. — Приятного. Ева хоть и поддалась привычным установкам, полагая, что отныне он относится к ней скверно, но всё равно продолжала анализировать его поведение, в надежде понять, насколько она ему неприятна. — Спасибо. — Шагнула от плиты, как вдруг комната качнулась. Опять? Нет… Только не сейчас. В помещении словно медленно снижалось освещение, а вместе с тем рассудок затягивало дымкой. Ева побелела, нахмурилась и шатко ступила к столу, осторожно дрожащими руками протянув к нему тарелку, и как только её дно коснулось поверхности, свет выключили, а тело утратило последние силы на хриплый вдох. Ослабла и упала на пол неожиданно громко, как если бы весила куда больше сорока пяти килограммов, но ничего удивительного — это её тяжёлый дух вернулся в физическую оболочку. У Мечислава в руках тарелка дёрнулась, он обернулся, вперив в Романову взгляд. — Блядь! — Со звоном бросил посуду в раковину и опустился на колено, подхватив Еву за плечо в тот момент, когда она, содрогаясь, еле приподнялась на руках. — Чё у вас? — Юра примчался на шум и, застав такую картину, кинулся на подмогу. — Что такое? Упала? Опять? — В смысле опять? — сквозь зубы прорычал Островский. — Ну… — Жуков с сомнением глянул на него. Он обещал Еве никому не рассказывать. — Утром, в гостевом она того... этого. — Серьёзно, блядь? Его гнев Жуков принял со смирением и попытался с Романовой поговорить: — Тошнит? Ева шумно дышала, глубоко и размеренно. Комната продолжала раскачиваться, и стоило Мичу ослабить хватку, как девушку клонило в сторону. — Всё нормально, — произнесла с хрипом. — Ты должен был сказать! — взбесился Мечислав. Юра молча проглотил обвинение, потому что был с ним согласен. На громкий голос пришли остальные. — Может, ей прилечь? — Дана не была уверена, как лучше поступить. — А если ей нужна медицинская помощь? — Боря высказал витающую в воздухе тревогу. — Всё нормально. — Романова уже могла рассмотреть свои руки. Зрение медленно восстанавливалось. Но чувство вины и стыда вновь сдавили грудь. — Хочешь прилечь? — Феврония подошла поближе. — Юр, давай отведём её наверх. Мич и тут не сдержался: — Чтобы она на лестнице ёбнулась? — Может, лучше в гостиной на диван? — Тим указал за спину. Юра, прекрасно зная Еву, всё-таки настоял на своём: — Я думаю, ей лучше одной побыть... На что Островский отреагировал с той же агрессией: — Пиздец типично. — Мич. — Сергеев взял на себя обязанность усмирить эту нервную псину. — Дай им разобраться. Мечислав вперил в него стеклянный взгляд. В подобных состояниях его карие глаза обретали тёмный, практически угольный оттенок. Боря спокойно повторил: — Оставь. Островский сжал челюсти и, встав, ушёл в другой конец комнаты, где прижался спиной к подоконнику и сцепил на груди руки. Взгляд вперил в пол, не желая наблюдать за этим цирком. Юра с Февронией помогли Еве подняться и повели на второй этаж. Романова, щупая лоб и веки, низко клонила голову, дабы скрыть от остальных лицо и полные слёз глаза. Ушли, а Боря, Дана и Тим повернулись обратно к кухне, чтобы одарить друга вниманием. Оно не умаляло гнев. Островский подхватил из раковины расколотую тарелку и бросил в ведро. Волкова предприняла попытку его расслабить: — Никто не умирает. Всё нормально. Успокойся. Они все знали, в каком случае Мечислав становился таким бешеным. Он промолчал и, игнорируя взгляды, вышел на улицу. Дана, у которой тоже были проблемы с гневом, закатила глаза и зашипела: — Опять он такой. Всё как всегда. Тимофей как человек, многое упустивший из-за своего отсутствия, пытался понять: — Дело в том, что она не ест? — Он влюблён в неё. — Чё? — Дроздов вылупился на подругу. Боря нехотя признал: — Тут комбо. — Вот именно. — Волкова вспылила. — Ему другие девушки нужны. Чё он выбирает вечно... — Дан. — Сергеев её одёрнул. Она, конечно, заткнулась, но осадок у всех остался. Ева сидела на кровати, крепко вцепившись в мягкий край, и по-прежнему старалась спрятать лицо от друзей, которые, застыв напротив, изучали её без доверия. Тихо было в комнате, оттого сбитое дыхание звучало чересчур громко, лишь усиливая неподдающийся анализу ужас, с которым Романова не имела понятия, как поступить. Она могла бы попытаться себе навредить ради успокоения, но ситуация не позволяла. Пришлось терпеть. — Воду принесу. — Феврония ступила к двери. — Всё нормально, — в который раз повторила Ева. Юра коснулся её лба. — Ты прям горишь. — И попросил Успенскую: — Спроси, есть ли градусник. — Не надо! — Романова неожиданно крикнула, отбросив его ладонь, и тут же замерла. Жуков, потирая запястье, отошёл от кровати, а Феврония встала на пороге, с волнением наблюдая за подругой. Они не были готовы к вспышке агрессии. Ева сама испугалась и, сглатывая, нервно глядела то на Успенскую, то на Юру. — Я просто устала. Простите. — Моргала, еле подавляя бурлящие под кожей эмоции. — Хочу побыть одна. Жуков с сомнением посмотрел на Февронию, та — на него. Навязать свою компанию они не могли, оставить её — тоже. — Поужинайте. — Девушка натянула вымученную улыбку. — Я прилягу. Юра снова глянул на Февронию. Она — в ответ. — Л-ладно. — Жуков кивнул, на мгновение опустив глаза к полу. Если бы она его не ударила, он бы настоял на своём, но, видимо, им и правда лучше позволить ей уединиться. Успенская с таким раскладом не согласилась, но вынуждено промолчала и, подгоняемая другом, вышла за порог. Юра тихо прикрыл дверь. Как только Романова осталась одна, она получила возможность унять стресс. И без того лишённая сил, девушка тратила энергию, нанося многочисленные удары по голове, лишь бы добиться эффекта опустошения. Боль, головокружение, ощущение потери связи с реальностью и телом настигли практически сразу. Увы, в момент эмоциональной переполненности, ей не хватало то ли зрелости, то ли понимания правильных, более здоровых методов самоупокоения, а если даже она о них знала, читала, пыталась практиковать — в моменте ничего не работало, в моменте не было места рассудительности и логике. Был бы нож, она бы… Уронив лицо в ладони, Ева наслаждалась горячей пульсацией, распространившейся по всему черепу. Стало хорошо. И спокойно. Медленно она отползла к стене и легла, свернувшись в позе эмбриона. Одеяло натянула до лба, руками обняла плечи и, сомкнув веки, затихла, быстро провалившись в поверхностный сон, во время которого могла расслышать шаги и чужое присутствие: Феврония принесла ей воды и сладкий чай, Жуков, несмотря на просьбу, проверял её каждые десять минут, Боря заглянул к ним перед сном и поинтересовался, подаёт ли Романова признаки жизни. Кажется, ей подвластно было ощущать течение времени — мучительно долгое, растянутое до невозможности. А ещё она чувствовала, как тело бросает то в жар, то в холод, как оно потеет, как покалывает каждый участок кожи, как ноют суставы, ломит кости, раскалывается голова. Рассыпалась. Разваливалась. Разлагалась. Умирала. Нет, правда. Дышать не… Влажные, тяжёлые веки вяло открылись. Ева не успела осознать себя, а её пальцы уже активно щупали ключицы, шею, подбородок, губы. Темнота навалилась на тело, вдавила в матрас. Сиплое дыхание нарушало тишину поздней ночи. Она не могла вдохнуть полной грудью. Горло словно сузилось, высохло, а кислород превратился в песок. В висках застучало давление, напряглись вены на лбу. Ни единой здравой мысли. Ни грамма осознанности. Только ужас. Романова приподнялась на руках. Футболка липла к коже, влажные волосы — к сверкающему от пота лицу. Неповоротливое, непослушное тело издавало хруст (то была лишь её больная галлюцинация). Ева еле добралась до края и, не имея возможности подняться, сползла на пол. Духота путала мысли. Содрогаясь от слабости, от физического и эмоционального истощения, Ева сидела на коленях, прижавшись спиной к кровати. Её затуманенный взгляд медленно исследовал погружённую в темноту комнату. Она начала осознавать, где находится, кто находится рядом, но это не помогало вырваться из бреда. Глаза поднялись к закрытому окну. Воздух. Нужен. Но... Я не должна никому мешать. Сдерживая болезненный стон, Романова ухватилась за матрас и кое-как встала, какое-то время не отходя от опоры. Тихо. Я должна быть тихой. Никому не мешай. После двух попыток смогла отпустить кровать и, шаркая, горбясь, медленно направилась к порогу, прислушиваясь к сопению Юры. Тихо. Меня нет. Отворила дверь. Замерла. Пауза в дыхании. Выждала, когда стены перестанут качаться с пугающей силой, когда ей удастся сделать вдох. Пауза в дыхании. Убедилась, что никто не проснулся, и открыла шире, шагнув в коридор. Закрыла. Прозвучал щелчок. Пауза в дыхании. Попробовала заглотнуть кислород. Сиплый вздох не добрался до лёгких. Грудная клетка их сдавливала, внутри что-то хрустело, сворачивалось. Попытка вдохнуть. Не вышло. Ева одной ладонью натирала шею, второй скользила по стене, вдоль которой двигалась в сторону окна. Пол под ногами был мягкий, крайне неустойчивый, девушка то и дело заваливалась, еле удерживая себя от падения. Добралась до окна. Влажными ладонями нащупала ручку и, морщась от удушья, попыталась её повернуть. Запястья захрустели. Напряглась, сжала веки и с мычанием надавила. Ручка поддалась. В коридор хлынул холодный воздух. Романова жадно вдохнула его, но он встрял в горле. Тогда она подалась вперёд, легла грудью на оконную раму. Волосы свисали вниз. Кровь застучала в висках. Дыхание по-прежнему было затруднено. От нехватки кислорода вновь начало темнеть в глазах. Ева, сдаваясь, осторожно опустилась на пол и вжалась в угол стены, подобрав к груди колени. Беззвучно двигала губами, щупала ключицы и всё больше погружалась в беспросветную черноту, вручая свой рассудок в лапы панического приступа. Я умру — и всё закончится? Видимо, не сегодня. Зевая и еле продирая глаза, по лестнице лениво поднимался Тимофей. После ужина он единственный, кто решился побыть в компании Мечислава, и их вечерние посиделки продлились часа три, не меньше. Благодаря рому с колой. Сушняк был ему обеспечен — и вот он вставал уже четвёртый раз, чтобы набрать стакан воды. До протрезвления было довольно далеко, так что Дроздов, пошатываясь, шёл у стены и нащупывал дверь их комнаты. Перед ним стояла одна задача — добраться до кровати без повреждений, а то они с Мичем уже заполучили пару синяков на руках и ногах, пока «ползли» от гостевого дома. Нащупал деревянную поверхность, следом ручку и расслабленно выдохнул, отворив дверь, как вдруг уловил хриплый кашель, заставивший его медленно повернуть голову, а затем всем телом вздрогнуть. — Бля... — вырвался шёпот, глаза на время закрылись. Он лбом приложился к дверной раме, чтобы перевести дух, а только после снова всмотрелся в угол. Зрение было нечётким, а мозг — в лёгком отрыве от реальности, но это не помешало ему довольно быстро смекнуть. — Ева? — спросил тихо после того, как прикрыл дверь. Девушка не отреагировала. Быть может, у него галлюцинации? В напряжении Тимофей всё-таки приблизился к Романовой. Она его не замечала. Вцепившись в шею, глядела в пол, удерживая веки полузакрытыми, и дышала сипло. Дроздов во второй раз ужаснулся — она что себя душит? Опустился напротив и предпринял попытку отодрать её ладони от шеи, но Ева начала сопротивляться, озираться в панике. Глаза ещё... никогда прежде Тимофей подобного за ней не наблюдал. Словно обезумела. — Так... — Он понятия не имел, что с этим делать. Вскочил на ноги, чуть не потерял равновесие, задев ногой стакан. Тот перевернулся со стуком, вызвавшем у Романовой испуганный вскрик. Но, что странно, еле слышный. Что-то явно препятствовало её дыханию и... Суетливые мысли неожиданно успокоились, Тим наклонил голову набок, изучая состояние девушки, и наконец понял — паническая атака. — Щас. — Направился к комнате, где спали Юра с Февронией, но у самой двери притормозил, шумно выдохнув. Да, было бы верно разбудить Жукова, но... Вновь с губ сорвался вздох. Тим неспешно обернулся, бросив взгляд в противоположную сторону. Мич же обозлится, если он ему не скажет, так? И, может, лучше ему заняться Евой, чем Юре? Островский множество раз выручал его во время приступов. Он точно знает, что делать. Дроздов мучился выбором ещё пару секунд, но в итоге пошёл в свою комнату, откуда чуть погодя вышел, споткнувшись о порог. Его за плечо ухватил Мич — и они оба вот-вот упали бы на пол. — Пиздец, чё так холодно? — шептал Островский, прикрывая дверь и всматриваясь в лицо друга. — Те плохо? — Он ничего не понял и изучал Тимофея на предмет каких-то осложнений (после избиения у него часто по ночам повышалось давление и шла кровь из носа). Дроздов, натирая лоб, вялым движением указал куда-то в сторону. Мич оглянулся на распахнутое окно, а потом опустил взгляд, заметив что-то у стены. И, честно говоря, испытал такую серьёзную усталость, что передать сложно. Шумно выдохнул, подняв глаза к потолку, чтобы временно не видеть Еву и дать себе возможность уравновесить внутреннее состояние. Тим к нему не лез, ждал. Повторный вздох слетел с его губ, голова вернулась в нормальное положение, и вялым шагом Островский направился к окну, чтобы закрыть его. Дроздов молча поплёлся следом. Оба встали напротив Романовой и уткнулись взглядами ей в макушку. Мгновение тишины сопровождалось её сбитым дыханием. Тим тронул вниманием профиль друга. Тот чисто внешне казался спокойным. — Иди. — Мич кивнул в сторону комнаты. — Точно? Снова кивок. Дроздов с сомнением потоптался на месте, но потом поднял стакан и отправился обратно, оглянувшись перед тем, как закрыть за собой дверь. Если бы Романова была в себе, она бы погибла под давлением давящего молчания. Мечислав смотрел на неё необычно: смесь из усталости, беспокойства, злости и само собой кое-чего более тёплого, глупо было бы это скрывать. — Ева, — произнёс, наблюдая за её попытками порвать себе шею. Она не отозвалась. Тогда Мич опустился на одно колено и попытался заглянуть ей в глаза, но смотрела она куда-то мимо, ему под ноги. Сопротивляясь алкогольному дурману, парень тронул её за локоть: — Что ты делаешь? Не отреагировала. Тогда он с силой её дёрнул. Романова продрогла от столь грубого воздействия и врезалась взглядом в его лицо. В огромных карамельных глазах клубился ужас. Маленькая вселенная была накрыта мраком. — Я ум-мираю. — Она, с трудом шевеля бледными губами, смотрела на него со знакомым сумасшествием. — Я умираю. Невольно он нахмурился. Злоба, которую было бы разумно сдерживать, проникла в кровь и воспалила не только рассудок, но и тело. Контролировать себя стало практически невозможно. Его травма активизировалась. Резко встав, парень качнулся, на мгновение утратив равновесие, хлопнул по стене ладонью, сдавил веки и задышал громче, натирая лицо. Ева испуганно вскинула голову в тот момент, когда Мич жёстко взял её под плечо и рванул наверх. Не издав ни звука, она вынужденно поднялась, но тут же её ноги подкосились. Рухнуть обратно ей не позволили — Островский обходился с ней с непривычной грубостью. Удерживая за плечи, он повёл её перед собой к лестнице, а если она начинала заваливаться, рывком возвращал в былое положение. Она плохо разбирала дорогу, оттого шагала мимо ступенек. Парню, страдающему от опьянения, пришлось следить не только за своим передвижением. С горем пополам они спустились на первый этаж. Еве хотелось сесть на пол, передохнуть, но Мечислав не позволил. Вывел её в прохладную кухню, развернул к раковине и, встав позади, включил воду. Романова только и могла, что громко хватать воздух ртом, пока парень ледяной водой умывал её лицо, шею, заливал за шиворот. Содрогаясь, Ева низко клонила голову, сдавливая веки, и кашляла, не в состоянии справиться с физическими ощущениями. Но её сознание довольно быстро вынырнуло на поверхность мутного озера. Изнывая от холода, Ева оторвала ладони от дна раковины и стала цепляться ими за запястья Островского. Пыталась щипать его, царапать, но как-то вяло, будто вовсе не желала сопротивляться. Когда Мечислав замер, он осознал, как сильно одной рукой сдавливает её шею, пока вторая свисает к струе воды. Романова, хрипя, стискивала его ладонь, но не пыталась её отодрать. Тяжёлая реальность навалилась сверху. Островский, бледнея, медленно отпустил шею и в состоянии полной моральной дезориентации коснулся её плеч. Несильно сжал. Ева, дыша так же сипло, ссутулилась, выключив воду, и оперлась на край раковины, чувствуя, как мыслительный процесс приходит в норму, как восстанавливается контроль над телом. И как дрожат его руки. Медленно она разогнулась — он носом уткнулся ей в макушку. Дыхание защекотало кожу. Глубокое, направленное на успокоение. Ева поняла — ему плохо. Она… Она его травмирует. Осторожно девушка начала поворачиваться, переставляя руки, затем одной схватилась за его локоть, потом сместила на его грудь, сжав футболку. Он оторвал от неё ладони, они парили над кожей. Словно боялся её коснуться. Смотрел вниз. Хмурился. Сдавливал зубы. Ева, справляясь со слабостью, разглядела на его лице страх, смешанный с омерзением. По отношению к самому себе. У Романовой дрогнули бледные губы. Аккуратно она коснулась пальцами его лица. Он только сильнее помрачнел. Скользнула к затылку. Надавила, заставляя его ниже наклониться. Он в первый момент не поддался, пытался запрокинуть голову, но Ева проявила удивительную настойчивость и принудила его сдаться. Мечислав коснулся носом её виска. Сдавливая челюсти, с тем же напряжением глядел в пол, пока глаза Романовой закрылись, а пальцы продолжали мягко сминать шею. Вслушивалась в его дыхание, впитывала кожей и постепенно растворялась в ощущениях, что одно за другим возникало в теле от столь близкого контакта. В голове запульсировало, стоило ему мазнуть своим лбом по её, шумно выдохнуть в щёку, кончиками пальцев дотронуться до локтей. Ева вновь столкнулась с необычным чувством, которое, как ей казалось, было для неё недоступно. Прилив жара медленно спустился от груди до живота, а оттуда направился ниже, заставляя её испытывать странные, но одновременно с тем приятные ощущения. Собственное дыхание участилось, пальцы с силой сжали его шею на затылке, с губ сорвался тихий полустон. Романова могла бы его испугаться, но не сейчас, когда ею овладевало желание. Будучи слишком увлечённой новыми телесными ощущениями, она не придавала значения якобы неестественному для себя поведению. «Грязь. Грех. Мерзость. Пошлость», — звучал где-то вдали голос матери. У Евы на устах мелькнула нервная улыбка — и она привстала на носки, давящим поцелуем накрыв губы Островского, который всё это время пытался вернуть контроль над эмоциями. Но стоило ей прильнуть, что-то внутри него окончательно надломилось. Тормоза были оборваны, злоба смешалась с нездоровой жаждой. Он резко схватил её, впился в губы. Неосторожно. Без нежности. Да и плевать ему было на нежность, на придуманное правило быть с ней аккуратным. Целовал с таким напором, что шея заболела, благо он продолжал сдавливать ту ладонями, иначе Ева не смогла бы удержать голову. Её выдохи сопровождались подобием мычания, что дурно влияло на его осознанность. Встал ближе, вжался. Большими пальцами надавливал на скулы, заставляя её шире открывать рот, в который без предварительных раздумий проникал языком. Наверное, он даже не смел представить, что будет так целовать её. Развратно. Жёстко. Кусая. Желая поглотить. Истощить. Вобрать в себя всё, без остатка. Она его достала. Но он её желал. Она его вымотала. Но он жаждал ею овладеть. Ему хотелось... Неожиданно Островский больно надавил пальцами на шею и отвёл её лицо от своего. Задыхаясь и пребывая где-то на границе ясности, межу болью и наслаждением, Ева смотрела на его губы, желая вновь податься к ним, но парень отстранился. Тогда она заметила, с каким вниманием он изучал её, с каким напряжением и, кажется, недовольством. Дыхание его отяжелело, взгляд стал сердитым, а в тоне слышались нотки холодности: — Мне захотелось тебя уничтожить. Романова непроизвольно обмякла, услышав это. Мич то подметил, как и возникшую туманность во взгляде, а ещё, возможно, ему показалось, но будто бы его угроза заставила её испытать удовольствие. Потому его напряжение усилилось. — Но это именно то, чего ты хочешь, правильно? — Вывернул наизнанку содержимое её больной души. — Я не стану закрывать твои ублюдские потребности. Будешь намеренно выводить меня, пойдёшь нахуй. Поняла? После недолгой заминки, во время которой Ева переживала приятную вибрацию в мышцах, она опустила взгляд и совершила короткий кивок. Тогда Мич, несмотря на взвинченность, вдруг засомневался в собственном ультиматуме: причины её стремления к самоуничтожению были ему вполне понятны. Но молчаливое согласие его встревожило. Всё равно, что сказать наркоману больше не употреблять. Что она там решила в своей башке? Что значит этот кивок? Он её оттолкнёт — и она вновь вступит в зыбучие пески или вовсе потонет в них, если Рустам вернётся. А Мечислав был убеждён — этот упырь совсем скоро придёт за ней, как-никак, уже три месяца прошло. Что-то ему подсказывало, что Рустам был так же болен Евой, как она — больна желанием себя убить. — Давай обсудим. Потом. — Через силу унял злость и отпустил растерянную Романову. Она, моргая, пыталась наладить с ним зрительный контакт, но парень отвернулся и отошёл в сторону. — Сядь. — Кивнул на стол. Ева, заметавшись внутри, послушно выполнила указание и опустилась на стул, переплетя ладони в замок. Сидела неподвижно, дышала тихо, пока Мич открывал верхние шкафы в поисках каши. Нашёл одну упаковку и бездумно снял с полки, но, повернувшись к плите, уставился на этикетку. Манка. Узелок поднялся к глотке, Островский с трудом его проглотил и, вернув упаковку на место, заменил её пачкой геркулесовой крупы. Наполнил маленькую кастрюлю водой. Пока она закипала, включил свет над кухонными тумбами, вилку обогревателя сунул в розетку. На Еву не оглядывался. И она на него не смотрела. Оба приходили в себя, словно пробуждались от дурного сна. Через десять минут молчания каша была готова. Мич налил немного в небольшую тарелку и поставил перед Романовой. Девушка как-то уж совсем смиренно взяла ложку и начала есть. Островский сел в другой конец стола, направив взгляд в кружку с водой. Еву настигло то же чувство, что и всегда — она была недостойна еды — но проглатывала его вместе с кашей, вместе со слезами и комком, что застрял в горле. Ей, как когда-то будучи ребёнком, хотелось доказать, что она хорошая, показать, что она старается, чтобы Мич от неё не отвернулся. Доела торопливо, не чувствуя вкуса, запаха. В целом она не осознала, что ела. Важно ведь было другое. Опасливо подняла глаза. Островский продолжал смотреть в кружку, к которой так и не прикоснулся. Её мозг начал активно работать: хотелось ему как-нибудь помочь. — Есть что-нибудь ещё? — он внезапно прервал молчание. Ева без понимания сощурилась. — Что-нибудь ещё скрываешь? — Посмотрел на неё в ответ. — Может, ты втайне употребляешь? На самом деле, вопрос довольно-таки сложный. Романова отдалась напряжённым размышлениям, действительно пытаясь заметить за собой все возможные грехи, но от переживаний ничего не шло на ум. — Больше ничего, — ответила неуверенно — и её тревога усилилась. Что если она что-то упустила? Что если она что-то не посчитала важным для оглашения? Мич молчал, смотрел. Ева принудила себя говорить: — Я буду есть. — Потому что тебя заставляют? — Он всё ещё был недоволен тем, как она себя ведёт. — Не потому что хочешь себе помочь? Его раздражение и злость болезненно отпечатались в сердце. Романова вдруг поняла, что начинает сердиться. — Ты больна. — Мич продолжал давление. — Ты понимаешь? Ева, сама того не ожидая, заговорила твёрдо: — Я понимаю, что я не в порядке. — И грамма не осталось от привычного робкого шёпота, наполненного виной и стыдом. — Я пока не настолько оторвана от реальности. Но ты со своим уставом требуешь от меня немедленных изменений. Грубишь. Ставишь условия, которые ещё сильнее меня расшатывают. Я тревожусь, пытаясь поскорее что-нибудь предпринять и начинаю врать, лишь бы тебе угодить. Я понимаю, почему тебе рядом со мной плохо. И мне тоже становится плохо. Островский не изменился в лице, хотя отчасти с ней согласился. Подсознательно, он и правда ждал быстрых результатов, именно поэтому с каждым разом всё сильнее терял терпение. Опять перекидывал на неё свой опыт с матерью — родительница его настолько истощила, что у него не хватало ресурса на отношения с другими людьми. Романова набралась смелости и высказала то, что думает: — Ты тоже болен. И ты тоже пока не можешь выбраться. Мечислав продолжал молчать, что, конечно, подкосило Еву, но она нашла в себе силы произнести: — А ты? Ты способен дать мне немного времени?
