Беспокойная личность в Осином гнезде [18+]

      Манипуляции, секреты и ложь во благо

      Солнечное ноябрьское утро стало настоящей отрадой для Анны. Возвращение в Гнездо расшатало её нервную систему, это место угнетало, в то время как Питер дарил ей множество надежд, в том числе на спокойную жизнь без постоянных тревог о безопасности сына.       Каникулы закончились, женщина встала пораньше, чтобы приготовить оладушки. Альберту на завод нужно было только к трём часам дня, так что он намеревался отоспаться, но подкошенное здоровье лишало его восстановительного сна. Именно поэтому Анна не улыбнулась, завидев его на кухне.       — Принял таблетку?       — Вторую за сутки? — Он налил стакан воды.       — А что делать?       — Позвоню врачу. — Мужчина чмокнул её в щёку, пытаясь сменить тему: — Вкусности всякие готовишь?       Анна качнула головой, оставаясь погружённой в тревогу, а затем направила взгляд на настенные часы.       — Ещё не встал? — Это она про Юру.       Альберт вылил остатки воды в раковину, задавшись вопросом:       — Во сколько он вернулся?       — После полуночи, думаю. Поднимешь?       — Ес, мэм. — Снова чмокнул жену, наконец, заполучив долгожданную и сердечно любимую улыбку, после чего направился к комнате сына.       Сначала прислушался — никаких звуков. Затем аккуратно надавил на ручку, тихо отворив дверь, и первым делом уловил запах алкоголя с сигаретами, затем обратил внимание на бардак в виде разбросанной одежды, а лишь потом посмотрел на кровать.       И смотрел довольно-таки долго, с чувствами неясного характера, после чего, не обронив ни слова, медленно прикрыл дверь.       Оладушки который час остывали под крышкой. Немного прибравшись, Анна приступила к приготовлению супа. Альберт присоединился к ней, несмотря на уговоры попробовать ещё поспать, но сама женщина сомневалась, что он способен забыться сном. Ходил напряжённый и хмурый. Анна всё никак не могла его расслабить, поэтому мягко, но требовательно настаивала придерживаться благоразумия, пока внутри испытывала сильное беспокойство с тех пор, как мужчина поделился с ней увиденным.       Альберт почистил лук с морковкой и, пока Анна нарезала их, присел за стол, подперев кулаком висок. Жена оглянулась на него, оценила задумчивый вид и попросила, опустив нож на доску:       — Альберт...       — Не нравится мне это всё.       — Перестань. — Она была готова взмолиться.       — Он выглядит как проблема.       — Я тоже переживаю.       Муж в ответ только вздохнул, но был вынужден стереть с лица угрюмость, ведь в коридоре раздалось знакомое шарканье, а чуть погодя на пороге светлой кухни встал заспанный Юра. Еле продирая глаза, он всматривался в настенные часы, а затем, окинув вниманием родителей, произнёс охрипшим голосом:       — Проспал.       Анна, вытирая влажные ладони о фартук, боязливо посмотрела на мужа, который, изучив сына, стал серьёзным:       — Ты пил? — Он не был так недоволен, сколь пытался казаться.       Жуков зевнул, почёсывая макушку.       — Немного. — Нет, очень даже много. Он нажрался как свинья и в данный момент еле поддерживал образ трезвенника перед взрослыми.       Анна заметила странные синяки на его шее и приблизилась, чтобы получше рассмотреть.       — Поссорились, что ли? — Хотела коснуться, но парень отстранился, заверив:       — Нет. Просто вляпался в одну историю.       — Всё у тебя просто... — Отец обронил вздох, чем усилил переживания матери.       Юра удивился:       — Что-то случилось? — Перескакивал вниманием с одного родителя на второго.       Повисло гнетущее молчание. Анна вся извелась внутри, ожидая, когда же Альберт заговорит вновь, и он, наконец, сел прямо.       — Юр, а ты… — запнулся.       — Что? — спросил непринуждённо, чем заставил мужчину усомниться в своих намерениях.       Стыдно ему как-то стало за себя.       Альберт снова вздохнул и, качнув головой, поднялся изо стола:       — Ничего. — Минуя Юру, провёл ладонью по рыжей копне и направился в спальню.       Жуков, моргая, вопросительно посмотрел на мать. Та, сминая ткань фартука, не смогла ни улыбнуться, ни утаить от него волнения:       — Почему ты пытаешься с ним дружить?       — Это не он. — Они решили, что это Тимофей его побил? — Правда. Это... другое.       Анна встревоженно и внимательно всматривалась в его глаза.       — Но всё равно… — Призналась: — У меня такое ощущение… словно что-то не в порядке.       — Всё нормально. — Парень отступил и, видя, что его ответ не успокоил её сердце, посчитал, что будет правильнее поскорее уйти: — Я к обеду успею. Поем там. — Хотел улизнуть в комнату, но...       Повернулся обратно и произнёс настороженно:       — Можете... побыть в спальне, пока мы не уйдём?       Анна, конечно же, задалась уместным вопросом:       — Зачем? У твоего друга есть причина нас избегать?       Юра, прикрыв веки, попросил:       — Мам.       А что ей оставалось? Она сжалилась, но сохранила строгость в лице и в тоне:       — У вас десять минут.       — Спасибо. — Парень тут же затопал в коридор, до последнего ощущая на себе полный сомнений материнский взгляд.       Открыл дверь, мазнув вниманием по голой спине, и глянул в сторону зашторенного окна, нервно пощупав переносицу. Тимофей, не оборачиваясь, рывками натянул футболку и подхватил с пола телефон, не обращая на Юру никакого внимания. Стеснённый обстоятельствами, Жуков встал у стены, сложив на груди руки, и изредка поднимал глаза на затылок Дроздова, который, ознакомившись с сообщением от Лары, набрал номер Мича и зажал телефон между ухом и плечом. Послышались гудки, затем Островский снял трубку.       — Чё там у них? — Голос у Тима был крайне недовольный. Его испорченное настроение просматривалось во всём, даже в том, как агрессивно он застёгивал ремень, который всё это время болтался на джинсах.       — Ясно, — ответил. — Минут двадцать-тридцать. — Опять помолчал. — Ок. — Отодрал мобильник от лица и, сунув в карман, наклонился за толстовкой, которую натянул столь же торопливо.       Юра понял, что он куда-то спешит, поэтому, еле овладев голосом, попросил скромно:       — Погодь меня. — Бросился подбирать свои вещи с пола.       Напомнил о себе, отчего Тимофей ощутил, как его охватывает не просто злоба, а бешенство, но пришлось сдержать чувства внутри. Выйти из комнаты в одиночку у него не хватит духа. Он вынужден терпеть компанию Юры.       Жуков быстро оделся, помня об ограничении во времени, и вышел в коридор, захватив рюкзак. Дроздов последовал за ним неуверенно, озираясь, как дикое животное, отовсюду ждущее опасность. Кажется, путь был свободен. Тим обулся и первым выскочил за порог. Юра еле поспел за ним, хотя понимал, что Дроздов убегает не от встречи с родителями, а уже от него самого.       К несчастью для Дроздова, им надо было на одну остановку, на один автобус. Юра опоздал на вторую пару, поэтому мог бы пройтись пешком, но... Но.       Тимофей зашёл в грязный салон и, не скинув капюшон, сел на свободное место у окна. Жуков сначала оплатил проезд за двоих, потом, поскальзываясь (весь пол был в лужах от грязного снега), добрался до Дроздова и занял сидение напротив. В автобусе помимо них было ещё несколько человек, свободного места — море, но... Но.       Юра снял капюшон и уставился в запотевшее окно. Автобус пыхтел, ревел, пошатывался на поворотах. По стеклу спускались холодные капли воды, оставляя после себя тёмные разводы. По ту сторону заснеженная улица блистала в солнечном свете. Приятный день, подумал бы Жуков, но...       Но.       Юра метнул беглый взгляд в профиль Тимофея. Тот продолжал смотреть в окно. Напряжённый. Хмурый. Видно, как сдавливал зубы. Как глубоко дышал. Как глаза отдавали холодом.       Заморгав, Жуков ускользнул вниманием на улицу и смирился с накатившим на него ощущением безысходности. Наверное, он недостаточно протрезвел. Ничем иным нельзя было объяснить столь сильное уныние и его неспособность выправить эмоции. Дело в том, что Юра был пуст внутри и нем в мыслях. Эта тишина его пугала.       Медленно, опасливо парень сместил внимание обратно и крепче сдавил губы, напоровшись на ответный взгляд. Чуть отвернув голову от окна, Дроздов смотрел на него с безразличием и как будто бы с ноткой пренебрежения. Это не ранило Юру. Оставаясь равнодушным внешне, он продолжал поддерживать зрительный контакт, в который, как казалось со стороны, ничего не вкладывал. Просто наблюдал. Без подтекста. Тимофей тоже просто наблюдал. Тоже без подтекста. Шумный автобус несильно их раскачивал, дёргал то вперёд, то назад, влево, вправо. Юра не заметил, как эмоции переменились. Смотрел он теперь серьёзно, чуть сведя брови. Лицо Тимофея, напротив, не претерпело отчётливых изменений, зато под кожей гнев и раздражение постепенно преобразовались в страх, от которого его замутило.       Паника вновь подкралась к спине, сцепив ледяные пальцы на шее, но ей не удалось завладеть Дроздовым. Сидела себе под боком, давила на грудь, пока парень думал о том, что сам во всём виноват и злиться на Юру больше не было смысла. Долгое время он оправдывался с его помощью. Теперь он был лишён такой возможности. Отныне всю ответственность ему придётся брать на себя.       И он не понимал, как относится к этому. Он... вообще не мог разобраться в том, что испытывает. Дать сейчас чувствам подступиться ближе было сродни самоуничтожению. Не понимая того, Тимофей впервые самым верным образом поступил с эмоциями — отложил их, а не разгорелся, не поддался им и не ухудшил без того тяжёлое для себя положение.       Сначала опустил взгляд. Затем вернул его к окну. Закрылся в себе.       В свою очередь Юра тоже поступил верно и тоже принял нелёгкое решение.       Просто отпустил ситуацию.              Железная дверь пропищала, впустив в тёплый подъезд стужённый воздух и выпустив Мечислава на мороз. Солнечные блики отражались в снегу, слепили в глаза. Щурясь, парень выдохнул густой пар изо рта и поднял ладонь козырьком возле лба, сбавив шаг у самых ступенек. Напротив подъезда был припаркован автомобиль. На него спиной опирался Боря. Хмурый, он наклонил голову и чиркал зажигалкой возле кончика сигареты, что сжимал в зубах, своим неведением дав Островскому возможность перевести дух и привыкнуть к новому для их отношений дискомфорту. Волей-неволей, а парень к нему внимательнее присмотрелся, толком не зная, что именно хотел отыскать. Ничего нового он не увидел. Боря как Боря. Лишь крупный синяк на щеке заставил его мысленно запнуться.       Сергеев, закурив, вскинул голову и, приветствуя, приподнял ладонь. Островскому пришлось взять себя в руки и подойти ближе.       — Батя? — Указал на отметину.       Боря хмыкнул.       — А кто ещё?       Непроизвольно Мечислав воспринимал всё острее, чем прежде.       — За что? — Хмурился, приняв предложенную сигарету.       — Для профилактики, — беспечно отзывался Боря, развернувшись к нему всем телом. — С Тёмой всё ок? — Поднёс зажжённую зажигалку к лицу друга. Тот сделал пару затяжек, распалив кончик сигареты, и отстранился, какое-то время раздумывая над тем, как сам оценивает состояние дяди.       — Нормально. Вроде. — Ответил с сомнением и сменил тему: — Интересно, нахер нас Лара вызвала?       — Ничё приятного не жду. — Боря, щурясь, оглянулся на отворившуюся дверь подъезда, тем самым подарив Мичу ещё одну возможность его осмотреть. Но опять же: что он хотел найти, непонятно.       — Я писал Юре. — Кашлянул, опустив глаза в снег. — Он не отвечает.       — Мне тоже. Спит, наверное. — Сергеев поделился кое-чем с задумчивым видом: — Лара сказала, Тим не ночевал в баре. Боюсь, он мог доебаться до того придурка.       — Надеюсь, он не идиот.       — Надеюсь. — Боря докурил и бросил бычок в урну.       Мечислав попробовал разбавить давящую для себя атмосферу чем-то приятным:       — Как с Зоей потусил?       — Неоднозначно.       Островский вопросительно вскинул брови. Пришлось Сергееву объяснить:       — Насчёт некоторой патологии мы оказались правы. — Шаркнул кроссовком по мокрому асфальту. — Со сном херня какая-то.       — О. Знакомо.       — Там хуже.       — Могу только посочувствовать ей. — Мич попытался догадаться, какие же эмоции друг утаивал с таким усердием. — Она тебе нравится?       Боря скользнул кончиком языка по нижней губе и, выдержав паузу, произнёс равнодушно:       — Она вернётся в Москву. — Посмотрел на Мечислава, чуть скосив уголок губ, а затем тронулся с места, чтобы обойти машину и сесть за руль.       Выходил слегка безответственный первый учебный день, но их то мало заботило. По пути в бар они подхватили Тимофея, поэтому прибыли на место в полном составе, вызвав у Даны раннюю седину. Только оторвав голову от подушки, она, громко зевая, спустилась вниз и застряла на последней ступеньке, застав за баром друзей. В компании матери. Они прервали беседу и все разом посмотрели в её сторону. Хмурые, мрачные, задумчивые. Волкова изогнула брови, бегло изучив каждого гостя, после чего врезалась взглядом в лицо Лары, процедив:       — Вот ты сука. — Развернулась и разгневанной гарпией кинулась наверх.       — Дана! — Женщина впервые с момента приезда позволила себе крикнуть на неё.       Раздался дверной хлопок.       — Сил моих нет. — Волкова-старшая провела пальцами по вискам и присосалась к тонкой сигаретке, в надежде, что та восполнит её моральные силы.       Парни пока молчали, пытаясь уложить в голове полученную информацию.       Звякнул колокольчик. В зал вошла Феврония.       — Крошка. — У Лары от сердца отлегло. — Ты где была всю ночь?       Мечислав в шоке воззрился на хозяйку бара и шевельнул губами: «Всю ночь?»       Проходя к лестнице, замёрзшая и сопливая Успенская непринуждённо ответила:       — У Саши. — И, не заметив застывшего на лицах друзей недоумения, побежала в комнату.       Ребята обменялись многозначительными взглядами. Тишину прервал Дроздов, который после пьянки изнемогал от сушняка и боялся, что вот-вот изрыгнёт из себя весь набор внутренних органов:       — Саша — это Марк, версия два-ноль? — Прижал ко лбу выданный Ларой пакетик со льдом.       Мич устало потёр лицо.       — Надо будет Юре сказать, что у неё новый парень.       За неимением иных помещений с замком, Дана спряталась в ванной. Согнувшись, она сидела на холодном бортике, грызла ноготки и подёргивала ножкой, сверля озлобленным взглядом кривую плитку на полу.       Раздался вежливый стук.       — Я писаю!       В ответ послышался насмешливый голос Сергеева:       — Дверь держится на добром слове. Мы легко войдём.       Волкова шумно выдохнула, проведя ладонями по щекам. Пришлось смириться и сдаться. Вяло, обессиленно она поднялась и сдвинула щеколду, после чего забралась в ванну, подтянув к груди коленки. Дверь открыл Мич, одарив подругу натянутой улыбкой.       — Привет, красотка.       Дана закатила глаза и упёрла взгляд в немного пожелтевший от времени бортик, ожидая, когда все зайдут в крошечное помещение. Последним порог переступил Боря. Как раз его успела заметить Феврония, которая, надев свитер и тёплые носки, вышла из комнаты.       — А вы что там собрались делать? — Вытягивала шею, рассматривая столпотворение.       Сергеев подался к ней, опираясь на дверную раму.       — Оргия. — С усмешкой окинул её взглядом с головы до ног. — Присоединишься?       Феврония поморщила носик и помчалась вниз от греха подальше.       Сергеев перестал улыбаться и, заперев дверь, прижался к ней спиной. Все трое уставились на дышащую пламенем Дану. Это зрелище откинуло их лет так на шесть назад. Когда они ссорились с Волковой, она часто забиралась в ванную и пыхтела, пока они сами к ней не заявлялись, пренебрегая гордостью, ведь частенько виновницей раздора была именно она. В каком-то смысле отношения с Даной научили ребят смирению.       Мечислав взял на себя смелость прервать тишину:       — Ты должна поехать в город и сдать тест.       — Это просто грипп. И я уже здорова. — Ожидаемо, подруга воспротивилась.       Но Островский — не пальцем деланный. Не стоило забывать, под чьим чутким руководством он рос. Начиная лет с тринадцати Тёма постоянно повторял ему одно и то же про заболевания, передающиеся половым путём. В данном случае их предположения касались одной конкретной неприятности.       — ВИЧ может протекать бессимптомно, когда переходит в хроничку. — Ему не нравилось быть занудным, но сейчас как будто не до шуток. — А вот на ранней стадии возникают симптомы, напоминающие грипп или простуду.       Дана была непреклонна:       — У меня был грипп. — Недовольно зыркнула на Мича. — Я это знаю.       Гневаясь на её халатное отношение к своему здоровью, Островский перестал следить за языком:       — А я знаю, что ты дохуя ебалась с разными мужиками. Может, сейчас у тебя и был грипп. Но если рассмотреть ситуацию гораздо шире...       Волкова чуть не зарычала, поняв, что на деле её ответ ничего не даст, ведь собравшихся волновало вовсе не недавнее плохое самочувствие.       — Это не будет лишним. — Боря подтвердил предположение. — Может, ты давно заражена.       — С чего вы взяли?! — Она подскочила, чуть не поскользнувшись. Тим успел перехватить её за локоть, но она выдернула руку. — Эта сука вас накрутила?!       — Дан, у тебя скок групповух было? — Мич намеренно был прямолинеен.       Дана нервно рассмеялась.       — Вы думаете, я заражена. — Кивая, отвернула голову.       — Мы нашли предлог, чтобы ты проверила здоровье.       — Потому что вы боитесь, что подцепили от меня что-то. Если я болею давно, то вы могли заразиться, да? Вы же все со мной ебались. — Расплевалась ядом.       Что ж, произошла заминка.       — Да, это вызывает тревогу… — Тимофей откашлялся. — Но о тебе мы тоже переживаем.       Только Дана собиралась словесно наброситься на них, как Сергеев совершенно спокойно поинтересовался:       — Все поедем?       Парни повернулись друг к другу, тем самым дав Волковой понять, что в данном вопросе с её мнением считаться они не собираются.       Мечислав задумался: Боря хоть и противостоял отцу, но неосознанно искал весомую причину не быть дома, Тимофею вообще не помешает лишний раз пропасть из Гнезда. А ещё не было ничего зазорного в том, чтобы просто всем провериться. Всё-таки… долгие годы они вели довольно разгульный образ жизни и не всегда предохранялись. А про оральный секс вообще грех заикаться. Если Мич, по наставлениям Тёмы, изредка вспоминал о предостережении, то Тим с Борей вообще не имели привычку использовать защиту, пока кто-то им наяривает ртом.       Взвесив всё, Островский принял решение:       — Я останусь. Просто привезите мне тест.       Но не тут-то было.       — Нет уж! — вскричала Дана, ткнув в него пальцем. — Раз вы меня накрутили, вы едите со мной! Все! — Обвела рукой остальных. — В ином случае — не поеду!       Сергеев поддержал Мича:       — Кто-то должен остаться.       — Зачем?!       — Чтобы не бросать Юру с Евой.       — Ого! — Глаза Волковой блеснули. — А когда они стали важнее меня?       Так. Опасная территория. Надо было тормозить и выруливать.       Мечислав с намёком посмотрел на Борю (тот умолк) и, не отвечая на озвученное требование, попытался ввернуть немного адекватности в разговор:       — Дан, ехать надо. Заодно Февронию захватите.       — Нахуй? Чтобы помолилась за меня?       — Знакомому психиатру твоей мамки проще добраться до ближайшего города, чем до этой дыры, он уже в возрасте дядька. Вы сдадите тесты, а с ней встретится врач.       Волкова сжирала его недружелюбным взглядом.       — Манипулируете мной?       Мич пожал плечами.       — Отчасти.       И вновь, только Дана хотела заорать, затопать ногами, как парни снова повернулись друг другу, переговариваясь между собой и не воспринимая подругу как полноценного, равного им собеседника.       — Будем остальным говорить? — задался вопросом Сергеев.       — Нет. — Островский нахмурился.       — Погоним на машине?       — Придётся просить Тёму.       — А чё напиздим?       — Ща к обеду приду. Как-нибудь это выверну.       Дана не выдержала и, выбравшись из ванной, растолкала их в разные стороны.       — Зачем куда-то ехать?! — хрипела, в конец разодрав глотку. — Врач сказал, я могу здесь сдать!       — Могла. — С родительским недовольством перебил Мечислав. — Он не просто так попросил тебя сделать это в ближайшее время. Лара ему звонила вчера. Экспресс-тесты закончились. Будут, может, через неделю.       — Как они могут закончиться?!       — Так же, как у нас постоянно не хватает вакцин от гриппа. Ты забыла, где мы живём?       — Подождём!       — Нет, поедем в город.       — У нас сессия скоро!       — Едем в город.       Со стороны их спор действительно выглядел как перепалка между неугомонным ребёнком и терпеливым взрослым.       — Вы уже всё решили?! — Ещё немного — и у неё шерсть на спине встанет дыбом. Бросится на всех, расцарапает, покусает.       Боря не мог продолжительное время выносить её визг, потому произнёс угрожающим шёпотом:       — Будь паинькой и не пострадаешь. — Реально, он сейчас даст ей оплеуху. Что за детский сад вообще устроила?       Волкова раскраснелась от ярости, сжала кулаки и распахнула рот, но воздух встрял в горле, потому что Сергеев с Дроздовым направились в коридор. Их не заботила её обида. Островский задержался и, опершись поясницей на стиральную машинку, с негодованием всматривался в пылающие глаза подруги.       — Ты дура, — не мог удержаться от комментария. Настолько был зол. — Подозрение на ВИЧ — это не прикол какой-то.       Вместо того, чтобы вступить в перепалку, Дана рванула к нему, обняла и тесно прижалась, зарывшись носом в тёплую шею. Шумно выдохнула. Ей было очень непросто с прошлого вечера, а свою эмоциональность она привыкла регулировать через контакт с ним.       Мечислав сдержанно вздохнул и сцепил ладони на её спине. Какое-то время они провели молча, не двигаясь, а затем Дана запрокинула голову, наладив с парнем зрительный контакт.       — Останешься?       Позаботишься обо мне?       Островский, замявшись, коснулся пальцами её затылка и, будто бы извиняясь, начал массировать.       — В колледж надо.       — Да забей. — Она прикрыла веки, томно выдохнув ему в подбородок. — Ничё важного в первый день не пропустишь.       — Да я в большей степени из-за Евы иду, ты чё. — Он усмехнулся.       Дана нахмурила брови.       — Пусть после пар приходит сюда. Напиши ей.       Мич осёкся.       — Соррян, но, типа, нет.       Волкова разомкнула веки, вперив в потолок равнодушный взгляд, и оттолкнулась руками от груди Островского.       — Ясно. Вот так и пропадают друзья. — Не глядя на него, шагнула к двери.       Мечислав не поверил:       — Ты реально обидишься, если я не останусь?       — Ты всегда оставался. — Она развернулась, раскинув руки. — А теперь у тебя есть кла-а-с-с-ная Ева.       Парень приоткрыл рот от недоумения.       — Чё за тон, Дан?       Она продолжала бить в одно и то же место:       — До меня тебе дела не будет.       — Ты ведь не серьёзно? — С его губ сорвался нервный смешок.       — Тогда поехали с нами! — внезапно девушка повысила голос. — Почему ты бросаешь меня в такой момент?! — Надавила, открыто заявив о том, насколько её ранило поведение Мича и ранило то, что именно он не собирался ехать.       Он был нужен ей больше, чем остальные. Как он мог так легко принимать решение? Да просто потому, что теперь ему не было до неё дела.       Расстроенная, Дана не стала ждать ответа и вышла из ванной, хлопнув дверью. Мечислав упёр руки в бока и, переминаясь, глядел в пол, всерьёз задумавшись над сложившейся ситуацией.       Как поступит?       Чувствуя себя ущемлённой и преданной, Волкова вошла в комнату, еле воздерживаясь от желания разнести всё вокруг. За криком и раздражением она скрывала то, как на самом деле её волновал вопрос здоровья. Ей было страшно. Но продемонстрировать слабость она не решится. Не в её стиле.       В своём гнезде Дана обнаружила Февронию. Та сидела на кровати, укутавшись в шерстяной плед, шмыгала носом и попивала горячий чай с мёдом. Когда Волкова показалась на пороге, Успенская посмотрела на неё бегло, после чего увела взгляд к окну, за которым курлыкали сытые жирные голуби.       Дана с естественной для себя простотой спросила:       — Злишься?       Феврония с естественной для себя простотой ответила:       — Нет.       — Да ну? — Волкова встала напротив, сложив на груди руки.       В ответ Успенская угрюмо хмыкнула.       — А в чём ты была не права?              Мороз покалывал румяные щеки. Сергеев без конца озирался, пока докуривал сигарету, и старался лишний раз не смотреть на Дроздова, к которому имел ряд вопросов. Честно сказать, Тимофей выглядел и вёл себя необычно. Слишком безэмоционален, слишком отстранён для вчерашней вспышки. Словно ничего не произошло. Глядел в сторону заснеженного поля, медленно затягивался, лениво стряхивал пепел. Боря не хотел начинать разговор без Островского. Наконец, тот вышел из бара и, заметив, как Сергеев с намёком стрельнул вниманием в Тимофея, притормозил между ними, рывками поправляя куртку.       — Тим, — произнёс максимально беспечно, проверяя уведомления в телефоне.       Дроздов отвёл сигарету от губ, сначала сместив взгляд на Мечислава, затем на Борю (потому что тот, щурясь, его рассматривал).       — Чё? — запоздало отозвался.       — Мы не собираемся до тебя доёбываться, — сразу успокоил его Мич, спрятав мобильник в карман. — Просто... типа, чё с тобой?       — Где ты был ночью? — резко вклинился Сергеев.       Тимофей вяло перетекал вниманием с одного друга на другого.       — Гулял.       — Ты что-то принял? — Мечислава напрягало его состояние.       — С кем? — Сергеев вновь ворвался в разговор. — У тя какая-то хуйня на шее, придурок.       Дроздов медленно поднёс ладонь к шее, пощупал кожу в поисках болезненных участков и обнаружил парочку, предположив, что это синяки, после опустил руку и ответил с тем же изнеможением:       — Подрался.       — Доебался всё-таки? — Сергеев хотел бы дать ему подзатыльник, но Островский предусмотрительно стоял между ними. — С Кириллом?       — Нет.       — А с кем тогда дрался?       — Неважно.       Чуть накренив голову, Боря просверливал вниманием его лицо. Тимофей выдержал эту пытку и еле заметно выдохнул, когда Сергеев, сдавшись, направился к машине.       Перевёл взгляд на Мечислава. Тот продолжал в недоумении изучать его лицо. Пришлось признаться:       — Выпил.       — И всё?       — Всё.       — Гулял всю ночь?       — Всю ночь.       — Один?       — Один.       Мич обронил вздох, вынудив себя скосить уголок губ, и похлопал парня по плечу с намерением хотя бы немного взбодрить:       — Идём.                     Не сказать, что одинокое утро стало для Евы неприятным сюрпризом, скорее, неожиданным везением, благодаря которому у неё была возможность продлить приятное пребывание внутри себя, где она безвылазно провела двое суток, избегая не только встреч с родителями и братом. Проблема заключалась далеко не в родственниках, решивших собраться огромной компанией в их крошечной квартирке. Дело было в другом...       Мимо стола проплыли люди. Романова не подняла взгляд, не вынырнула из тяжёлых дум. Пока зал столовой стремительно наполнялся студентами, пока нарастал шум и усиливался галдёж, девушка, глухо воспринимая привычный хаос, аккуратно водила ладонью по плечу. Под рукавом коричневой простенькой водолазки скрывался её маленький секрет, о котором она не могла забыть. Всё потому, что он чесался, пощипывал, будто с издёвкой напоминая о допущенной слабости.       Что-то в ней надломилось. Что-то, от чего она открестилась на время. А теперь оно вернулось.       — Привет, любимка.       Ева всплыла на поверхность и, опустив ладони, подарила Юре одну из самых милых улыбок, на которую была способна. У Жукова вмиг потеплело на душе. Показав ей «вулканический салют», он поставил рюкзак возле ножки стола.       — Прости, проспал. Всё нормально?       Романова кивнула, не изменившись в лице.       Щиплет.       Юра оглянулся на раздачу.       — Я нам принесу.       Подруга вновь кивнула с улыбкой.       Зудит.       Он тронулся с места — и Ева торопливо дотронулась до плеча, принявшись неосторожно расчёсывать свежие порезы, правда, мгновение спустя пришлось вновь прижать ладони к коленям, ведь порог столовой переступил Островский. При виде него Романова почувствовала на себе столь сильное давление, что ей невольно захотелось спрятаться под стол или убежать, дабы переждать мучительный приступ тревоги. Как назло, порезы зачесались с удвоенной силой. Мечислав, кстати, выглядел утомлённым, но, окинув вниманием зал и наткнувшись на Еву, он заметно просиял, сдержанно улыбнулся уголком рта и направился к столу. Шум позволил Романовой громко втянуть воздух носом. Смущаясь и страшась быть заподозренной в «ненормальности», она отвела глаза, но стоило парню остановиться рядом, взглянула на него без напряжения, ведь всё же помимо беспокойства её переполняло пугающее чувство щенячьей радости. Пугало оно потому, что Ева не знала, как с ним обходиться.       — Привет. — Мечислав, конечно, ненамеренно, но чересчур откровенно исследовал выражение её лица, словно пытался протолкнуться через защиты, которыми она успела обрасти за выходные.       — Здравствуй. — Девушка замяла пальцами вельветовые штаны — как кошечка, которая медленно перебирает лапками, вонзая коготки в мягкую ткань.       Мич не заметил за ней ничего странного, значит, она справлялась на славу.       Рядом возник Юра с подносом.       — Здрасте. Те принести?       — Я перекусил в баре. — Островский пощупал переносицу и, сев рядом с Евой, необдуманно положил ладонь поверх спинки её стула. Он был слишком занят размышлениями насчёт требования Волковой.       — Даны нет? — Юра поставил перед Романовой тарелку с картошкой и подливкой. Девушка испугалась, ведь внезапно вспомнила, что толком не ела с тех пор, как они вернулись. Это озарение ещё больше подкосило её и без того шаткую уверенность в себе.       — Не-а. — Мич снова коснулся переносицы и, пораскинув мозгами ещё секунду, смирился с безысходным положением, но не изменил своей внешней беспечности. — У меня крутая новость, — произнёс как можно веселее и стал центром внимания. — Психиатр согласился приехать.       Ева тут же отстранилась от всех своих переживаний и бросила на Юру возбуждённый взгляд. Правда, её друг отреагировал на известие с присущим себе недоверием:       — Здорово...       Мечислав занял не столь зажатую позу, чтобы казаться расслабленным и звучать убедительнее:       — Но не прямо сюда, а в ближайший город. И по счастливой случайности, нам тоже нужно туда выехать.       Тут-то Ева посмотрела на него уже растерянно. За неё отвечал Юра:       — Кому?       — Дане и нам, пацанам. — Островский как будто бы непринуждённо переводил взгляд с девушки на парня. И если первая выражала всё то же осторожное непонимание, второй был более резок в своих эмоциях.       — Эм. Всем? — Жуков облокотился на стол, подавшись чуть вперёд, словно хотел получше всмотреться в глаза друга и что-то там нащупать. Само собой, Мич ничем не выдавал собственное шаткое положение. Не успев ничего ответить, посмотрел на Еву с улыбкой, когда та прервала молчание:       — Что-то случилось? — Чуть свела брови.       — Дана болела последнее время. Ей нужно сдать пару тестов.       Юра задал уместный вопрос:       — А вы там зачем?       Мечислав усмехнулся, заговорив таким тоном, будто бы объяснение лежало у Пугала под носом:       — Знаешь, как сложно было её уломать? Мы проконтролим и поддержим. Тёма погонит с нами. Так что Февронию не проебём.       — И вы все нужны, чтобы контролить ситуэшион?       Романова опустила глаза к тарелке, почувствовав, как Островский забарабанил пальцами по спинке её стула.       — Интересно... — Юра хмыкнул и, не сводя взгляда с Мича, принялся жевать суховатую картошку.       Ева ощутила некоторое напряжение и со слабой улыбкой нарушила повисшее молчание:       — Ну... Всё равно здорово. На Февронию посмотрят.       — Ага. — Жуков сощурился. — Здо-ро-во.       Ладно, она пыталась спасти ситуацию.       Мечислав снова забил пальцами по спинке и, только сейчас обратив внимание на положение своей руки, аккуратно убрал её, надеясь, что не сильно смутил Еву. Теперь-то и близость с ней вызвала у него вопросы, но побоялся, что, отодвинув стул, поставит её и себя в неудобное положение. Ева же была занята иными мыслями. Мич заметил, как её тонкие пальцы заиграли на воображаемых клавишах, и поднял глаза на профиль, поняв, что она смотрит куда-то в сторону. Юра тоже заметил её волнение — и оба парня последовали за чужим вниманием, наткнувшись на Полину в компании какой-то девушки: голубые волосы, которые по состоянию напоминали солому, сочетались с толстыми чёрными стрелками и тёмно-фиолетовыми губами; она вся была в наколках и пирсинге, с милой розовой сумочкой, в короткой кожаной юбке, тонких чёрных капроновых колготках, в ботинках на высокой платформе.       — Её не было на первых парах? — Жуков отвлёкся от созерцания сопровождающей Полину дамы. Ева качнула головой. Девушка рядом с Лебедевой её мало интересовала. Новые люди в её компании — обычное дело.       — Ты поешь сначала. А потом иди.       — Ладно. — Зачатки аппетита окончательно исчерпались, но пришлось взять себя в руки, а в ладонь — ложку.       Островский продолжал наблюдать за бурно общающимися девушками, направившимися к раздаче, и выразил крайнее недоумение:       — Она общается с Лексой?       Ева встречала эту особу здесь и на улицах (столь яркую девушку сложно не заметить), но не знала, как её зовут, потому удивилась:       — Знакомы?       — Когда-то пересекались.       Юра разобрал в его чертах намёк на напряжение и спросил:       — А чё с ней?       Мечислав постучал костяшками по столу, вперив взгляд в затылок объекта обсуждения.       — Насколько я знаю, Лекса — одна из шлюх… — Кашлянул, решив всё же придерживаться вежливости: — Пассий Цыка. — Постарался посмотреть на Романову спокойно, словно новая связь Лебедевой не предвещала никаких проблем. — Ты предупреди, что пацаны в её окружении не то, чтобы невинные.       Ева затревожилась с новой силой, за что Юра давяще уставился на Мича. Тому пришлось как-то реабилитировать чужое душевное равновесие:       — Кхм, Ева, кушай. — Ткнул пальцем в плечо.       Девушка, по-прежнему нервничая, кивнула и приступила к исполнению долга перед друзьями. Правда, те отметили, что съела она всего три ложки.              Обеденный перерыв отличался долгой продолжительностью, позволяющей как следует передохнуть после первых двух тягомотных пар, и не воспользоваться паузой в своих интересах казалось опрометчивым. Вот и Лекса решила, что самое время подкрасить острые ноготки лаком кислотного зелёного оттенка. Несмотря на «разноцветность» своего образа, на самом деле выглядела она интересно (не для старшего поколения, разумеется; те полагали, что она заядлая наркоманка, что не далеко от истины). Впрочем, больший вес во всеобщем отношении играло её крепкое положение: все знали, с кем она водится, и никому в голову не взбредёт докапываться до одной из шлюшек Цыка. Лексу волновало только ключевое «одной из». Цык ей искренне нравился и знание того, что она у него была не единственная, нет, не заставляло её плакать в подушку. Лекса хоть и носила розовую латексную сумочку, но этой же сумочкой могла нехило так тебя огреть. И девок Цыка она частенько поколачивала. К слову, они все не питали любви друг к другу.       Не знать, кем являлась новоиспечённая подруга, Полина не могла, но ей нравилось вести дружбу со «старшими и крутыми», а ещё это была прекрасная возможность напрячь Еву с Юрой, прокатить на тех самых качельках, заодно заставить подругу переживать за её здоровье и безопасность. Можно было сыграть роль обманутой бедняжки, попавшей в серьёзные неприятности — и во всём вина лежала бы исключительно на Романовой, ведь если бы та её не бросила, всех бед можно было бы избежать. Помимо того, Лебедева обратила внимание, как изменилось отношение окружающих: все её немного сторонились, но при этом, если ей вздумается с кем-то поговорить, над кем-то подшутить или даже сцепиться языками, никто не пытался вступать с ней в серьёзный конфликт. Нельзя отрицать, что она вкусила преимущества нового положения и даже получала удовольствие, чувствуя себя важной особой. Имея привычку подстраиваться под новые обстоятельства и соответствовать интересующим её людям, Полина неосознанно изменилась в поведении. Как в случае с примеркой на себя интересов, которые были присуще её объектам любви, то же происходило, когда она внедрялась в новую группу. Проще говоря, за минувшую неделю она превратилась в задиру. Успокаивало только то, что в случае разрыва отношений с новыми друзьями, она снова станет собой. Дело обычное, дело привычное.       Девчонки сидели на длинном подоконнике. По обе стороны от них — ни души. Полина изучала статистику своего профиля. Лекса провела кисточкой по последнему ноготку, когда ощутила чужое присутствие и подняла большие голубые глазки. В шаге от них остановилась Ева и, не зная, на кого смотреть, перескакивала взглядом с пола на ноги Лебедевой. Та продолжала её игнорировать.       Превозмогая над стеснением, Романова тихо произнесла:       — Привет.       Лекса изучила её с ног до головы, нашла немного неказистой и нелепой на вид, а ещё скучной, учитывая, во что она была одета, но в целом безобидной, потому вполне дружелюбно улыбнулась.       — Привки. — Чуть приподняла брови.       Полина отодрала взгляд от экрана, исподлобья зыркнув на Еву, и повернулась к подружке.       — Оставишь нас?       — Оке. — Лекса подскочила, поднеся указательный и средний пальцы к губам. — Пойду подкрашу стрелки. — Имея в виду, что покурит в туалете. — Лёгким пружинистым шагом направилась к двери в уборную, откуда спустя две секунды вывалилась толпа студенток в страхе, что Лекса снова заставит отдать ей деньги.       Ева глубоко вдохнула и сумела посмотреть в лицо Полины. Та выглядела незаинтересованно и всё водила пальчиком по экрану, но в это показное равнодушие Романова не верила, потому приступила к разговору:       — Как ты?       — Норм, — сухо ответила.       Возникло молчание. Ева его вытерпела.       — Мы можем поговорить? — уточнила, предположив, что заявилась к ней не вовремя.       Но Лебедева неожиданно расправила плечи и вскинула голову, посмотрев на неё с обидой и неприязнью:       — А есть необходимость? Ты же меня вроде кинула.       Романова пыталась выстоять под её давлением.       — Мне нужно было время.       — М. И что надумала?       — В первую очередь я хотела тебя выслушать.       Полина нахмурилась, как если бы в действительности объясняться должна была вовсе не она.       — Не понимаю, что я должна говорить человеку, который так просто от меня отвернулся. — Сложила на груди руки. Смотрела с осуждением, не утаивая того, как сильно подруга уязвила её чувства и доверие. — Мы дружим всю жизнь. А ты даже не дала мне возможности объясниться. Знаешь, каково мне было всё это время? Я с ума сходила, думая, что всё кончено, что нет у меня больше лучшей подруги. И сейчас ты с такой простотой подходишь ко мне, будто я для тебя ничего не значу. И что я должна сказать после такого? Какие чувства выразить? Я боюсь. Боюсь открыться тебе, потому что ты меня бросила. Боюсь, сейчас ты сделаешь то же самое, потому что мои слова покажутся тебе пустыми. Я не хочу, чтобы ты снова ранила меня. Из-за тебя у меня возникли какие-то проблемы, не знаю, как их описать, но я словно боюсь других людей. Боюсь кому-либо довериться. Как я могу кому-то открыться, если самый близкий человек, ближе, чем мать, так просто отказался от меня?       Ева слегка нахмурилась.       — Я не отказывалась. Мне было неприятно.       Но Полина словно не слышала:       — А всё из-за чего? Из-за каких-то левых ребят? Тех, кого мы даже полгода не знаем? Ты серьёзно?       — Ты спала с Борей, — сказала ровно, тихо, не спуская с Лебедевой спокойного взгляда.       Та даже секунды не провела в смятении. Ей было, что ответить:       — Да, я подсела на иглу. Всё началось раньше, чем я узнала о твоих чувствах. Я хотела прекратить, но... Я была влюблена в него. И он не намеревался прекращать. Ему было всё равно на то, что это вносит разлад в нашу дружбу. Я просто... я не могла перестать, пока не разлюбила его. И ты реально предпочитаешь меня, жертве обстоятельств, тому, кто расстроил наши отношения? Это Боре было всё равно. Я же... — Распалялась, не сдерживая обвинительный тон. — Думаешь, я не страдала от этого? Думаешь, мне было в кайф? Я просила его сказать тебе, что ты ему не интересна, но ему нравилась эта игра. У него были какие-то виды на тебя, это правда, но точно не от искренних чувств. Поэтому мне так больно. Я так долго жила с этим грузом, а в итоге они повернули всё так, словно я — зло, а он — невинная овечка.       Ева не знала, что сказать. Она не была посвящена в подробности связи между ними, потому не смела рассуждать, спорить или опровергать.       — Зачем врала про Мечислава?       — Чтобы скрывать свои отношения с Борей.       — Боря увлечён историей?       Тут Полина продрогла внутри, но внешне сохранила стойкость.       — Я не знаю. Если бы ты хоть немного обращала на меня внимание, ты бы услышала, что я хочу поступать в Москву. Я готовлюсь.       Романова увела внимание к окну, подобно подруге сложила руки на груди. Закрывалась. Неясно, какие мысли копошились в её голове. Полина лишь переживала, что перегнула палку, поэтому после паузы подалась к ней и заговорила мягче:       — Ев, давай... восстановимся, ладно? — В голосе послышалось сожаление, в глазах промелькнуло искреннее желание помириться. — Давай попробуем друг друга простить. Всё-таки мы — самые близкие люди. Кому как не мне знать, насколько мы бываем тяжёлыми. Ты знаешь, какая я иногда непереносимая. Я знаю, как с тобой трудно. Но мы столько лет вместе. Я не хочу лишаться частички себя из-за каких-то проходимцев, которые не задержатся в нашей жизни. — Прикоснулась к её локтю.       Вместо того, чтобы выразить в ответ желание покончить с разлукой, Романова спросила с отстранённым видом:       — Почему не задержатся?       Полине не понравилось, что подруга пропустила мимо её душевную тираду, тем самым как будто не придав значения её горю.       — Ева, потому что с нами непросто. — Упёрла взгляд в её бледное лицо. — Ты думаешь, они потянут твой характер? Я-то знаю, о чём говорю. Думаешь, им есть до тебя дело? Думаешь, они будут озабочены твоим состоянием? Мы им чужие. Они — семья. Если выбор будет между тобой и кем-то из них, они выберут своих близких. Не тебя, меня, Юру или Февронию. А Мича, Тима, Дану и Борю. Мы не впишемся. И они в наш круг не впишутся.       Девушка опустила на неё глаза.       — Я думаю, ты ошибаешься.       — Они знают, что ты пыталась убить себя?       Ева стукнула зубами, крепко стиснув челюсти.       — Они знают, что ты любишь кромсать своё тело?       Помрачнев, она невольно дотронулась до плеча. Раны опять напомнили о себе.       Полина чувствовала, что близка к тому, чтобы прорвать её барьер.       — Они видят, что ты — тяжёлая, нестабильная. Близость с такими людьми — опасна и невыносима. Одно дело, если бы ты старалась измениться. Но я вижу, что с каждым годом ты всё больше погружаешься в свои страдания. И никого не подпускаешь. Дело даже не в том, что они нас не примут. Дело в том, что ты сама не сможешь их принять.       Ева не отвечала, смотрела в окно.       — Я тебя принимаю. Я тебя знаю. И я дорожу тобой. Такой, какая ты есть. И я не требую перемен, прекрасно понимая, что тебе тяжело и только так ты можешь выжить. Мазохизм, закрытость, недоступность, бесчувственность, холодность — это всё ты. И я это принимаю в тебе. Им это не под силу. Даже если сейчас вы общаетесь, надолго их не хватит. И это будет даже не их вина. Твоя. Ты сама всё испортишь, даже если будешь искренне пытаться. Потому что даже твои попытки будут восприниматься как что-то нездоровое. Уж я-то знаю.       Медленно Романова перевела на неё пустой взгляд.       Полина ей по-доброму улыбнулась, потрепав за рукав:       — Ты — есть ты. — Она ожидала, что сейчас услышит от Евы что-нибудь, способное подарить надежду, но девушка её расстроила.       — Мечислав передаёт, что твои новые друзья могут быть опасными. — Романова обратилась в статую. — Будь осторожна. — Отступила. — Поговорим позже.       — Мечислав — это Мич? — пролепетали за спиной.       Ева вмиг обрела человеческие черты и с полными волнения глазами обернулась к Лексе, которая как раз воротилась из уборной и как-то совершенно иначе смотрела на непримечательную девчушку.       Полина прикусила губу. По понятным причинам она не говорила новой подружке, с кем вела дружбу до их знакомства.       — Островский? — Лекса выглядела заинтригованной.       Ева почувствовала что-то неладное. Поли поспешила ей на подмогу:       — Ты его знаешь?       — Пересекались. — Лекса вскинула глазки к потолку. — Хм. А не с ним ли Тим дружит? — Спросила у самой себя, после чего вновь обратилась к простушке: — Тимчик куда-то пропал. Цык башку ломает. Тима не видела?       Ева качнула головой.       — Нет. Мы его тоже ищем.       — Прям не видела, не видела?       Лебедева с тревогой посмотрела в затылок Романовой. Лучше Лексе не врать. Она чуяла ложь как собачонка.       — Нет, — повторила Ева. — Если будет что-то известно…       Лекса закивала.       — Обязательно сообщи! — воскликнула чересчур эмоционально.       Романова ответила скованно:       — Хорошо. — И, наконец, могла идти.       Лекса оглянулась ей в спину, а затем посмотрела на Поли, которая безучастно пожала плечами.       — Я думаю, после моего ухода они ваще перестали общаться, так что она вряд ли будет знать, если он объявится.       В ответ на это разноцветная девушка подозрительно долго мычала, рассматривая неровный, треснувший потолок.              Тем временем Мечислава преследовало не меньшее напряжение. Из-за того, что Дана сумела его прогнуть, он чувствовал себя, мягко сказать, слабохарактерным мальчишкой. С другой стороны, город находился в двух часах езды. При острой необходимости у него будет возможность вернуться.       Переступив порог уборной, парень дёрнулся от неожиданности — справа возник Юра и снова одарил его пытливым взглядом. Мич легонько шлёпнул его по лбу и выразил недоумение:       — Ты не с ней?       — Я бы только помешал.       Его решение Островский не одобрил. Они вместе пошли по людному коридору. Жуков вышагивал непристойно близко, Мич мог ощущать его дыхание на плече. Не выдержал. Остановился.       — Что?       — Ты чёт не договариваешь.       Островский закатил глаза и пару раз повертелся, словно искал пути отступления, но в итоге, понимая, какой занозой в заднице может быть Юра, ухватил его за локоть и повёл к окну.       — Никому не говори. — Завёл его в угол между выступом стены и подоконником и, встав напротив, перешёл на шёпот. — Мы хотим провериться на всякие… приколы.       — Э, голубки! — сразу прилетело от проходящей мимо компании ребят.       Игнорируя, Жуков сощурился.       — Какие приколы?       — Ну… — Отчего-то Мечиславу было неловко в том признаваться. — У каждого из нас было достаточно половых… приключений.       Юра мигом сообразил, выпучив глаза:       — На ЗППП? На ВИЧ? Есть основания?       Островский выразил сомнение:       — Мне кажется, не очень правильно это обсуждать.       — Насколько вы уедете? — тут же задал следующий вопрос.       — Если речь про ВИЧ, то на два-три дня, чтобы подождать результат лабораторного теста. Если он будет положительный... То придётся подтвердить через ПЦР или иммуноблот. Подтверждение будем ждать уже здесь.       Юра повторно озвучил опасение:       — У вас есть основания переживать?       Мич, изрядно искусав губу, молвил:       — Нет. — Его пальцы уже начали барабанить по бедру.       — Но дело в Дане, как я понял.       — Я не хочу это обсуждать. — Нахмурился.       — А если она заражена?       Островский отчего-то медленно вскипал:       — Люди не умирают от этого, если придерживаются терапии.       — Это дорого?       — Это бесплатно. Но с этим у нас здесь проблемы.       Жуков подступился к волнующему факту:       — Ты спал с Евой.       — Мы предохранялись.       — А что, если...       — Юр, не еби мозги, — не вытерпел его домогательств Островский. — Всё нормально. Ничего не говори ей.       Ещё бы ему не хватало прослыть подпорченным извращенцем. Им с Евой не приходилось обсуждать его «подвиги» интимного характера. Да, он ни с кем не встречался и оттого его положение было в разы хуже. Одно дело спать с теми, с кем состоишь в отношениях, другое — признаться, что не вспомнишь даже лиц тех, с кем имел половую связь.       Все они накуролесили в своё время… хоть куда.       Юра умолк, глядя куда-то в пол. Мичу стало неловко от мгновения вспыльчивости — и он решил сменить тему:       — Ты как?       Жуков поднял глаза с таким видом, будто бы не понимал, о чём речь.       — Норм.       — Он вряд ли ещё раз заявится, — Мечислав всё равно решил его подбодрить и заверить.       Юра отстранённо кивнул.       — Надеюсь, Тим ничего с ним не сделал. — Островский проникся беспокойством Сергеева. — Оказывается, его всю ночь не было. Боря считает, он проследил за этим придурком и докопался. Думаешь, он может пойти в полицию? Или побоится раскрывать подробности?       Жуков думал о чём-то другом, потому отвечал лениво, эмоционально не присутствуя в разговоре:       — Не, Тим был у меня.       Мич поперхнулся. Теперь настала его очередь вылупиться на собеседника.       — У тебя?       — Ну да. — Юра со всей беспечностью посмотрел на него. — И Кир не пойдёт в полицию.       Почему-то, получив ответ, Мечислав по-прежнему не сводил с Юры глаз. Его молчаливое наблюдение Пугало удивило:       — Что?       Островский, моргнув, чуть изогнул брови, а после натянуто улыбнулся.       — Ничё. Пошли.       Как раз в коридоре раскатом грома прозвучал звонок.              Оставшиеся три пары Ева вела себя тихо. Юра пытался к ней поприставать с вопросами, но девушка его не подпустила, как и не пожелала пересекаться с Мечиславом на перемене, пообещав зайти после занятий в зал. Как раз Юре надо будет решить проблему с физкультурой (Анатолий Александрович второй год намеренно занижал ему оценки).       Учебный день высосал остатки сил. Романова провела его с тяжестью в груди и всё никак не могла отделаться от слов Полины.       «Сама всё испортишь».       Сидела в пустом зале. Тишина немного успокоила натянутые нервы, поэтому, когда сбоку подошёл Островский, девушка взглянула на него вполне расслабленно. Конечно, ей не хотелось надоедать ему своими переживаниями. И вообще она собиралась стать нормальной, поэтому…       Улыбнулась слабенько, прекратив натирать зудящее плечо.       Мечислав в свою очередь всё не мог её раскусить. Вроде ничего странного, обычное поведение обычной Евы, но… он всё-таки надеялся, что хотя бы с ним она прекратит прятаться за привычным образом.       — Поговорили? — Бросил рюкзак в кресло, сам сел рядом с ней на первом ряду.       Девушка кивнула и окинула вниманием сцену.       — Занятий не будет?       Окей, в подробности она не посвящала, значит, разговор прошёл не гладко.       — Тёма сократил часы. Скорее всего, занятия будут дважды в неделю. А может вообще один раз.       — Что-то случилось? — Взглянула на него — и не продемонстрировала ни единой яркой эмоции. Островского это задело. Кажется, вернувшись домой, она начинала стремительно обрастать прочными белковыми нитями. Оставалось надеяться, что когда-нибудь из свитого кокона вылупится прекрасная бабочка.       — Типа того. Предположительно, среда и пятница. Или вторник и пятница. — Сидя к ней всем телом, он облокотился на коленку, чтобы глядеть на неё снизу-вверх. Такое положение Еву умиляло. Наверное, он знал, каким привлекательно-лукавым становится, когда, склонив голову к плечу, смотрит на кого-нибудь чуть из-под ресниц.       Засмущавшись, девушка засуетилась в поисках рюкзака, в который сунула ладони, порылась недолго и попросила:       — Дай руку.       Мечислав заинтересовался, выполнив поручение.       — А глаза закрыть?       Ева мотнула головой и примерила на его запястье тонкую чёрную фенечку.       — Угадала, — произнесла ровно и, стараясь не прикасаться к его коже, затянула завязки. — Вот так снимать. Вот так надевать. — Показала несколько раз, после чего уложила ладони на коленки.       Было бы глупо сдерживать улыбку. Островский, изучив подарок, поднял на девушку задорный взгляд.       — Пометила меня?       Покраснев, Романова прижалась подбородком к шее, пробухтев:       — Замолчи… — И поторопилась заговорить о другом, пока полностью не сгорела от смущения: — Когда вы едете?       Мич вертел запястьем, изучая фенечку, и чувствовал себя кем-то особенным, предполагая, что ему удалось подобраться поближе. Забавно выходило: они уже целовались и спали друг с другом, а именно такой простой подарок дал ему понять, что девушка всё-таки была настроена подпустить его к себе.       — Завтра, — ответил.       Ева скрыла смятение, но произнесла как-то опечаленно:       — Так скоро.       Мечислав отшутился:       — Дождёшься меня? Или сорвёшься во все тяжкие?       Он не мог подозревать, как точно бьёт, прямо в цель. Именно этого сейчас Ева боялась больше всего — того, что она всё испортит.       Девушка отвела взгляд, сминая ладони между собой.       — И на сколько?       — В среду днём у Февронии психиатр, так что при хорошем раскладе вернёмся уже вечером. Если с Даной будет непонятно, задержимся. Но, думаю, в выходные в любом случае вернёмся.       — Ей плохо?       — Лучше, но есть основания всё-таки обратиться к врачу.       — У нас в поликлинике ничего не нашли?       — Сделали предположение. Чтобы подтвердить или опровергнуть нужны тесты, которых здесь нет.       — М.       Мич рассматривал её профиль, пытаясь понять, насколько уместно именно сейчас прояснить один момент, но беспокойство пересилило, поэтому, опустив взгляд на фенечку, он неуверенно поинтересовался:       — Тебя... м-м... Не смущают мои отношения с Даной?       — Что? — Ева впала в ступор, выразив откровенное удивление.       — Ну... — Парень поднял глаза. — У нас с ней довольно близкие отношения и всё такое. Хотел просто узнать. Может, тебе это не понятно.       Романова хлопала ресницами.       — Странно, что ты спрашиваешь у меня про отношение к близости. Меня в целом смущает близость, даже дружеская. Но я уже поняла, что у вас так принято, для вас это нормально.       Мич было уже выдохнул, как вдруг Ева, подумав, продолжила:       — Конечно, изначально меня смущало ваше поведение, но в итоге я поняла, что никакого сексуального подтекста в нём нет. Вы общаетесь так, как вам комфортно. Я бы не смогла понять, будь между вами близость сексуального характера. Она ведь... искажает дружбу — и дружбой это назвать уже невозможно. Вот. Этого я бы не поняла. — Перевела взгляд на Мечислава — и тому пришлось выдавить улыбку.       — Окей. — Хрустел пальцами, мигом переключив внимание: — Я к маме сёдня сгоняю. Оказывается, её выписали на прошлой неделе.       — С тобой сходить? — Романова почему-то встревожилась.       Это по-детски позабавило его.       — Думаю, я справлюсь.       Ева вновь порозовела и, отвернувшись, тронула холодными костяшками щёку. Чувствовала, как он смотрит, и страдала от жара. Собственно, Мечислав тоже страдал и, к своему сожалению, не смог побороть нетерпение.       — Тебя уже можно целовать? — спросил, надеясь, что в голосе не проскользнуло напряжение. Вообще он только об этом и думал с тех пор, как нашёл её в столовой. И хорошо, что она не захотела видеться между парами, а то её вид, казалось бы, ничем не примечательный, его безумно возбуждал. Скорее всего, она о том даже не думала. Как уже выяснилось, это Островский не был святошей в мыслях. И да, ей по-прежнему об этом знать не обязательно.       Ева ниже наклонила голову, совсем уж сгорая от жара, и, переплетя пальцы, скованно кивнула. Из-за стеснения отказывалась ответить на взгляд Мечислава, то внушило ему некоторые сомнения, но он всё же попробовал — подался вверх, успев только коснуться носом её щеки и выдохнуть в губы, как вдруг за спиной скрипнули массивные двери. Ева мигом выпрямилась, бросив взгляд на вернувшегося Юру, а Мечислав, тихо вздохнув, не изменил положения, продолжив ею любоваться.       Жуков поднёс ладони рупором ко рту и крикнул:       — Гоу!              Мечислав направился домой, Ева с Юрой — в бар, чтобы поговорить с Февронией, поддержать перед непростой поездкой и понять, как она вообще относится к происходящему. Несмотря на близкие отношения, этих двоих посетило довольно необычное ощущение — они вдруг поняли, что Успенская, в некотором роде, оставалась для них загадкой. Да, она редко скрывала свои чувства и мысли, но иногда у ребят возникало предположение, что подруга не до конца была с ними честна.       Их тревога подтвердилась, когда они пришли в заведение и никак не сумели её разговорить. Она была молчаливее обычного, на лице застыла серьёзность, в поведении проскальзывало отчуждение и явное нежелание с кем-либо обсуждать происходящее. Когда Лара тайком сообщила Юре, что Феврония отсутствовала всю ночь, парень с большим давлением требовал от подруги честности, но она только сильнее замкнулась и даже огрызнулась пару раз, после чего Ева мягко упросила Жукова прекратить. Порой и она, и он забывали, что, вообще-то, Успенская была отдельной личностью и имела полное право не раскрывать тайн внутренней и внешней жизни. В такие моменты Юра корил себя за навязчивость, привитую своей матерью. Та, порой, тоже переходила границы под давлением тревоги.       Короче говоря, они сдались и просто весело общались, пока Феврония рисовала. Через минут двадцать она оттаяла и принимала участие в беседе. А вот кто был по-настоящему недоступным — так это Дана, которая с самого утра не прекращала недовольно хмуриться и бубнить проклятия.       Ева с искренним беспокойством наблюдала за ней, а когда девушка долго не спускалась в зал, нерешительно поднялась в комнату, застав Волкову напротив шкафа. У ног её валялись вещи, наверное, она пыталась заставить себя собраться в дорогу.       Отношения Евы с Даной не отличались душевной близостью — об этом Романова подумала только сейчас, будучи замершей в дверях. Волкова оглянулась на неё, приподняв брови.       — Ты чё?       Ева замялась.       — Как ты себя чувствуешь? — всё-таки, не могла не спросить, полагая, что будет правильнее дать ей понять, что она тоже переживает.       — Норм. — Дана пожала плечами, повернувшись обратно к полкам. — Все зря суету навели.       — Ничего серьёзного?       — Не. Думают, у меня ВИЧ. Всего-то. — Сорвала с полки футболку.       Романова так и замерла с приоткрытым ртом. Теперь-то она понимала, почему едут все. В подобной ситуации она бы тоже не оставила друзей без поддержки.       Дана пока не знала, что там в итоге решил Мечислав, и попробовала проверить, что тот сказал Еве:       — Мы все едем.       Девушка кивнула, дав понять, что Островский решил уступить.       — Это хорошо. Переживают за тебя.       — Пф. Чё? — Волкова обернулась с неприятным смешком. — Не. Они больше о себе тревожатся. Они ж все ебались со мной, — произнесла с издёвкой и бросила скомканную футболку на кровать, после чего присела на корточки в центре устроенного бардака.       Ничего в её голове не щёлкнуло.       Чуть разжав губы, Ева глядела на неё с привычным бесчувствием.       — Так что… — продолжила Дана столь же непринуждённо. — Мне кажется, это не совсем поддержка. Они за свои задницы переживают. — Рассмеялась. Она правда не видела в сказанном ничего странного.       Романова поморгала и медленно увела взгляд в сторону. Что-то неприятное заскреблось в груди, что-то постепенно нарастало, какое-то необычное чувство, ранее ей не знакомое. Она попыталась продышаться, проглотить его, но стало тесно в собственном теле.       Почему Дана это сказала? Почему так просто призналась? Или подобное среди них нормально? Как нормально целовать друг друга, обнимать. Они этого не скрывают, поэтому ей не кажется неуместным говорить подобное? Вот, что имел в виду Тимофей, когда сказал, что целуются они не только в щёку?       И именно сегодня Мечислав задал ей вопрос про него и Дану. Совпадение?       Ева от смятения не могла пошевелиться, и лишь благодаря её затишью Волкова неожиданно смекнула.       — Ой. То есть… — Она действительно не нарочно. Просто в этом была вся Дана. — Эм… — Поднялась с корточек.       — Почему ты мне это сказала? — Ого. Романова что рассердилась?       Волкова плохо разбиралась в её эмоциях, но, походу, девушка умела выразить раздражение одним взглядом, при этом её лицо сохраняло былое бесчувствие.       — Прости. Я злюсь. — Дана не нашла, что сказать, и сомневалась, что Ева приняла бы её оправдания.       Романова, испытывая неприятное смятение, вышла из комнаты, дабы не быть пойманной на эмоциях. Почему-то она почувствовала себя обманутой, хотя, опять же, она плохо понимала, что именно ощущает. С одной стороны, продолжала сочувствовать Дане из-за возможного диагноза. С другой… Остался какой-то осадок.       Интересно, Мечислав собирался ей об этом рассказать? Или, узнав её мнение, счёл верным скрыть данный факт своей биографии? А важно ли это? Всё-таки, они не встречались. Между ними неясно что происходило. Тем самым Романова себя успокаивала, ведь предположение о том, что в её жизни разворачивается что-то серьёзное с другим человеком, вызывало у неё сильную тревогу.       Мечислав не предлагал ей встречаться, значит, ничего серьёзного, значит, она не имела причин обижаться, а он — делиться столь интимным.       Дана же молча прислушивалась к отдаляющимся шагам. Было ли ей стыдно? Наверное, нет. Она не посчитала, что открыла какую-то ужасную тайну. К тому же, она имела честь знать, что Боря и Тимофей придерживались её мнения. Никто из них не относился плохо к Романовой как таковой, но в тандеме с Островским…       На самом деле, они втроём полагали, что у Мича ничего не выйдет с Евой. Ева морально выпотрошит его, и он поступит разумно, приняв решение остаться друзьями. Так что Дана успокоилась и продолжила готовиться к поездке.              А о том, что друзья предвидели его судьбу, Мечислав не подозревал, у него в данный момент имелись иные заботы. Казалось, он не был дома целую вечность. Внутри зарождалось некоторое волнение, но парень от него отмахивался. Не тормозил, не замедлял шаг. Поднялся на второй этаж и звякнул связкой ключей. Что он ожидал увидеть? Да ничего.       Закрыв за собой дверь, Мич дал себе секунд пять, чтобы приспособиться к навалившейся сверху тяжести, и, оценив обстановку (звуки, запахи, ощущения), прошёл по коридору к комнате, откуда ему навстречу выбежала мать. Её появление вздёрнуло психику. Мечислав замер, захваченный в чужое, давно ставшее незнакомым объятие.       — Боже! — воскликнула в сердцах женщина. — Где ты пропадаешь? Почему не отвечаешь на звонки? Я чуть с ума не сошла! — Она схватила сына за плечи, принимаясь изучать с ног до головы, словно пыталась отыскать причину его долгого отсутствия. Быть может, какой-то физический недуг не позволял ему вернуться домой? Но, вроде, он был цел и невредим.       Островский без доверия косился в ответ. Странно было видеть её не прикованной к кровати. Отбросив паралич, он проигнорировал вопросы, приступив к пояснению:       — Мы с Тёмой решили ремонт тут сделать. Небольшой. Ты не против? — говорил беспечно и расслабленно.       Женщина слегка растерялась:       — Н-нет.       — Окей. — Он выбрался из её рук и направился на кухню.       Дома ничего не изменилось. Также пыльно, грязно и пахнет чем-то тухлым.       Открыл холодильник. Пуст.       — Напиши, что тебе купить.       Мать, остановившись за спиной, глядела на него с надеждой.       — А ты когда вернёшься? — спросила, нервно натирая запястье.       У Мича немного пошатнулась уверенность, но ему удалось удержать деловой образ.       — Я поживу у Тёмы. — Обернулся, сунув ладони в карманы.       Она выглядела напугано.       — Долго?       Мечислав набрался сил и, превозмогая над дискомфортом, противясь желанию поддаться ей, произнёс:       — Мам, я вряд ли вернусь.       — Почему? — Её брови поползли вверх. Она была обескуражена таким признанием, словно не могла рассмотреть никаких предпосылок.       Мич повторил:       — Напиши, что купить. — И пошёл обратно в прихожую.       Женщина поспешила за ним, прихрамывая.       — Т-ты меня бросаешь? — жалобно проблеяла.       Островский затормозил у двери и всмотрелся в её глаза.       — А ты меня не бросаешь? — насильно заставил себя озвучить накопленную обиду. — Каждый раз, когда пытаешься откинуться, ты меня не бросаешь?       Ей нечего было сказать в ответ. Только и могла, что хлопать ртом с выражением самой настоящей мученицы. Нет, Мич не винил её в болезни, но не позволил ей более заикаться про покинутость.       — Ты меня давно бросила, — сказал как можно мягче и улыбнулся. — Я в магаз. — Выйдя за порог, напомнил: — Напиши, чё купить.              Лекса пребывала в прекрасном настроении. Когда Синий отворил ей дверь, она бросилась его чмокнуть, после вбежала в гостиную, наградив поцелуем сидящую на диване Лану, куда тоже плюхнулась, откинув сумочку на стол. На Цыка она лишь коротко взглянула. Он не любил навязчивых прилипал.       — Всем привки! — Общее настроение было упадническим, и девушка не могла нарадоваться возможности всех взбодрить. — А я про Тимчика узнала.       Лана отвлеклась от телефона, Цык, направляясь в ванну, сменил курс и опустился в кресло, а Синий, пройдя в гостиную, как будто бы сухо отреагировал:       — Да, его видели недавно.       — Я думаю, он у дружков своих тусуется. — Лекса щёлкала пальцем, словно вспоминала имя. — Островский этот.       Цык, щурясь, начал пожёвывать кончик шнурка от толстовки.       — Который Мич?       — Ага.       — Мы его чекали в первую очередь. С ним его не было. Откуда знаешь?       — Я не раскрываю своих источников. — Игриво посмотрела на него. Заинтересовать Цыка — дорогого стоит, так что она оставит подробности при себе.       Впервые за долгое время взгляд Ланы просиял. И впервые за долгое время она подарила брату своё внимание. Она была так рада узнать, что Тим в порядке, и даже готовилась простить его за исчезновение, которое изрядно потрепало им нервы. Цык с Синим отчасти разделяли её чувства, но одновременно с тем в ход шла обида и непонимание. Почему он не дал о себе знать? Почему не возвращается? Почему не пытается объясниться?       Дроздов задел очень глубокий комплекс, которым жизнь наградила Цыка.       Он почувствовал себя преданным.       — Ну… — Парень якобы без напряга пожал плечами. — Уебём им.       — Нет. — Теперь Лана пыталась быть с ним аккуратной. — Пусть он сам вернётся. — В поисках поддержки поглядывала на Синего, но тот ждал решения «главы».       — Мы жопу рвали, пока искали его. — Цык сердито хмыкнул, напоминая, через какой эмоциональный ад они прошли. — Он даже не написал. Помучить-то можно? Там, смари, зарыпается и сам явится.