Беспокойная личность в Осином гнезде [18+]

      Смелая нежность

      Мокрые ресницы покрывались тонкой корочкой льда. Губы на морозе трескались, грубели, сколько бы она их ни смачивала. Разгорячённое после душа тело постепенно остывало, пока Ева стояла на крыльце и глядела перед собой, прислушиваясь к уханью совы. Ветер трепал голые ветки, юркал за шиворот футболки и лизал влажную кожу. Девушка слегка раскачивалась, взмахнув взглядом в сторону усеянного звёздами неба. Чистого. Бескрайнего.       Дверь за спиной отворилась. Выпустив пар изо рта, Тёма уставился на Романову и по-отечески отругал:       — Ты чё, чучундра? Ток недавно болела. Быра в дом.       Ева молча вошла в кухню. Окоченелые красные пальца болезненно покалывало, стоило очутиться в тепле. В доме было относительно тихо. Время позднее. Все готовились ко сну. Девушка медленно поднялась на второй этаж и, минуя коридор, бросила непонятный взгляд в сторону соседней комнаты, а затем вошла к Февронии с Юрой, которые собирали фигурки от настолки обратно в коробку. Жуков поднял на подругу глаза, так, по привычке, но, застав на её лице подозрительную задумчивость, задержался, пытливо изучая на предмет тревожных ноток. От неё сквозило отстранённостью, причём, в себя она погрузилась настолько глубоко, что, казалось, её собственные глаза потемнели.       — Всё в порядке? — он не мог не спросить.       Романова оторвала взгляд от пола и посмотрела на друзей. Те ждали ответа.       — Да. — На удивление голос её звучал совершенно обыденно. — Я сегодня в гостевом посплю.       — А... — выдавил Юра неоднозначно и, тупя взгляд, покраснел потому, что своей реакцией мог смутить Еву. Но его по всем параметрам обыграла Успенская.       — У тебя будет секс? — поинтересовалась с естественной для себя непринуждённостью, которая вызвала нездоровые багровые пятна на лице подруги и заставила Жукова подавиться слюной.       — Ф-Феврония! — Он одёрнул её за рукав.       — Что? Интересно же. — Она была искренней в своей незапятнанной невинности.       Ему оставалось как рыбка ловить воздух ртом и виновато смотреть на Романову, которая вот-вот рассыпалась бы на маленькие кусочки, не выдержав такого откровенного вопроса. Чтобы сохранить себе жизнь, подхватила с кровати толстовку на молнии и, неслышно ступая по паркету, быстрым шагом покинула комнату. Неверным решением было смотреть только под ноги, потому что не успела девушка ступить на лестницу, как влетела в Тимофея, тотчас попав в его объятия.       — О как! — весело воскликнул, оторвав её от пола, и, обхватив талию, поднял повыше, наслаждаясь тем смущением, с которым Ева хмурилась, упираясь ему в плечи и раскачивая пятками навесу. — А ты куды бежишь? Тя жизнь ничему не учит, да?       — Ну Тимофей... — прошептала с просящими нотками.       Конечно, Юра расслышал их переговоры и вышел следом. Застав такую картину, он попросил вполне расслабленно:       — Опусти её.       У Дроздова лицо вмиг переменилось. Жуков это заметил, но никак не отреагировал, наказав себе держаться молодцом. Тим, не спуская с него стеклянного взгляда, поставил Романову на пол, но не отпустил, а звонко чмокнул в щёку. Пугало лишь устало вздохнул. Ожидаемо, Ева пуще прежнего зарделась и, получив свободу, кинулась вниз.       — Не носись! — крикнул Тимофей.       — Убьёшься! — так же громко сказал Юра.       И они хмуро покосились друг на друга. Случилась заминка, короткая, но довольно неуютная. Жуков не видел смысла удерживать себя в некомфортной ситуации, потому развернулся, правда, шагу ступить не успел. Тим стиснул футболку на его груди и рывком прибил спиной к стене. Юра даже не поморщился, он вообще никак не отреагировал, но счёл верным на Дроздова не смотреть, иначе спровоцирует. А на что именно — проверять не хотелось. Больно вдавливая кулак в основание шеи, Тим напряжённо глядел ему в лицо и тяжело дышал, словно до сего момента они продолжительно дрались. В воздухе чувствовалось напряжение. Подобно электричеству, оно прокалывало кожу. Неприятно, но не смертельно. У Юры хватит терпения выстоять. Правда, когда Дроздов снова сделал ему больно, он смиренно напомнил:       — Я извинился.       Тимофей оскалился, вспыхнув гневным пламенем.       — Да, — процедил. — Я второй день блюю. — Жёстче стиснул футболку, оказал большее давление на шею.       Юра сипло втянул воздух ртом и нашёл в себе силы посмотреть на Дроздова. Тот под его вниманием красноречиво скривился, снова пихнул в стену, но на этот раз отпустил и направился в комнату. Жуков, сдавливая кулаки, хотел было съязвить, выкинуть что-нибудь, что могло бы оскорбить Тимофея, но в последний момент проглотил обиду и, растирая шею, продолжил идти.       Наверное, для него это совсем невыносимо.       Войдя в комнату, он обнаружил, что Феврония вовсе не лежит в кровати. Она стояла напротив зеркала и внимательно себя рассматривала, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую.       — Ты чего? — Юра отчего-то улыбнулся, а после вскинул брови, стоило подруге озвучить вопрос:       — А я вообще привлекательная? — Взглянула на него через отражение.       Впав в ступор, Жуков непростительно долго раздумывал над ответом, посему девушка, встрепенувшись и заодно обиженно надув щёки, выпорхнула в коридор, а оттуда влетела к соседям, которые при виде неё проявили некоторое удивление.       Феврония беспардонно, но с совершенно невинным личиком, спросила:       — Я привлекательная?       Пауза выдалась отменная. Развалившийся на кровати Боря приподнялся на локтях, из-за его плеча показалась растрёпанная Дана, Мич так и замер, не всунув вторую руку в свободный рукав футболки, а Тимофей застыл, не успев опуститься на матрас. Тишину оборвал Юра, который запнулся о порог, завидев всеобщий ступор.       — Ну... да. — Сергеев не знал, что ответить.       — Тебе идёт новый стиль. — Дроздов пришёл в чувства.       Следом оклемался Островский:       — Ты реально красивая, Фев.       — Я б вдул. — Закивала Волкова и, получив косые взгляды, хмыкнула: — Чё? Была бы мужиком...       Они не лгали. Успенская правда была милой, но... Наверное, её расстройство играло важную роль в том, как они к ней относились. Видеть в ней девушку, а не ребёнка, не представлялось возможным. И, казалось, Феврония прочла их мысли, потому что опустила к полу печальный взгляд, помолчала недолго и покинула комнату с выжженным на сердце убеждением — никто ею не интересуется в том самом плане, сокровенном и интимном.       Вышла — и раннее адресованное ей внимание сместилось на Юру. Бедняга засуетился и кое-как выдавил улыбку:       — У нас сложный период.       — Из-за месячных, может, — отозвался Боря, за что был удостоен растерянных взглядов. — Не спрашивайте. Но к слову, я — хороший парень. Эт, чтоб вы знали. — Немного приподнял один локоть, чтобы Дана могла улечься ему под бок. — Но у меня есть один вопрос. — Он исподтишка посмотрел на Дроздова. — Ты же втихаря не развлекаешься с Февронией?       Дана и Мич, хмурясь, в недоумении уставились на Тимофея, который, открыв рот, выдавил неразборчивый звук и заносился взглядом с одного друга на другого, на третьего, пока случайно не запнулся о Юру (который, к слову, отчего-то вжал голову в плечи) — и тогда метнулся вниманием обратно к Сергееву.       — Нет. С чего ты взял? — Он даже оскорбился.       Но, судя по всему, его возмущение Борю не интересовало, ведь теперь он смотрел на Жукова.       — Странно. А чё ты не взрываешься бешенством от такого предположения?       Юра нервно прыснул, отступив к двери.       — Это бред. — Сглотнул. — Феврония бы рассказала.       — Значит, ты тусуешься с Даной? — снова переключился Сергеев.       — Чё? — Островский, щурясь, стрельнул вниманием в Тима, которому оставалось только глядеть на Борю, разинув рот.       — Ты о чём вообще? — Волкова села, внимательно посмотрев на Сергеева.       А тот вдруг пожал плечами, откинувшись обратно на подушку.       — Забейте. — Уткнулся в телефон, оставив друзей без объяснений.       Дана, изогнув брови, отмахнулась и устало рухнула обратно ему на грудь, решив выбросить странный допрос из головы. Мич, наконец, нормально надел футболку и тоже решил не зацикливаться на услышанном, так как у него на повестке дня (точнее, ночи) имелись другие заботы.       Тимофей же с шумом в ушах и колотящимся сердцем метнул агрессивный взгляд в Юру, который, поймав его, сжал зубы и поторопился уйти прочь, дабы скрыть ту панику, которая медленно заполняла грудь, отражаясь в распахнутых потерянных глазах.              Почему-то она не боялась.       Слушая, как за окном усиливался ветер, как он гудел, свистел под крышей, Ева сидела за старым пианино и водила пальцами по клавишам. На столе за спиной, изредка мягко мерцая, тёплым светом горела лампа. Внутри её бумажного абажура оживлённо метались мотыльки. Здесь пахло деревом и немного мятой — одна из соседок передала Тёме пакетик с сушёными травами, которые вырастила на участке. Нарекла добавлять её в чай вместе с мелисой и клубникой. Нос немного похолодел, обогреватель стоял в соседней комнате. В остальном, девушку согревало волнение. Оно ютилось в груди и оттуда, гонимое по венам, распространялось по всему телу. Пришлось дышать размеренно, следить за мыслями, не представлять заранее неприятный исход разговора. Она всегда ждала худшего, хотя с некоторых пор глубоко внутри поселилось не свойственное ей мнение: даже если всё пройдёт не гладко, это не значит, что от неё в ту же секунду отвернуться. Поступки Островского убеждали в обратном. Несмотря на трудность её характера, те же Юра с Февронией и Полиной оставались рядом. Просто она этого не замечала в силу негативных установок.       Дверь открылась. Романова оглянулась на Мечислава, который, войдя в комнату, сдержанно улыбнулся.       — Не отказывай себе. — Он подразумевал пианино.       Закрыл дверь. Повернул замок.       У Евы давление появилось в груди. Плохо. Она начинала переживать.       — Боюсь, буду мешать. — Вытерла влажные ладони о штаны.       — Кому? — Мич расстегнул толстовку. — Тебя здесь никто не услышит. — И задумчиво отметил: — Звучит... пугающе. — Видя напряжение, он пытался её расслабить шутками. Впрочем, как и всегда.       Девушка слабо улыбнулась, взглядом вернувшись к инструменту, и мягко надавила на клавиши, рассчитывая увлечь себя игрой в надежде, что это поможет ей отвлечься. Пока за спиной неуверенно звучала мелодия, Островский позволил себе на время избавиться от дежурной улыбки. Снял кофту и повесил на крючок. Не обернулся. Постоял немного, массируя запястье, после чего подошёл к пианино и сел рядом с Романовой. Она не отодвинулась. Хороший знак? Не важно, потому что его неожиданно настиг неприятный недуг — немота. Следом — неуверенность. Ему было необходимо всё обсудить до возвращения — сидел теперь, ни «бэ», ни «мэ» сказать не мог. Как подступиться? С чего начать? Самым наивным образом полагался на своё умение заводить беседы и развивать их.       Оттого было забавно, что первым заговорил человек, которому больше свойственно молчать.       — Как ты себя чувствуешь? — Ева легонько надавливала на клавиши, чтобы музыка играла тише. — Боря сказал, тебе сложно было встать с кровати.       Мечислав сумел взять себя в руки.       — Я хотел поговорить о тебе.       — А я — о тебе. — Посмотрела на него. Следом оборвалась мелодия. Хаотичнее забились мотыльки о лампочку.       Островский сам тронул клавиши, но играть не стал. Обдумывал.       — Ладно, — смирился. Если ей было важно это обсудить — пускай.       — Тебе плохо? — Девушка чересчур внимательно присматривалась к нему.       Мич не соврал, когда ответил:       — Я в порядке. Все считают, у меня... — Нервно улыбнулся. — Типа депрессия. Но я правда не в худшем состоянии.       Повисшее молчание его повеселило — и он, наконец, посмотрел в ответ:       — Ты тоже думаешь, что я болен?       Ева не хотела его обидеть, но вынужденно согласилась:       — Прости. Это как будто очевидное следствие. Но ты прав. Ты хорошо держишься. Надеюсь, будет легче, когда сможешь перебраться к Артёму.       Напомнила ему о тяжёлом решении. Он снова отвернулся, пару раз надавив на клавиши. Инструмент отозвался расстроенной мелодией. Девушка обеспокоилась и прошептала, стараясь вложить в голос побольше уверенности:       — Всё будет хорошо.       — Как это происходило?       — Что? — Она растерялась.       Островский самым неаккуратным образом сменил тему, потому что не хотел более разговаривать о себе.       — У вас с Рустамом. — Повернулся к ней, не выражая эмоций, хотя по правде говоря, обсуждать это ему было столь же волнительно, как говорить о предстоящих переменах в его жизни или о его состояниях, которые он по-прежнему хотел отрицать. Ева поняла, что он сбегает, и решила не настаивать. Будет неправильно сказать, что она успела морально подготовиться к этому разговору. Если в первый раз ею двигали беспорядочные чувства, то сейчас она была относительно стабильна. Куда сложнее заставить себя говорить, когда тобою не управляют эмоции.       Молчала долго. Долго водила по клавишам. Мич начал переживать, что она не в состоянии рассказать подробнее.       — Обычно летом. — Романова не поднимала на него глаза. Голос её звучал расслабленно, как если бы они обсуждали её необременённое проблемами детство. — Родители могли месяцами сидеть на даче. К Лёше часто приходили друзья. Он любил устраивать тусовки. Пили и пробовали всякое. Обычно он первым вырубался. Тогда Рустам приходил ко мне. Он всегда был под чем-то, когда приставал.       А вот, к чему Мечислав оказался не готов — к своей реакции. Он думал исключительно о чувствах Евы, позабыв, что сам мог реагировать беспокойно. Она только начала, а у него уже сжались челюсти и засверлило в затылке.       — А теперь? — старался утаить злобу, которой медленно наливалось сердце. — Брат ведь живёт отдельно.       Похоже, Романова держалась крепче него, несмотря на то, что рассказывала о своей травме.       — Летом мама всё равно просит его раз в неделю приходить, смотреть за мной. Его девушка против, чтобы он пил, так что у себя дома он не употребляет. А когда приходит ко мне, то обычно Рустам с ним. И они всегда напиваются. Лёша вырубается. Рустам идёт ко мне. Это происходило не каждый раз, когда они приходили. За этот год, может, трижды.       У Островского в голове не укладывалось. Она так спокойно рассуждала об изнасиловании, как будто это была часть её обыденной жизни. Как будто это была норма, с которой живут все вокруг. Судя по всему, она настолько с этим свыклась, что искренне полагала, будто насилие над ней всего «трижды в год» — ничего не значит. Тут Мич вспомнил, как она относилась к себе после нападения. И убедился в том, что с оценкой происходящего у неё имелись крупные проблемы.       — И в день нашего знакомства? — Он хорошо помнил тот вечер. Помнил, как увидел её впервые. Ничего в ней не говорило о пережитом. Как он в дальнейшем выяснил, она была не более отстранённой, не более странной, нежели обычно.       — Да, родители должны были приехать днём, никто не просил Лёшу приходить, но он поссорился с девушкой. И они пришли.       — Твой брат в курсе? — Как можно было этого не замечать?       Ева пожала плечами.       — Наверное, он догадался о том, что в детстве надо мной действительно издевались. Но про остальное, скорее всего, не знает.       В отличие от Романовой, Мечиславу нужно было время, чтобы побороть злость.       — Ты оказывала сопротивление? — спросил чуть позже и больше не удивлялся тому, как легко она повествовала: кажется, в ней пробуждалась та самая часть, безумная. Это натолкнуло его на мысль: что если данная особенность сформировалась как психологическая защита?       — Думаю, да. В первые разы точно. А потом это перестало иметь значение. Он же всё равно это сделает. Даже если я буду противиться. Он сильнее меня.       — Он не боялся, что ты расскажешь?       — Я боялась говорить. Наверное, он это понимал.       — Почему боялась?       Ева сделала паузу, чтобы подобрать верные слова.       — Потому что я уже через это проходила в детстве. А ещё я была уверена, что заслуживаю. Это стало нормой. Что-то во мне испортилось. Я слышала, что иногда в процессе насилия люди могут испытывать возбуждение, но я ничего не чувствовала. Только больно было. А я хотела, чтобы было больно. Потому что потом было пусто и тихо.       Ему было тяжело это слушать. Вообще он думал, что жизнь подготовила его ко всяким извращениям. Серьёзно, чем можно было поразить человека, имеющего дело с мамашей, которая постоянно пытается себя убить, играет на его чувствах, чуть ли не на глазах режет руки, глотает таблетки, вешается, а потом, схватив белку, избивает его до такой степени, что приходится вызывать скорую? А ещё она пару раз пыталась его отравить. Чтобы они умерли вместе.       — В детстве меня убеждали в том, что я делаю что-то грязное, — продолжала Ева. — У меня возникло недоверие к себе, непонимание того, кем я являюсь. Рустам упростил мне жизнь, потому что после мне было легче признать, что все были правы. Оставалось только это скрывать и никому не показывать.       Теперь молчал Островский. И на неё не смотрел. Девушка сглотнула, бросив на него обеспокоенный взгляд, и по привычке попросила:       — Извини.       Мич глубоко вдохнул и на выдохе поднял голову:       — Ну это пиздец.       — Прости. — Она отвернулась, надавив на одну из нот. Звук резанул по ушам. Мечислав убрал её ладонь с клавиш и ощутил, какая она ледяная.       — В любом случае, — сжалился, — ты хорошо разбираешься в своих чувствах. Это может помочь тебе выбраться.       — Этого было недостаточно, чтобы прекратить, — прошептала с тем же виноватым видом. — Это очень сложно... Я много об этом думаю, но до сих пор не могу... ну, знаешь, как-то вытащить себя из этого. Убедить в том, что оно имеет значение. Это как будто был осознанный выбор.       — Харе. Не перекладывай на себя ответственность. Тебе, блядь, было тринадцать. — Он закипал. — И что-то мне подсказывает, что поведение твоей мамки сыграло важную роль. Юра говорил, ты была нормальной. А потом изменилась. Тебя доломали. Понятное дело, ты не имеешь никакой внутренней опоры, чтобы думать о себе иначе, относиться к себе иначе. — Он прервался на мгновение, разглядывая её белое лицо. — Ева, ты нездорова. И в этом виноваты они все. Твои родители в первую очередь. Ты была ребёнком, на них лежала ответственность за тебя.       Видел, что девушка не впускала его доводы. Но было бы странно, если бы сейчас она вдруг прозрела. Долгие годы она жила в определённой атмосфере, с определённым отношением к себе. Ему это не исправить одним разговором. И нет у него должной образованности, чтобы ей помочь. Даже Тёма бы ей не помог. Несмотря на то, что все, как оказалось, считали Мича депрессивным, он не видел себя таким уж недееспособным. И знал, что в его силах вынести многое дерьмо. Спасибо мамке.       — То, что ты чувствуешь — нормально. Тебе просто нужно с кем-то это обсудить. — Усмехнулся. — Тёма рекомендовал бы тебе обратиться к психотерапевту. Он всем это советует. Хобби у него такое.       Романова всё ещё молчала, чем заставила парня напрячься.       — Ты до сих пор ведь чувствуешь эту потребность? Ну...       Ева позволила себе нахмуриться.       — Говоря про потребность, ты имеешь в виду секс с Рустамом?       Было бы неправильно, если бы он открыто зациклился на этой теме, поэтому попытался выразиться иначе:       — Я про самоистязание в целом.       — Эта потребность не связана напрямую с Рустамом. — Несмотря на его попытки, Романова поняла, что парня волнует в первую очередь. — Она связана с желанием себя наказать. Сделать я могу это и без него, поэтому обычно я не сижу в ожидании, что он заявится.       — Я не... — Не хотел обидеть, но девушка перебила.       — Но это не отменяет того, что я соглашаюсь терпеть его, потому что с помощью этого добиваюсь максимального опустошения, — призналась, продирая голос через сжимающуюся глотку. — Никакое самоистязание с этим не сравнится. — Да, в её глазах Мич заметил те самые больные нотки. Это и правда было необычное состояние. И кажется, она его не контролировала.       Он сказал очевидное:       — Если бы ты не копила в себе, а научилась выражать чувства... Думаю, потребность в том, чтобы себе вредить, постепенно пропала бы. А ещё, как я уже говорил, можно найти множество других способов снимать стресс.       — Может быть. — Она стала резкой, мрачной. — Я ни в чём не уверена. Я совершенно не понимаю, кто я. — Провела ладонью по плечу и с силой надавила на кожу, как будто хотела сделать себе больно.       Мечислав наклонил голову, чтобы видеть её профиль.       — Я не считаю, что ты испорченная. И не считаю, что ты делала что-то мерзкое. Но сейчас... Мне стоит проговаривать вслух, что я бы не хотел, чтобы это продолжалось?       — Не стоит. — Ей и без того было понятно.       — Отлично.       Ева, наконец, повернулась к нему, решив кое в чём признаться:       — Если честно, что-то изменилось. Прежде у меня не было таких мощных вспышек агрессии. Как бы сильно я ни злилась, я никогда не нападала на людей. Напала на Лёшу. И на Рустама. На тебя. Толкнула Полину. А ещё я очень злюсь на родителей. Что-то со мной не так. Думаю, если бы Рустам пришёл... мне кажется, меня бы вновь охватило бешенство. Я очень боюсь этого состояния.       Он уже не стал говорить о возможных причинах её «сумасшествия», не хотел выдвигать какие-то непроверенные теории. К тому же именно это состояние во многом было ей необходимо. Вон, брату воспротивилась, на насильника хотела напасть. Пока не будет, чем его заменить, оно не исчезнет.       — Всё с тобой «так». Твоё терпение не безгранично. Ты переполнена. Не хочу тебя напрягать, но как раньше уже не будет. У тебя не выйдет снова спрятаться в скорлупу. Она дала трещину. — Хмыкнул. — А ещё — я тебе не позволю. Ты мне слишком нравишься.       Получилось вызвать у неё смущённую улыбку. Уже неплохо.       Вроде... нормально прошёл разговор. По крайней мере, ему так показалось. Он был сдержанным, отчасти спокойным. Можно пожать самому себе руку.       — Я хотела всё-таки извиниться.       — М? — Мич отвлёкся от своих мыслей.       Ева нервно расчёсывала запястье до красноты и глядела на него уже с иным волнением.       — За ту ночь. На кухне. И в целом... за тот день. Обычно я так не поступаю. Когда мне плохо, я ухожу и переживаю всё наедине, стараясь никого не трогать. А тут получилось нехорошо. Я не намеренно тебя спровоцировала.       Он мотнул головой:       — Ты о чём?       — На агрессию. Не намеренно.       Островский на секунду умолк.       — Эм. Даже если намеренно, вряд ли это было бы мне оправданием. Ева, ты чё?       — Ты посчитал, что я закрываю определённые потребности через тебя. Это не совсем так. У меня правда бывают деструктивные мысли, связанные с тобой, особенно, когда мне нехорошо. А ещё я привыкла полагать, что всё и всегда заканчивается болезненно. И в твоём случае я осознанно готова с этим смириться, по крайней мере, на какое-то время. Потому что у меня есть чувства к тебе. Наверное, ты уже понял, что я не из тех, кто быстро уходит из плохих отношений. Это сложно объяснить. Я просто... Ты мне так нравишься, что я бы всё стерпела. И это не похоже на то, что я испытывала к Рустаму. Это другое.       — Ева. — Мич пытался не давить. — Это ненормально. Но, увы, многое проясняет.       Девушка ещё не закончила. Ей было сложно открыться до конца и продемонстрировать свою уязвимость.       — На самом деле... — У неё дыхание сбилось и глаза стали мокрые. — Я не хочу, чтобы ты делал мне больно. Честно сказать, я очень боюсь, что ты сделаешь.       Островский смотрел на неё с неясным чувством безысходности, которое вдруг разбавилось его мягкой улыбкой.       — И всё-таки ты хрустальная.       Ева подняла на него взгляд:       — В-вовсе нет.       Но он был убеждён — под этой маской, за множеством защит, даже порой совершенно неадекватных, скрывался очень ранимый, запуганный человек. Как бы сильно ни старалась казаться холодной, она чувствительная, эмоциональная и хрупкая как тонкий слой льда в конце весны, скрывающий под собой глубокое озеро, полное неизведанной и бурной внутренней жизни.       — Тогда мне точно нужно извиниться за вчерашнее. — Раз уж они перешли к тому, за что могли испытывать вину, у него тоже имелся грешок за спиной.       Романова не поняла.       — Я повёл себя грубо. Я обычно не такой резкий и пошлый... — Парень запнулся, куснув губу, и всё-таки признался, вскинув взгляд к потолку: — Ладно, может, и пошлый. Я люблю всякие пошлые штучки, мне не стыдно. Но всё равно это не то, что я хотел бы тебе сказать.       Девушка всё ещё недоумевала:       — Почему ты решил, что я обижена?       — Подумал, тебя это отпугнуло.       — Я выглядела напугано?       — В конце — да.       Она отвела взгляд и приняла решение сознаться кое в чём ещё:       — Но это не из-за тебя. Мне из-за себя страшно стало. Есть ощущения, с которыми я никогда не сталкивалась, потому не знаю, как с ними обходиться. Я очень неуклюжая в этом плане.       «А», — Мечислав беззвучно приоткрыл рот и опустил взгляд к клавишам, по которым в смятении провёл пальцами. Вот оно что...       — Ты давно ни с кем не спал?       Глубоко, шумно вдохнув, Островский не удержался от нервной улыбки и прикрыл веки.       — Как всегда прямо и в лоб. — С весёлым осуждением посмотрел на Еву. — Неуклюжа — не то слово.       Романова хоть и горела от смущения, но настояла:       — Я серьёзно.       Мич не понимал, зачем ей эта информация, а ещё ему не хотелось признаваться. Как будто отсутствие секса принижало его как парня. С другой стороны, было бы странно, бегай он за Евой, при этом не забывая повыкрутасничать с какой-нибудь другой девушкой.       — Ну... — Откашлялся, заёрзав. — Допустим, давно. — Нашёл вероятную причину, почему её это могло заинтересовать: — Но это тоже не оправдание моему поведению. — И, дабы пережить неловкость, принялся активно наигрывать мелодию.       Романова опустила взгляд к ладоням, уложенным на коленках. Если бы Мич на неё отвлёкся, его бы не на шутку смутила окрасившая лицо задумчивость. Можно сказать, с тревожным видом Ева размышляла о многом и ни о чём одновременно, потому что уже всё для себя решила, просто не находила смелости об этом сказать.       А ещё она помнила слова Полины.       «Парням это важно».       Девушка коротко вдохнула прежде, чем произнести:       — Ты можешь переспать со мной. Если хочешь.       Мелодия прекратилась. Пальцы замерли над клавишами.       Ева ниже опустила голову.       Мечислав посмотрел на неё. И на его лице читалось такое недовольство, что у неё сердце ухнуло в пятки.       — Ты опять функция? — сердито прошептал.       Он был не на шутку взбешён: её использовали как предмет для удовлетворения сексуальных потребностей, и она посчитала, что он поступит с ней так же? Окей, одно дело — перейти к этому естественным образом. Другое, когда она вновь занимает пассивную позицию, относясь к себе ничем не лучше, чем тот же Рустам.       Романова поняла, что не так выразилась, но не успела объясниться. Островский резко встал, сделав пару шагов к столу, при этом с силой натирал губы.       — Знаешь, я не по части пустой долбёшки. — Развернулся к ней. — Мне другое нравится. А ещё у меня нет презерватива. Так что я не буду с тобой спать. И у тебя не получится меня обслужить. Это ведь то, что ты подразумеваешь?       — Я просто подумала...       — Что? Почему ты решила, что я — такой?       Ева пересела к нему лицом и даже руки приподняла, призывая его успокоиться:       — Ты меня неправильно понял. Мне просто тревожно. Мне и так было неспокойно, потом я рассказала тебе свою тайну. И мне стало совсем не по себе. За последние три дня моё отношение к тебе менялось множество раз. От желания вызвать неприязнь, до страха, что ты действительно возненавидишь меня. Я думаю, я только треплю тебе нервы. И поэтому решила, что должна тебе хоть что-то дать. Но я... выразилась как-то неуклюже. Это не то, что я хотела сказать. Точнее... не так. Прости.       Мич, сложив руки, затоптался на месте, бросая взгляд то в одну стену, то в другую, а в завершение кивнул на дверь.       — Хочешь пойти обратно к себе?       Романова в волнении смотрела на него, массируя ладони.       — А ты?              Сигарета тлела в пальцах. Огонёк разгорался ярче каждый раз, когда Тим глубоко затягивался. Река была на удивление спокойной и тихой. Ровная гладь поблёскивала на фонарном свету. Вокруг — ни души. Парень проводил время на берегу, заняв одинокую лавочку. Сутулясь, он локтем опирался на колено, и всё смотрел куда-то в пустоту, пока сигарета заметно подрагивала в дрожащих руках.       За спиной шаркнули о землю. Парень резко оглянулся, застав рядом Борю, и застыл, не мигая. Сергеев, держа ладони в карманах, смотрел в ответ, не выражая определённых эмоций, потому что было бы опрометчиво продемонстрировать чувства, которые на самом деле им двигали. И верно поступил — Тимофей показался ему напуганным.       Боря собрался с мыслями и открыл рот, но Дроздов, не меняясь в лице, качнул головой.       — Не надо, — обронил сдавленно.       Сергеев прикусил язык. Тим опустил голову и провёл ладонью от макушки к затылку. Не разогнулся. Остался в этом положении.       Тихо вздохнув, Боря шагнул к скамейке и сел, вынув упаковку. Закурил, видя, как Тимофей пытается поднести сигарету к губам, но рука трясётся с такой силой, что ему не удаётся этого сделать, так что парень вновь отпускает голову, надавив пальцами на виски.       Сергеев не знал, что обычно говорят в таких случаях, а ещё — что правильно чувствовать в ответ на известие, которое никак не укладывалось в голове и полностью противоречило многим фактам, которые он якобы знал о человеке. Чего-чего — а этого он точно не ожидал. Хотя ещё ничего не ясно, быть может, там возникло некоторое недоразумение. Так или иначе, реагировал Тимофей чересчур эмоционально.       Затянувшись поглубже, Боря прижался к спинке и шире расставил колени, задумчиво разглядывая примятую гнилую траву под ногами.       Промолчать стоило. Он точно скажет что-нибудь не то, а этот полудурок и так выглядит хреново. И надо ли вообще это обсуждать? Или…       Сергеев потёр большим пальцем между бровей.       Нет, он сам не готов. Он ни черта не понимает.              Лучше бы разошлись по комнатам...       Мечислав лежал у одного края кровати. Ева — у другого. Спинами друг к другу. Каждый под своим одеялом. На достаточном расстоянии, чтобы не слышать ни дыхания, ни редкого шевеления. Тихо и темно. У батареи горела красная кнопочка. Мотыльки перестали истерично биться об абажур. Островский пытался расслабиться, но тщетно — клочок нервозности тошнотой подступал к глотке. Злость его угасла, эмоциональность снизилась, оставив после себя лишь флёр недовольства собой. Наверное, ему не удастся уснуть. И не только потому, что уединение с Романовой дурно на него влияло. Слишком много мыслей копошилось в голове.       Ева даже не пыталась сомкнуть веки. Смотрела в стену, ободрав зубами губы. Могла бы попробовать раствориться, да вот только не получалось. Она слишком волновалась. И ругала себя за то, что всё испортила. Впрочем, ничего нового, так?       Преодолевая себя, девушка сначала оглянулась, затем осторожно перевернулась на другой бок. Мич весь напрягся, невольно крепче вцепившись в наволочку.       Только не трогай.       Ева, сглотнув, медленно протянула к нему руку, ткнув пальцем меж лопаток. Парень проигнорировал, зарывшись носом в подушку. Тогда Романова повторила тычок. А потом ещё раз, и ещё.       Если обернётся, всё выйдет из-под контроля. Он ей проиграет.       Слышал, как Ева задвигалась, почувствовал, как за спиной стало тепло. Она пробралась к нему под одеяло и какое-то время смотрела в затылок, не представляя, каких трудов ему стоило не реагировать на неё. Думала, он зол и обижен. Пыталась его смягчить, извиниться. Поднесла палец к скуле и ткнула. Раз, второй, третий. Он терпел, пока внезапно девушка не ущипнула его, заставив перехватить её руку и резко развернуться.       — Перестань, — попросил спокойно, несмотря на подскочившее давление, а стоило на неё взглянуть, так и вовсе сердце предательски замерло. — Ты дура? — само вырвалось, непроизвольно. Ещё и вид у него был такой, словно его припёрли к стенке.       Романова дурой не была. Романова знала, что делает.       Молча смотрела на него, не пытаясь вырвать руку. Отвернётся — она снова станет ему мешать думать, анализировать, рефлексировать. Или чем он там занимался? Очевидно ненужным самокопанием.       Не выдёргивая ладонь, ткнула пальцем в щёку, с большим усилием, ему стало даже неприятно.       — Синяк набить хочешь? — выглядел недовольным, но в голосе не слышались сердитые нотки.       Ева по-прежнему не отвечала. Её молчание воздействовало на него странным образом: обычно оно не сулило ничего хорошего, становясь причиной его тревоги, но сейчас она использовала тишину по делу. Как будто догадывалась, что так способна заворожить его ещё сильнее. Стоит признать, ей это сходило с рук, потому что, когда она решила коснуться костяшками его щеки, он не воспротивился, хотя всё ещё не выпускал её запястье, полагая, что это даёт ему относительный контроль над ситуацией. Но то была успокаивающая ложь. Мич знал, что уже проигрывает.       Ева действовала неаккуратно, как кошка, которая, ластясь, впускала в кожу коготки: эта «неуклюжая нежность» являлась попыткой установить связь, которую она не имела понятия, как правильно выстроить. Наверное, Островский тоже был на приколе, раз ему такое нравилось. Действительно, неумело и неуклюже, оттого воспринималось как таинство, к которому его сочли достойным допустить. Одного единственного. Больше никто не имел доступа. Ни Юра, ни Феврония, ни Полина, ни Боря, ни ёбанный Рустам. Никто.       Четыре её пальца мазнули к затылку, большой скользнул возле уха. Ничего рокового в её действиях не было, а ему всё равно перекрыло дыхание. По спине прошла горячая волна, волоски на руках встали дыбом. Хотелось прикрыть глаза, но оторвать от неё взгляд он не мог. Ночь усиливала мистицизм, коим она и без того была полна. Моргая, парень чуть отклонил голову, чтобы избавиться от её прикосновения. Попытка бесполезная. Как только потерял контакт с её тёплыми пальцами, так сразу же испытал непереносимое чувство пустоты и утраты, поэтому в следующую секунду прижал её ладонь обратно, накрыв поверх своей.       Ева продолжала молча наблюдать его попытки бороться, будучи впервые уверенной в своём беспроигрышном положении. Осознавать и принимать то, что кто-то в действительно может так на неё реагировать, — до сих пор вне её восприятия. Она искренне не понимала, что он в ней нашёл и от чего так быстро билось его сердце.       — Странный ты, — прошептала, в разы ухудшив его положение, потому что звук её голоса приятной вибрацией отозвался в висках.       Ева второй рукой потянулась к его лицу, с той же «грубостью» провела пальцами по щеке и указательным ткнула в уголок его губ. В её глазах он распознал практически детское любопытство: девушка щупала шею, трогала скулы, зарывалась в волосы. Сначала её действия были осторожными, но с каждым новым прикосновением она оказывала большую силу. Еле ощутимое обратилась в сжатие, щипки, а в завершение и вовсе крепко стиснула кожу под подбородком, заставив парня тихо поперхнуться. Тогда-то у него в голове что-то щёлкнуло, он рывком оторвал руку от шеи и, обе прижав к смятой простыне, навис над ней. Лишь затем опомнился и в напряжении посмотрел на Еву, которая поморгала столь же невинно и, поддавшись вверх, бегло чмокнула его в губы. Не успела упасть обратно, как в забытье парень наклонился следом, нервным поцелуем вжав её затылком в подушку. Сейчас он проиграл, но всё ещё поправимо…       — Отпусти. — Ева пошевелила руками, которые он вдавливал в матрас. Тотчас исполнил указание, опершись на кровать по обе стороны от её лица, отстранился, но девушка успела ухватить его за шею, прижаться к губам, так же бегло, неосторожно. Мич обхватил её спину одной рукой и сам хотел было поцеловать, но она откинула голову, избегая прикосновения, после чего, воспользовавшись его замешательством, легла обратно на кровать.       На этот раз принуждать его не пришлось: Островский опустился следом и, стиснув ладонью затылок (дабы ей не удалось провернуть шалость вновь), прильнул к губам, шумно вдохнув через нос. Теперь он задержался. Целовал осторожно в первую очередь потому, что боялся себя завести. Свободная рука проникла под подушку рядом с её головой. Пальцами Ева неощутимо касалась его скул и, поддавшись необдуманному порыву, согнула ногу, коленом проведя вдоль его бедра. Дёрганным движением парень освободил затылок и с давлением спустился ладонью по талии, ощущая под футболкой волны хрупких рёбер. Она прогнулась навстречу прикосновению и еле могла сфокусироваться на поцелуе, который Мич уже с большей решимостью углубил, повернув голову к плечу. Его дыхание всё ещё отличалось некоторой сбивчивостью, будто иногда ему что-то перекрывало кислород. В том Ева ему не уступала — её грудная клетка ускоренно двигалась, в теле возросло волнение, стоило парню приблизиться к краю футболки. Коснувшись кожи, он накрыл ладонью изгиб талии и с давлением повёл рукой вверх, задирая мятую ткань. Его поцелуй стал жёстким, словно в мускулах лица появилось напряжение. Остановился под грудью и, не дав Еве перевести дух, склонился к ямке между рёбрами.       У девушки что-то кольнуло в животе. Вскинув взгляд к потолку, она продолжала держать парня за шею, пока он, натирая большим пальцем талию, тепло выдохнул ей в кожу, которой после коснулся губами. Ева невольно вздрогнула, подтянув колено ближе к его плечу. Уже опираясь обеими локтями по сторонам, Мечислав медленно спускался, водя по животу губами, останавливался только для того, чтобы мягко поцеловать, после чего двигался ещё ниже, ниже, изредка позволяя несильно прикусить кожу. И от каждого его воздействия, даже самого лёгкого, Ева взволновано хватала ртом воздух, не осмеливаясь посмотреть на него, потому что никуда не делось её отношения к себе. Всё думала о своём телесном уродстве, о грязи, и не понимала, как ему удаётся этого не замечать.       Губы коснулись под пупком. Девушка обеспокоилась настолько, что приподнялась на локтях, всё-таки наградив Мича взволнованным взглядом. Парень посмотрел на неё и лукаво ухмыльнулся, снова взяв за талию, будто намекая, что теперь-то у неё точно не выйдет сбежать. Поцеловал кожу, не прервав зрительный контакт. Ева понимала, что он дразнит её, но не могла пошевелиться, будучи заворожённой его чёрными как смоль глазами. Ей было тяжело от него оторваться.       Во время очередного поцелуя, она почувствовала, как он касается языком кожи, и сжала простынь, еле переживая мгновение отвращения к себе. И его хотела уберечь от этой мерзости.       А Мечислав думал только о том, как вкусно от неё пахнет. Носом надавливая на живот, он поднимался обратно, проводя ладонью по внутренней стороне бедра и невесомо коснувшись между ног. У Евы низ живота скрутило. Горячей волной непривычное ощущение спустилось от груди. В ушах застучало, зашумело. Легла обратно на подушку, когда Мич вновь выдохнул в ямочку, после чего сместился к изгибу локтя и, целуя, пробрался под рукав, чтобы губами дотронуться до плеча. Романова прикрыла веки, найдя в себе силы положить ладони обратно ему на шею, а он тем временем поднялся выше, жёстче поцеловав возле ключицы, затем под скулой, за ухом, там же прикусил кожу, сорвав с губ Евы рваный вздох. Нависнув над ней, парень уже увереннее прижимался к её губам, целовал активнее, словно ему никак не удавалось распробовать, ощутить. Ему хотелось оказать наибольшее давление, словно то помогло бы полностью завладеть ею — его преследовало чувство, будто она по-прежнему была отстранена и ему недоступна. Даже несмотря на то, что Ева робко, но отвечала. Дело в том, что её снова охватывали те самые новые, неизученные ощущения, и чем увереннее действовал Мич, тем сильнее путались её мысли.       Оторвавшись от губ, парень с придыханием потребовал от неё открытости:       — Хочешь чего-нибудь? — Куснул шею, а после мазнул носом вдоль ключиц.       Ева сглотнула. От жара ей становилось плохо. Тянущее чувство сковывало движения. Каждый миллиметр тела отзывался покалыванием на его прикосновения. Она просто не в состоянии была думать, тем более подозревать о каких-то желаниях. Никогда прежде не была в такой ситуации. Не привыкла замечать своих ощущений.       — Всё, что захочешь. — Вновь прихватил губами скулу и навис над ней, ловя дыхание. — Кроме жести, само собой. В остальном — только попроси. Я сделаю.       Что захочет. В любом виде.       Старался держаться собранно, когда как на самом деле его изводило дикое желание. Мышцы живота сводило, стоило тазом прижаться к ней теснее, и, казалось, она реагировала на это действие с таким же возбуждением, но сложно было разобраться в её неопределённых эмоциях.       Ева чего-то стыдилась и отводила взгляд, не справляясь с новым опытом.       Мечислав массировал её затылок, искал зрительного контакта.       — Здесь никого нет. — Напомнил. — Только я. — Девушка отвернула голову и явно хотела полностью развернуться на бок, зарыться в одеяло. — Ева. — Он наклонился за ней следом и поцелуем увлёк в былое положение, после чего вновь стал ждать.       Взгляд метался. Романова чувствовала себя такой грязной и испорченной, ведь у неё возникла одна потребность. Было кое-что, о чём она впервые подумала. Или не впервые? Нет. Она уже когда-то почти допустила эту мысль, допустила представление. Когда пригласила его домой. Стоя у зеркала. Но в тот момент она испугалась, а сейчас… сейчас ей просто было ужасно стыдно.       — Прости. — Качала головой, задыхаясь под давлением неприязни к себе.       Мечислав нервно сглотнул.       — Ничего. Всё нормально.       Её голова повернулась к плечу, одна из ладоней с дрожанием прикоснулась к его руке. Он буквально перестал дышать в ожидании. Еле сдерживая слёзы отвращения, девушка спустила его ладонь с шеи, повела обратно к животу и возле пупка остановилась. Не могла. И прежде чем успела снова попросить прощение, извернуться, отстраниться, убежать, Мич с неясной для неё простотой кивнул. Понял без уточнения, но жар собственного тела усилился, горели даже уши. Его возбуждение нарастало слишком стремительно, правильнее было бы притормозить или прекратить вовсе, но ему хотелось сделать ей приятно, к тому же — невиданно — она сама заявила о том, чего бы могла желать. Возможно, не до конца осознавала, что именно, но направление ей задать удалось.       Осторожничая, парень сначала прикоснулся к коже фалангами, затем, повернув ладонь пальцами вниз, провёл по ткани штанов, между ног. Ева ожидаемо дёрнулась, плотнее прижав колено к его талии, хотела сдавить бёдра, но не получилось бы.       Опять отвернулась, только на этот раз спрятала лицо в изгибе локтя.       — Всё нормально, — повторил, но верил ли сам? Его дыхание значительно отяжелело, пока пальцы касались её внизу. Стало невыносимо душно, хотелось распахнуть окно. Наклонившись к шее, он выдохнул. Ева вновь вздрогнула, чувствуя, как запульсировало между ног, как захотелось прогнуться в пояснице в ответ на прикосновения. Мич, вслушиваясь в её дыхание, слегка надавил — и еле перенёс мычание, с которым девушка сильнее отвернулась, предприняв повторную попытку сжать его ладонь между бёдер. Пылало всё тело. Она сомневалась в том, что способна принять и пройти через новые ощущения.       Страдая из-за своих личных причин, Мечислав прошептал:       — Всё нормально. — Нет, не нормально. Ему физически плохо от того, как сильно он её хочет. Но ей об этом знать не обязательно.       Уверенней, оказывая то же давление, его ладонь плавно скользнула ниже, больше направляясь внутрь. Ева вновь замычала, страшась приятного жжения, и обеспокоенно помотала головой, когда Мич свободной рукой провёл по щеке, заставляя её открыть лицо. Носом надавил на скулу, принуждая повернуть к нему голову, и коротко поцеловал. Коротко, потому что у неё усугубились трудности с дыханием, как только он поддел резинку штанов и, проникая под ткань, но не под бельё, снова прикоснулся к ней, с удивлением обнаружив насколько она возбуждена. Просто чисто внешне не скажешь.       Надавил средним пальцем. Она перехватила его запястье. Остановился, чтобы внимательно изучить выражение её лица.       Как будто напугана.       — Всё же нормально. — Он не может ошибаться. Ей нравится. Что за эмоции?       Ева пристыжено отвела взгляд.       — Ты всё-таки чего-то боишься. — Мич пытался разобраться. — Меня или ощущений?       Дрожала. Почему? Всё-таки не хочет?       — Ева. Никого здесь нет. — Вспомнив её слова, решил попробовать говорить с ней более развязно, как вчера, чтобы добиться того же эффекта. — Я же чувствую, что ты возбуждена. — Поцеловал за ухом, после чего вернулся к губам. — Дай мне закончить.       Она, затравленная собственными мыслями, поймала его вздох и сместила руки на плечи, а он, одарив её поверхностным поцелуем, вернул ладонь на низ живота, откуда двинулся обратно, но уже под бельё. Ева, изнывая от смущения и не сумев побороть желание, прижалась лицом к его плечу, чтобы хотя бы каким-то образом избежать того чувства, от которого у неё дрожали ноги. Она елозила одной по простыни, не удержав под замком тихий полустон, и крепче вцепилась в его шею, не подозревая, что тем самым подвергает парня серьёзному испытанию. Прикрыв веки, он всячески сопротивлялся мыслям, которые так и норовили его подставить.       Влажно. Горячо. У него мозги плавились. Как бы ни старался отстраниться, одного её дыхание было достаточно, чтобы вскружить ему голову. Зря он позволил этому начаться.       Ева замычала, больнее впила ноготки в кожу, когда Мич усилил давление, проник глубже. Внизу стянулся узелок из нервов, и всё бы ничего, вот только, подойдя к пику, девушка одной рукой надавила ему на грудь, второй схватила за запястье. Островский остановился, подняв на неё растерянный взгляд.       — Что? — Еле шевелил языком.       Несмотря на жгучий румянец и сильное смущение, девушка смотрела на него со всей серьёзностью, когда произнесла:       — У тебя же есть.       Сначала он не понял, о чём речь, но после, хмурясь, обеими руками опёрся на кровать, чтобы отстраниться. Ева встревоженно схватила его за плечи в попытке удержать.       — Нет. — Парень намеренно выражал недовольство, параллельно пытаясь вырваться из плена возбуждения. Девушка пыталась что-то сказать, но он перебил, отказываясь на неё смотреть: — Нет. Не после того, что ты сказала.       — Пожалуйста. — Она, не справляясь со стыдом, продолжала цепляться за его плечи, шею. — Я очень хочу. — Провела ладонями по ключицам, по груди. Мич сглотнул, сильнее отвернув голову. При всём желании, он не мог заткнуть уши, чтобы не слышать умоляющего тона, от которого ему становилось ещё хуже.       — Я хочу тебя, — призналась, дрогнув голосом, и стиснула его футболку. — Мне от этого дурно.       Островский предпринял попытку её успокоить обещанием, в исполнении которого был максимально уверен:       — Я помогу тебе кончить.       Но Романова активно замотала головой.       — Я хочу, чтобы...       Мич вновь отвернулся. От напряжения черты его лица стали жёсткими, а выражение — мрачным. Девушка продолжала за него цепляться, без конца смещая руки то на шею, то на плечи, то на грудь.       — Пожалуйста. — Она была готова разрыдаться от бессилия и неспособности справиться с бурлящими чувствами, которые он в ней вызывал. Ей действительно было крайне плохо на каком-то новом уровне, физически и морально. — Ты же тоже хочешь.       Мечислав с той же хмуростью качнул головой и оттолкнулся руками от кровати. В панике Ева метнулась за ним, села и схватила за шею, пытаясь заставить его посмотреть на себя, а он всё отворачивался и выглядел так, словно был готов с ней разругаться, но на самом деле метался внутри, злился, потому что она была права.       — У меня есть.       Да, такой он мерзкий, гадкий. Да, он взял. Да, он подумал: ну вдруг? кто его знает? Нет, он не рассчитывал, но всё-таки надеялся. Потому что он очень хотел её. И сейчас он ненавидел себя за это.       Ева мягко взяла его за лицо, мазнув большими пальцами по щекам, и поддалась выше, коснувшись губами под скулой. Мич, хмурясь, отклонил голову. Тогда она, накрыв шею ладонью, потянула его обратно, вновь прижавшись носом к скуле. Не делая ничего развратного, ей удавалось усилить его возбуждение. Было достаточно просто ощущать дыхание, чтобы ему вскружило башку.       Невесомо касаясь, её губы взмахнули выше, за ухо. Его лицо опустилось к плечу, веки сомкнулись. Наслаждение мурашками рассыпалось по коже.       Всё ещё дивясь тому, как он реагировал, Ева рукой скользнула через шею, к спине, сжав футболку меж лопаток, и коротко поцеловала загривок, чувствуя, как парень тихо, но протяжно выдохнул ей в ключицы. Стоило девушке слегка прикусить кожу, Мечислав резко вскинул голову.       — Я, блядь, сдаюсь, — сказал почти злобно и посмотрел на неё не то, чтобы с любовью, но это потому, что он сильно переживал. — Не дай бог ты солгала. И только попробуй после этого меня игнорировать и избегать.       Романова, ничего не ответив, потянулась к его губам. Парень отстранился, надавив:       — Я серьёзно.       Ева без напряжения глядела в ответ, после чего, не нарушая зрительного контакта, неумело поцеловала его. Не отстранилась, выдохнув в подбородок, и с лёгкой дрожью в руках коснулась его талии, чуть запрокинув голову. С напряжённым видом Мич сопротивлялся и раздумывал ещё пару секунд, но затем прижался к губам. Сначала коротко, после — с большим давлением, словно хотел тем самым выразить возмущение. Правда, сердиться на Романову было опрометчиво, она ни в чём не виновата, кроме того, что дурно влияла на его самообладание. Отчасти он был в себе разочарован: полагал, что не такой импульсивный, и искренне верил, что своей сдержанностью смог бы её впечатлить, но реальность оказалась совершенно противоположной.       Пока парень терзался мыслями, Романова опустила взгляд, сместив ладони на его живот, и, выражая что-то между испугом и любопытством, проникла под ткань, нащупав мышечный рельеф. Так, она совершенно не заботилась о его самоконтроле. Мич взмахнул вниманием к стене, послушно не двигался, позволяя ей изучать себя, параллельно считал в уме до десяти. Ева с настороженным видом провела пальцами выше и мило нахмурилась, когда ткань задралась, оголив живот. Почему-то её тянуло прикасаться к нему. С самого их первого поцелуя.       Девушка подняла распахнутый взгляд. Совершенно невинный, будто бы они не занимались ничем интимным. Парень разобрал немой указ и, сжав ворот, стянул футболку через голову. Ева тут же опустила глаза, с румянцем на щеках исследуя его тело. О волнении можно было судить только по тому, как активно она разминала ладони и как нерешительно потянулась ими обратно, ткнув пальцем в рёбра. Мич невольно прыснул, но после наблюдал за ней уже серьёзно, без улыбки. Девушка прислонила вторую ладонь меж ключиц и медленно повела ею вниз, с силой надавливая на кожу. Мышцы отозвались напряжением, стали каменные. Он не специально, просто всё поджималось внутри. Настигла живота. Остановилась. Парень смотрел ей в макушку, с интересом ожидая, как она поступит далее. Ева достаточно долго бездействовала потому, что с трудом оценивала свои чувства. Однажды Рустам снял верхнюю одежду — и ничего кроме омерзения его вид не вызвал, она даже не смотрела на него, внутренним чутьём испытывая отвращение. Но то, как выглядит Островский, ей нравилось. И не просто внешне. На ином уровне её с силой притягивало к нему, одна мысль о соприкосновении дарила наслаждение. Тело Рустама пугало, потому что она боялась его силы. А тело Мечислава вызывало доверие и, наоборот, желание быть полностью ему подвластной. Это успокаивало тревогу и помогало чувствовать себя под защитой.       Взяла его за запястья и поднесла ладони к краю своей футболки. Мич отреагировал с объяснимым сомнением. Он не настаивал и не собирался полностью раздевать её. Честно сказать, Ева сама не была готова к последствиям, но желание соприкоснуться с ним кожей пересилило неуверенность. Правда, руки не слушались, в связи с чем она подняла на него глаза.       — Сам, — отдала наказ.       Мечислав невольно усмехнулся, отскочив взглядом в сторону, после чего потянул её футболку выше, но медленно, что заставило Еву смущаться пуще прежнего.       — Зачем так делаешь?       — А ты руки подними.       Романова насупилась. Подняла над головой. И только тёплый воздух мазнул по спине, раскраснелась, вперив взгляд куда-то в пол. Необычные ощущения. Тело горело, дыхание затихло. Хотелось прикрыть грудь, но она крепко вцепилась в штаны.       Мич, не разрешая себе отвести глаза от её лица, уложил футболку куда-то рядом и ещё мгновение противился желанию опустить взгляд, а потом оно его сломило. Скользнул ниже. Ева будто бы ощутила это и ссутулилась, приобняв живот. В тревоге посмотрела на Островского, чтобы понять, какие чувства у него вызывала. Без толку. Она бы всё равно не поверила, признайся он вслух, что у него дыхание перехватывало от одного её вида, что возбуждение стало болезненным, что у неё красивая грудь и всё её тело такое миниатюрное и хрупкое, что ему даже некомфортно подвергать её воздействию со своей стороны.       Потому, вспомнив, что Рустам позволил себе творить с ней, у него лицо окрасилось злобой.       Еву это напугало.       — Ты чего? — прошептала.       Вместо ответа Мечислав накрыл губы разгорячённым поцелуем. Девушка от напора отклонилась назад. Он скользнул руками к её спине, помогая удерживать равновесие, крепко обнял, притягивая обратно, прижимая. Ей пришлось приподняться на коленях. Островский, стиснув затылок, сместил губы на щёку, затем на шею, ключицы. Ева с беспокойством моргнула, чувствуя его дыхание между грудей, но в следующую секунду прикрыла веки, пальцами проникнув в волосы. Носом прижалась к виску, глотнув аромат кожи. Если бы он не держал, свалилась бы от вызванной наслаждением слабости. Такая близость окончательно расшатала эмоции. Романова начала забываться. Дышала шумно — и его этим только больше заводила.       Мич, взяв её под подмышками, аккуратно покусывал тонкую, уже влажную кожу возле правой груди, и Ева издала короткое мычание, стоило ему осмелиться тронуть губами саму грудь. Тогда он понял — уже не остановится.       С другой стороны, чего он ожидал? Он реально думал, что есть вероятность, будто этого не произойдёт, останься они наедине? Мол, мирно уснут в одной кровати? Честности ради, так оно бы и произошло, если бы Ева не проявила инициативу. Противиться ей он не мог.              — Не снимай. — Ева нервно ухватилась за кончик одеяла, которое поползло вниз по спине Островского. Парень отвлёкся и подтянул его обратно на плечи, вновь с сомнением посмотрев на лежащую под ним девушку. Этот взгляд ей не нравился. Она не хотела, чтобы он полагал, будто принуждает её, но... просто не могла перебороть смущение, а сейчас это чувство было сильно как никогда.       Сейчас, когда она полностью обнажена, её ощущение уязвимости значительно возросло. Но несмотря на это, находиться под ним ей нравилось.       — Что? — выразила ложное недопонимание.       Мич щурился, ещё секунд пять выискивая в её лице страх, после чего вновь опустил руку между ног, за которой следом хотел направить взгляд, но тут Ева стиснула пальцами под подбородком и грубым рывком вскинула его голову обратно.       — Н-не смотри, — заикнулась, мгновение спустя поняв, как глупо себя вела.       Но Мечислав в ответ хмыкнул, лишь приподняв брови:       — Ты как всегда сама нежность. — Ничего иного от неё не ожидал.       — Не смотри, — повторила, даже сумела нахмуриться.       Он отшутился:       — Мне на ощупь ориентироваться? — Вообще, парень переживал, что ей станет плохо. Настолько неестественно румяным было её лицо. — Не знаю, как попросить об этом менее пошло, но... Если будешь так зажиматься, ничё путного не выйдет.       Ева почувствовала, как его ладонь мягко отводит бедро чуть в сторону, намекая на необходимость развести ноги. Ожидаемо, она раскраснелась пуще прежнего и неясно чему кивнула, но, вновь заметив, как он медлит и внимательно за ней наблюдает, немного разозлилась:       — Я не хрустальная. Прекрати.       — Я же...       — Я из-за этого чувствую себя странной, — перебила, больнее надавив пальцами на его подбородок.       Мечислав на долю секунды замер, вперив в неё нечитаемый взгляд, возможно, даже недовольный, после чего убрал её руку и проник ладонью обратно, действуя уже не так скованно. Романова сглотнула, стараясь не уводить внимание в сторону, а когда ощутила давление внизу, невольно громко вдохнула носом, пальцами взяв парня под плечи. Что ж, на этот раз она не стала возникать и выказывать раздражение касательно его медлительности. Смотрела в ключицы, он — следил за выражением лица, боясь упустить любое проявление дискомфорта, но, увы, оно у неё будто бы застыло. Это был наихудший из возможных вариантов.       Склонился, мягко коснувшись губами щеки, затем скулы, шеи. Ева от наслаждения прикрыла глаза, чувствуя, как внизу всё натягивается, как давление настигает какой-то крайней точки, а ладонь смещается выше, к талии. Он шумно выдохнул за ухом, после чего носом уткнулся в подушку, пережидая опасное мгновение удовольствия. Надо было притормозить ненадолго, дать ей расслабиться. Тело, к которому он прижимался, издавало жар. Дышала она сбивчиво, совсем тихо, наверное, по привычке. И немного дрожала, самую малость. Но при этом крепко обнимала его спину.       Пульсация внизу вынуждала её ёрзать поясницей. Сильного дискомфорта, которого она побаивалась, вовсе не было. Вместо этого ей пришлось столкнуться с рядом очередных новых ощущений. Как будто ранее не знакомых.       У него мышцы находились в сильном напряжении. Ладонь на её талии без конца массировала кожу, как будто он пытался тем самым себя отвлечь. Тёплое дыхание стало горячим, а голос — низким, хриплым.       — Я не могу. — Мич поцеловал возле уха, после чего поднялся на локтях, прижавшись к губам. — Я очень хочу начать. — Целовал её, прерываясь, чтобы спросить: — Можно?       От навалившихся ощущений, Ева не совсем могла отслеживать происходящее. Мутно стало в голове, приятно тихо, несмотря на физическое беспокойство, вызванное лёгким покалыванием во всём теле.       Кивнула, не разомкнув век.       По-прежнему осторожничая, Островский удерживал её за талию и медленно толкнулся. Девушка испустила весь кислород из лёгких, и с каждым новым плавным движением, её рассудок утягивало всё глубже. Происходящее казалось нереальным, но не потому, что она отстранялась. Просто прямо сейчас ей было хорошо и спокойно, словно ничем таким они не занимались. Её всё ещё пугало собственное возбуждение. Но страх постепенно увядал, не имея достаточной власти, чтобы затмить лихорадочное удовольствие, от которого ускорялось её нарушенное дыхание, а место напряжения занимала та самая новая чувственность.       Сжимая его затылок, Ева изредка приоткрывала глаза, чтобы взглянуть на парня, который не переставал целовать и кусать всё, к чему мог подобраться. Сама Романова не шевелилась, движение ей задавал Мечислав, когда отстранялся, а затем двигался навстречу.       Одеяло сползло по спине. Парень приподнялся на руках, сместив взгляд ниже. На этот раз у девушки не проскользнуло ни единой тревожной мысли. Она не попыталась закрыться, извернуться, заставить его не смотреть, потому что сама заворожённо наблюдала за ним, пока он, будучи совершенно очарованным, изучал её тело.       Ева кривила душой. Ей не так было важно заполучить удовольствие. Сейчас она хотела достигнуть максимального уровня близости, чтобы окончательно разобраться в своих непростых чувствах. А ещё девушка понимала: её попытка предложить себя Мечиславу — это было не только желание, но и искажённое представление о том, как она могла бы расплатиться за его заботу, внимание и терпение.       Быть в его власти. Отдаться ему. Видеть его таким.       У него скулы напряглись. Ладонь накрыла низ живота и скользнула выше, к рёбрам, между грудей и остановилась на шее. Он просто поверить не мог.       Такая красивая. Сексуальная. Желанная. И вся его.       Опустился обратно, накрыв губы поцелуем, и не столь аккуратно толкнулся к её бёдрам. Ева замычала — первая реакция, прервавшая её немое участие. Его рука спустилась с шеи к талии, обняла спину, которую девушка прогнула, стоило ему вновь прижаться, проникнуть глубже, чем до этого.       Романова больше не могла молчать. У неё сгибались ноги, подрагивая от удовольствия, руки тряслись, ногтями цепляясь за его спину. С губ слетали редкие громкие вздохи. Близость дурманила настолько, что она начинала забывать, кем является и какие установки обычно мешают ей раскрыть своё нутро. Контроль ослаб. Она еле слышно застонала.       Перед глазами поплыло от жарких поцелуев, от дыхания, которое соприкасалось с влажной кожей. Островский спустился ниже, целуя, покусывая грудь, и даже не поморщился, когда Ева потянула его за волосы, жалобно попросив:       — Вернись.       Почувствовала вибрацию на коже — это парень коротко посмеялся и, приподнявшись, выполнил просьбу. Нависнув над лицом. С силой вдавив в кровать. С силой войдя глубже. До конца. Задыхаясь от неожиданности, девушка прогнулась, упираясь затылком в подушку. Приоткрыла рот. Ладонями хваталась за скомканную простынь, затем — за его плечи, после упёрла руки ему в грудь. А он не сдвинулся. Оставался с ней в тесном контакте, наслаждаясь открытой, не притупленной никакими защитами реакцией. Большие распахнутые глаза. Незастывшее, а живое, наполненное чувствами выражение.       Улыбнулся, опустившись на локоть.       — Сначала ты, — прошептал, второй рукой скользнув вниз, между ног, и хотел чмокнуть её в щёку, как вдруг Ева взяла за лицо и вернула его в былое положение. Парень замер, с беспокойством выискивая признаки её неприязни или чего похуже, но Романова смотрела на него спокойно, пока пальцами мягко водила по щекам и убирала со лба влажные волосы.       Он не до конца мог понять её взгляд, потому что никогда прежде она так на него не смотрела. Да и ей самой было невдомёк, что прямо сейчас она им любовалась.       Влюблённо.       Поддалась вверх, прижавшись к его губам. Только тогда Мич отмер и потянулся за ней следом, вниз, не разрывая поцелуй, углубляя его, чувствуя, как она жмётся к нему с большей силой, как крепче обнимает шею, ладонями водя по лопаткам.       Вновь опустил руку к её бёдрам. Тронул. Она разорвала поцелуй, рвано вдохнув, и, сомкнув веки, притянула его совсем близко, окончательно уничтожив расстояние между ними. Мечислав с давлением коснулся губами подбородка, скулы и потёрся щекой о её висок, лбом вжавшись в подушку.       Ещё не достигнув крайней степени удовольствия, её внутренний мир затих.       А потом рассыпался на сотни мелких частиц.              В тёмной гостиной на первом этаже был разложен диван, но Артём не спешил ложиться спать. Сидя у стены, он бесчувственно глядел в экран ноутбука, бесцельно исследуя отчёты, в которых ничего не понимал. А сейчас и подавно не разберётся. Мыслями и эмоциями он был в совершенно другом месте. Взгляд сместился на рюкзак подле стола. Внутри лежал свежий рецепт на препарат, который в том году было решено отменить в связи с улучшением состояния, но теперь он нуждался в нём как никогда. Мужчина провёл ладонью по лицу и вскинул голову, уткнувшись в потолок. В груди вновь стало тесно. В горле — больно, но не как при болезни.       Так больно обычно от сильного горя.       Послышались шаги. Кто-то спускался по лестнице. Тёма прикрыл ноутбук и попытался придать лицу сонный вид, хотя его вот уже третьи сутки мучила бессонница.       В комнату зашёл Юра и не удивился бодрствованию Островского-старшего.       — Чего не спишь? — Тёма сумел косо улыбнуться.       Жуков, обняв живот, медленно добрёл до стола, к которому прижался поясницей, и непростительно долго смотрел под ноги. Искренние эмоциональные реакции для Тёмы сейчас были закрыты, но он умел хорошо притворяться.       — Что случилось? — выразил обеспокоенность.       Юра мазнул языком по нижней губе и на выдохе произнёс:       — Я идиот.       Мужчина хмыкнул:       — Хотя бы не ненормальный. Прогресс. — Отложил ноутбук. — Что ты натворил?       Жуков смотрел на него, морщась, а после отвёл взгляд к окну. Тёма тоже наморщился и уточнил осторожно:       — Всё так плохо?       — Вообще-то... нет. — Вдруг простодушно отозвался парень. — Просто ничего нового. Всё как обычно. И всё ожидаемо. — На лице появилась жалкая улыбка.       — Подрались? — Указал на его ссадину       — Да. Ну и... — Юра прервался, покачивая головой из стороны в сторону. — Я был зол, короче. Хотел, чтобы ему было так же хуёво как мне. — Сдался от бессилия: — Ты был прав. Насчёт... — Не стал продолжать.       — Не думал, что скажу, но это тоже своего рода прогресс. — Тёма сложил на груди руки, скользнув задумчивым взглядом по стене. — А то были у тебя там всякие... Кириллы.       Жуков моргнул и резко перевёл на него внимание, первое мгновение хлопая ртом, а после смог выдавить:       — Откуда ты знаешь?       Тёма усмехнулся с задором.       — Я знаю всё. — И, не принимая более серьёзный вид, спросил прямо: — Он преследует тебя?       Юра нервно прыснул:       — Я уже один раз с ним разобрался.       — Но оступился второй раз — и он снова прилип.       — Я разберусь, — заверил, пожав плечами.       — Он угрожает тебе?       — Он трус. У него семья, дети. Очень боится, что все узнают. Мне кажется... он болен. Паранойя у него дикая. — Видя, что Тёма продолжает его изучать на предмет лжи, повторил с прежней уверенностью: — Хватит меня опекать. Я разберусь.              Стоя в банной комнате перед раковиной с зеркалом, Мич провёл ладонями по влажной шее и пару раз встряхнул волосами, после чего замер на короткий миг, бесцельно изучая коврик под ногами. Вокруг витал горячий пар, лизал распаренную после душа кожу и успокаивал взволнованное сердце. В мышцах появилась слабость, а в груди — приятная пустота, впрочем, как и в голове, которую он, прикрыв веки, поднял, чуть наклонив к плечу. Глубоко дышал, сжимая в руках полотенце, отказывался возвращаться в реальность. Ему было так хорошо и спокойно. Напряжение отпустило. Никаких зудящих мыслей, никаких тревожных чувств. Блаженство, пускай даже временное.       По шкале от одного до десяти, насколько гаденьким являлся тот факт, что он чувствовал себя просто охренено? Он, блин, успел забыть, какого это — заниматься сексом и как можно прекрасно ощущать себя после этого.       Еле разлепил веки и еле отыскал своё отражение. Его с такой силой клонило в сон, что он переживал, будто способен прямо здесь сесть в угол и задремать. Провёл полотенцем по затылку, по волосам и вновь погрузился в небытие, из которого уже решительнее себя выдернул.       Ополоснул лицо холодной водой и, опершись на раковину, посмотрел в зеркало. Смотрел долго, внимательно. По привычке он начал искать причины для беспокойства, но сейчас его расстройство не имело над ним никакой власти, поэтому в следующую секунду парень, чуть опустив голову, слабо улыбнулся и разрешил себе хотя бы чуть-чуть побыть довольным.              Ева сидела на кровати, подсобрав к груди коленки, прижималась спиной к стене и, глядя в угол комнаты, постукивала пальцем по губам. Влажные после душа волосы прилипали к шее. Веки изредка смыкались, голова падала к плечу, но девушка насильно вырывала себя из сна. Вялостью страдало тело. Вибрация волнами накатывала на мышцы и приятно отзывалась в затылке. Пусто было и тихо, но насладиться этим состоянием она не могла, ведь вся извелась от переживаний: вдруг не придёт?       Кусая ноготок, с напряжением прислушивалась к тому, как в соседней комнате вновь суетились мотыльки, разбиваясь о нагретую лампочку, и практически помутнела рассудком от волнения, но тишину разбавил шаг. За окном на террасе зажёгся свет. Отворилась дверь — Мечислав переступил порог и с удивлением обнаружил, что Романова находилась в той же позе, в какой он её оставил.       Невольно улыбнулся краем губ и, подойдя ближе, прижался плечом к дверному косяку.       — Чего не спишь? — спросил шёпотом, видя, в каком сонном состоянии она на самом деле пребывала.       Ева с неловкостью произнесла:       — Тебя ждала. — Куснула костяшки. Смотрела на парня как зашуганная и смогла глубоко вдохнуть лишь тогда, когда не заметила за ним никаких негативных эмоций.       Он, снимав толстовку, кивнул на постель:       — Ложись. — Сам вернулся в другую комнату, повесил одежду и выключил лампу.       Темнота успокоила распалённый рассудок, но Романова не шевельнулась, пока парень не вернулся. Только тогда она осознала в полной мере, какое её охватило бессилие. Кое-как двигаясь, опустилась на кровать, слабыми руками пытаясь подтянуть на плечи тяжёлое одеяло. Её потуги Мича повеселили: приподнявшись на локте, он помог ей справиться с непосильной задачей, отчего она, конечно, пришла в смущение.       Лёг к ней лицом. Она тоже повернулась набок. Смотрела куда-то в его ключицы. Он смотрел в глаза, переживая, что девушка опять надумает чего лишнего, поэтому, когда её рот приоткрылся, смело перебил:       — Нет, я не думаю, что ты испорченная, грязная, мерзкая, неправильная…       — Я не о том. — Ева прошептала.       Мич слегка нахмурился, решив подождать, когда она окончит мысль. У Романовой губы то размыкались, то смыкались, как и веки. Голова совсем не соображала. Кровать поглощала тело, девушка практически его не чувствовала.       — Спасибо, — наконец, сказала, ноготками царапнув наволочку.       Островский ненароком хотел рассмеяться, посчитав, что она благодарит его за секс, но лицо у неё было столь серьёзное, что ему вскоре стало понятно — она благодарила за другое.       Честно, парень не знал, как реагировать. Многое из того, что он делал, было для него обыденным. Не припомнит, чтобы кто-то говорил ему «спасибо».       У неё дыхание становилось сбивчивым, она не оставляла попыток подольше задержаться в реальности. По-прежнему смотрела ему в ключицы, водила пальцами по подушке. Мечислав больше не улыбался. Глядел на неё задумчиво и всё больше убеждался в том, насколько ему сейчас хорошо. Всё на своём месте. И он там, где должен быть.       Без задней мысли мазнул рукой по её запястью, обхватил его и большим пальцем надавил на подушечку раскрытой вверх ладони. Ева заторможено моргнула. Гулко забилось сердце в груди. Медленно, размеренно. Возникали короткие провалы в памяти — сон с усердием утаскивал девушку в свои владения.       Мич медленно, мягко выводил круги на её ладони и в процессе сам испытывал успокоение, всё больше погружаясь в дремоту, а когда на мгновение юркнул в беспамятство, дёрнул головой и взглянул на Еву.       Она спала.