Глава 63
9 декабря 2025 г., 17:05
А под кожей чёрт скребётся
В шестнадцать лет Ева пообещала себе: бить, щипать, голодать, но не резать. В первых трёх случаях, она имела способность совладать с собой. В последнем — нет. Первые три были относительно безопасными, но не имели того эффекта, которым обладал последний. Помнит, ей было тринадцать, помнит, как её мучило психическое перенапряжение. Молитвы не помогали расслабиться, умерить эмоции, остудить мысли. Рассудок пылал. Появилась странная потребность — желание разорвать тело, погрызть собственную плоть. По ощущениям у неё отсутствовала кожа — самое лёгкое дуновение в её сторону вызывало серьёзное раздражение на оголённом мясе. Ночами она фантазировала, как на неё бросаются дворовые собаки — рвут на куски. В ответ на эти, казалось бы, страшные образы, она испытывала покой. Она никогда не рассуждала, хочет ли покончить с собой, но как будто этот вывод напрашивался сам по себе, хотя все её нелицеприятные мечтания оканчивались вовсе не смертью. Ева просто искала выход. Искусство резьбы по телу дало ей необходимое успокоение. Она наткнулась на какую-то группу в социальной сети, по своему наполнению довольно унылую, где люди делились депрессивными мыслями и способами справиться с напряжением, с упоением повествовали о методах самоубийства. Будучи впечатлительным ребёнком с подвижной психикой, Ева не замечала, сколько времени проводила в группе и как сильно та влияла на её состояние. Совсем скоро её стали завораживать фотографии с увечьями, которыми делились подписчики в постах и в комментариях. Они пугали её, одновременно с тем манили. Она решила попробовать. В первый раз всегда страшно. А потом сложно остановиться. Когда кожу плеча ошпарило, Ева толком ничего не поняла. Но на следующий день она провела вновь. Затем ещё. И ещё. Со временем действия стали решительнее, а порезы — глубже. Она не заметила, как подсела. Не заметила, какой эффект это оказывало на её настроение. А вид крови… не чужой, своей, он расслаблял её, будто с этой горячей жидкостью её тело покидал отравляющий яд. Сначала она пользовалась канцелярским ножом, а потом, украв у отца лезвие для бритья, почувствовала себя самым счастливым ребёнком на планете и берегла его, ухаживала за ним и никогда с ним не расставалась. Если на уроках ей становилось худо и она чувствовала, что вот-вот сорвётся на плач-смех, попытается прокусить руку зубами, она просилась в туалет, где без сожаления терзала кожу, успокаивалась и возвращалась обратно. В общем, три года Ева жила в раю. Весь её мир крутился вокруг завёрнутого в носовой платок лезвия, пока однажды её с поличным не поймал Юра и не отвёл к своей матери. К той Романова питала тёплые чувства, которые следовало бы относить к собственной родительнице. И как-то Анне удалось повлиять на неё, правда, не так, как ей хотелось бы. Ева усекла, что приносит другим страдание своими поступками, значит, нужно переходить на что-то иное. Менее заметное. Сейчас, стоя у зеркала, восемнадцатилетняя девушка ощущала себя тем самым ребёнком, оставленным на растерзание собственным чувствам, и если раньше она винила себя за слабость, то теперь находила всему крепкое оправдание. Ева всегда искала помощи у матери, но либо не получала её, либо получала не в том виде, который был ей необходим. Стыда она больше чувствовала, потому что в тот момент не умела себе помочь. И теперь, будучи относительно взрослой, по-прежнему не обладала этим таинственным навыком, присущим всем зрелым людям. Что-то надломилось, когда она увидела свою кровь. Прикрыв глаза, девушка вновь вернулась в то мгновение и снова испытала нездоровое блаженство. Так непростительно спокойно и хорошо стало на душе. Она успела забыть, каково это… Резко распахнув веки, вперила взгляд в отражение, увидев бледную, неказистую сущность, даже отдалённо непохожее на человека. К иллюзии деформации тела Ева тоже привыкла, но сейчас образ не просто вызвал отторжение. Она испугалась и, выключив воду, временно опустила лицо в ладони. Журчание затихло. Из трубы раздалось бульканье, заставив Романову продрогнуть. Ей показалось, этот звук исходил из её горла. Ева бросила утренний ритуал и поторопилась вернуться в комнату. Время — восемь утра. За окном даже не начинало светать. Темно как в зарытой могиле. Избегая зеркала, она переоделась. Ткань водолазки цеплялась за раны. Зуд усиливался от натирания. Девушка агрессивно расчесала плечо и, взяв рюкзак, вышла в коридор. Мама в это время спала, отец проводил время в туалете, так что без лишнего внимания Романова покинула квартиру. Холодный, неприятный ветер взмахнул её тонкими волосами. Под ногами хлюпал мокрый снег, Ева то и дело вступала в глубокие лужи, пока вышагивала по побитому тротуару. Снаружи было так же зябко, как внутри, но внешний мир её не сказать, что заботил, поэтому, когда навстречу вышел Сергей с собакой и поздоровался с ней, она проплыла мимо, не замечая ничего и никого вокруг себя. Сергей Сергеевич же остановился, оглянувшись ей в спину, и нервно сглотнул, стиснув поводок. Пребывая в небытие, Ева добралась до колледжа и, по-прежнему не наладив контакт с телом, оставила куртку в гардеробе, в то время как большинство студентов не снимали верхнюю одежду, предпочитая не простыть в холодных классах. В их числе состоял Юра. Расстегнув куртку, он сидел на подоконнике, высматривая в оживлённом холе подругу, а когда увидел, широко заулыбался, вскинув ладонь с вулканическим салютом: — Любимка! — Подскочил, схватив рюкзак, и был подбит плечом проходящего мимо старшекурсника. — В глаза долбишься, пидор? — отпустил тот комментарий, от которого его друзья загоготали. Решив не ввязываться в передряги, Жуков проигнорировал и подбежал к Еве. Девушка, глядя в затылок незнакомца, произнесла: — Урод. — Обычно тихий, неприметный голос не растворился в шуме. Послание волшебным образом достигло адресата — и парень обернулся, напоровшись на неё взглядом. — Чё? У Юры душа рухнула в пятки. То ли его напугало возможное столкновение лбами (а он как бы обещал Мичу позаботиться об их целостности и сохранности), то ли потревожила Ева, эмоции которой оставались для него недоступными. — Идём. — Он взял её за локоть. — Чё. — Бесчувственно повторила девушка, не спуская спокойного взгляда с незнакомца, друзья которого принялись шушукаться. Парень отчего-то замялся, но последнее, чего бы ему хотелось, — это пасть лицом перед остальными. — Ты нарываешься? — Сделал угрожающий шаг к Романовой, которую Жуков оттащил назад, правда, завести себе за спину не удалось. Неожиданно девушка проявила сопротивление и, не нарушив зрительного контакта, совершила кивок. Такое трепетное ожидание отразилось на её лице, таким блеском засияли глаза, что всем стало дурно. — Лан, оставь припизднутую. — Один из компании ухватил друга за плечи и повёл дальше. Группа смеялась и непристойно шутила, ещё пару раз оглянувшись на чудаковатую парочку. Обеспокоенный Юра потрепал подругу за руку. — Ев. Ты чего? — Не знаю, — произнесла обыденным тоном и увела взгляд к полу. — Просто подумала, может, он меня ударит. Жуков изогнул брови, не успев прокомментировать её слова. Откуда ни возьмись перед ними подпрыгнула Полина. — Привки! — Помахала ладошкой. Юра с Евой вылупились на неё в немом недоумении, а ей — хоть бы что. С весёлой улыбкой девушка побросала взгляды по сторонам и продолжила: — Холодно, да? Сёдня опять эта физ-ра, кто её ваще ставит первым? В её возбуждении сомнений не было. Пестрила энергией, суетилась, переминаясь с ноги на ногу, крутилась на месте. Вчера была в упадническом настроении, особенно после разговора с Евой, а тут — свободно болтала с ними, словно ничего не произошло. Романова невольно нахмурилась, присматриваясь к ней. — Полин, ты в порядке? Лебедева добродушно вскинула брови. Жуков, хоть и не питал к ней приятных чувств, тоже счёл правильным заметить: — Ты будто под кайфом. — Да не. — Она всё без конца пожимала плечами, словно не могла контролировать импульсы собственного тела. — Я норм. Ева с Юрой обменялись взглядами в попытках понять, как им поступить. Конечно, Полина отличалась нестабильностью настроения и подобная энергичность для неё была скорее нормой, просто сейчас в поведении просматривался элемент театральности. — Привки! — Рядом возникла Лекса, поймав Поли в удушающие объятия. — Привки! — та ответила так же звонко и подставила щёку, чтобы подружка могла чмокнуть её, что она сделала, стрельнув странным взглядом в Романову. Ева не смогла разобрать, что за ним скрывалось. Лекса сверкнула глазками на неё, затем на Юру — и, перекинув руку через шею Лебедевой, повела её дальше. Шла в припрыжку. И Полина ей вторила. — Прям бэст фрэнд. — Жуков растерялся. Он знал, как часто Лебедева обзаводится новыми друзьями, и знал, что раньше Еву это ранило, пускай она то отрицала, поэтому аккуратно покосился на подругу в ожидании её слов. Романова продолжала следить за передвижением сцепленных девушек. — Думаешь, она может с Лексой принимать? — задалась вопросом. — Да лан, вряд ли наркотики. — Как бы Юра ни относился к Поли, он не считал её дурой. — Значит, ей просто весело. Парень не смог понять, с какими чувствами она это произнесла. Прогремел звонок. Они поспешили на первое занятие — физическая культура. Напротив раздевалок пришлось расстаться. Несмотря на то, что у Евы не было причин не заниматься, она оставила форму дома. Заняв одну из лавочек возле высокой зелёной стены, девушка принялась изучать присутствующих. Полину не нашла, оттого с тяжестью в груди направила взгляд к широкому окну, за которым моросил мерзкий мокрый снег. По спортивному залу разносился галдёж учащихся. Парни пинали забытый у ворот мяч, а девушки, собравшись в кружок, хихикали над чем-то. Не имело значения, какая на них была одежда — закрытая, мешковатая, или облегающая, откровенная для учебного заведения — Анатолий Александрович никого не обделял вниманием. Взгляд настоящего джентльмена (а именно им он себя считал) прошёлся по всем женским прелестям, тем самым ему удавалось польстить девушкам (он искренне в это верил). Внимание мужчины, по его мнению, — главная награда для представительниц прекрасного пола. А для чего им ещё следить за собой и носить привлекательные наряды? Они стараются для мужчин, а он, как настоящий мужчина, должен благодарить их за красоту, которой ему посчастливилось обладать. Дунул в свисток — все принялись лениво разминаться перед пробежкой, а сам преподаватель окинул вниманием лавки: двое по состоянию здоровья, один с постоянным освобождением и Ева, отсутствие которой никак не регулировалось. Анатолию казалось, она просто принимала решение не ходить — и не ходила, удовлетворяя его написанием докладов. Сцепив руки за спиной, мужчина встал напротив неживой девушки и, не дождавшись, когда же она обратит на него желанное внимание, заговорил первым: — Евочка, не занимаешься? Ева опустила взгляд на колени, не считая необходимым реагировать. Обычное дело — он пытается провоцировать её на эмоции, а она замыкается и не удовлетворяет его потребность во внимании. — Физические нагрузки полезны для здоровья. А ты, вон, вся иссыхаешь. — Анатолий Александрович откинул прядки каре (волосы он чаще необходимого подвергал мелированию) и опустился на корточки в попытках заполучить её внимание. — Ты же в самом прелестном возрасте. — С добрыми побуждениями прикоснулся к её плечу, желая вдохнуть жизнь в фарфоровую куклу. — Ты красива, юна и… — Оставьте меня в покое, — прошептала, но вовсе не робко, без стеснения, чем поставила Анатолия в тупик, но откровенная неприязнь не заставила его убрать ладонь. В этом заключался его чёрт: внешне обходительный, любезный, до раздражения навязчивый, он не умел сдавать позиций и пытался продавить того, от кого желал получить благодарность за его внимание. Те, кто осмелился послать его, становились жертвами большего воздействия с его стороны, порой откровенно грубого и пугающего. Вот и сейчас мужчина крепче сдавил её плечо, чуть притянув к себе вниз, и ответил стальным, тихим голосом: — Нет. Не то, чтобы Ева не ожидала подобного, но она надеялась хотя бы избавиться от его прикосновения. Хотя чего можно было ожидать от человека, который с прилежной улыбкой, переслащённой как дешёвое какао, пытается ворваться в твоё пространство и претендовать не только на твои чувства, но и на обладание твоим телом, ведь твоё присутствие в этом мире оправдано лишь в том случае, если он тебя заметил, оценил и сделал комплимент. Но Романова знала, на что шла, и, равнодушно посмотрев на него, сказала: — У вас поганый рот. Провоцирует на агрессию. Раньше она не наблюдала эту перемену в его шероховатом, бугристом от постакне лице, но теперь отчётливо проследила изменение: как взгляд стал стеклянным, как напряглись мускулы, как сжались губы в тонкую полоску. Не осталось и следа от обходительного образа галантного джентльмена. В этот момент с опозданием в зал вбежал Жуков и, обнаружив Еву с Анатолием в интимной близости, мигом воспылал бешенством. — Что вы её вечно достаёте? Его появление застало мужчину врасплох. Он вернул своему лицу привычные сладкие черты, поднялся и, прежде чем выпустить плечо Романовой, нежно его погладил. — Я проявляю участие, Юр. В этом нет ничего дурного. — Направился в центр поля, снова дунув в свисток — студенты побежали по кругу, а в ответ резиновый пол начал дрожать от топота. Заскрипели подошвы. Жуков, сдавив зубы, глядел на преподавателя и, не вытерпев, зашагал к нему твёрдой походкой. Вечно этот ублюдок прикрывается благими намерениями. А ведь Юра до сих пор не знает, что произошло, когда на первом курсе Ева понесла ему журнал — и пропала на полчаса. Эта тайна изничтожала в нём последние человеческие нотки. — Бегом, жук. — Анатолий Александрович включил командный голос. С парнями он разговаривал совсем иначе. Юра остановился рядом и, ни секунды не раздумывая, процедил: — Знаешь Островского? У мужчины слегка дёрнулся уголок губ, которые он затем растянул в защитной улыбке. — Старшего или младшего? — уточнил насмешливым тоном. Жуков не видел ничего весёлого. — Мича. Она его девушка. — Пригрозил: — Отъебись, или я расскажу, что ты уже второй год пытаешься её тискать. В ответ на полученную угрозу, Анатолий как будто бы испытал совершенно неуместное удивление: — Хм. — Бросил растерянный взгляд на Еву. — Из хорошей семьи, а связалась с каким-то отбросом. Впрочем, для неё это обычное дело. — С намёком посмотрел на Юру и, прежде чем тот успел огрызнуться, склонился, полной грудью дунув в свисток. Резануло по ушам. Жуков поморщился и вяло присоединился к наматывающему круги стаду. Пока остальные студенты выдыхались и потели, Ева бесцельно смотрела в окно, водя ладонью вдоль плеча. Вверх-вниз. Изредка, когда жжение становилось невыносимым, подключала ноготки. На коленях звякнул телефон. Она отвлеклась от беспросветных размышлений и поднесла мобильник к лицу. Пришло сообщение в социальной сети. М. Островский: «Живы!!!!» Её уста тронула мягкая улыбка. Первая за день — и то какая-то печальная. «Хорошо. Не потеряйте Февронию». В городе, куда они прибыли в восьмом часу, погода была куда благосклонней: ветер отсутствовал, в морозном воздухе кружили кристаллики льда, белый снег мелодично хрустел под ногами. Казалось бы, всего два часа езды от Гнезда, а они уже в относительно цивилизованном мире. С высотками, торговыми центрами, парками, кафешками, чистыми улицами, ровными дорогами и ухоженными садами. План Артёма заключался в следующем: отправиться в город в шесть утра, не завтракая, и сразу же, не заезжая на арендованную квартиру (он снимал её посуточно), посетить медицинский центр. До сих пор сонные, сильно голодные, они вытерпели эту пытку и даже смогли отвлечься от недомогания, пока рассматривали полные разноцветных огней и света улицы. А вот медицинский центр изрядно помотал им нервы: они заплутали в громоздком здании, состоящем из нескольких корпусов, а Февронию больше всего поражал не размер, а то, что внутри было тепло, сухо и красиво. И врачи такие вежливые. Сдав кровь по всем предписанным направлениям, обессиленная группа доковыляла до ближайшей пиццерии, где, после отчаянной дозы колы, постепенно пришла в себя. Сахар ударил в голову, ребята стали болтливые, энергичные, но Тёма понимал, что эффект этот временный, поэтому уговорил всех заехать в квартиру перед тем, как идти изучать город. И не прогадал: только они переступили порог, как Боря, не сменив одежду, задремал на одной из кроватей. Ему вторила Феврония и сладко сопела в кресле, куда села с намерением порисовать. Остальные пока героически противились сну… Мечислав завалился в угол дивана, подложив под голову подушку. Смотрел в экран телефона, на короткий, в какой-то степени отстранённый ответ Евы, и подёргивал зубами нижнюю губу. Его всё тяготила одна мысль — думал о том, что зря поддался и поехал. Из ванной вернулась распаренная, румяная Дана и самым естественным для себя образом рухнула на Мича, пробравшись под его бочок. Необдуманно он согнул руку и принялся накручивать на пальцы влажные рыжие волосы. Чувствовал необходимость что-нибудь ещё написать Еве, но с мысли сбили бесконечные вздохи подруги. — Переживаешь? — Взглянул ей в макушку, опустив телефон на живот. Волкова фырчала как лисица. — Не знаю. — Да не пизди. Скривилась и, поёрзав немного, заняла удобное положение, обхватив его грудную клетку. — Спасибо, что поехал, — сомкнув веки, шумно выдохнула ему в ключицы. Созналась в том, что ей в разы легче от его присутствия. В целом она рада, что они совместно проходили через это недоразумение. Островский ничего не ответил, продолжая путаться пальцами в её волосах. Смотрел в потолок, почему-то испытывая лёгкое раздражение, которого тут же постыдился. Всё-таки, они — близкие друзья. Было бы странно, если бы он её не поддержал, но… Отчего-то он был крайне собой недоволен. Поднял над лицом телефон. Ева пропала из сети. На небольшой кухоньке вскипал чайник. Опираясь спиной на тумбу, Тёма стоял и смотрел в одну точку, а если конкретнее, на обои с лимонами. Потом перевёл взгляд на настенные полки, где красовались искусственнее лимоны, затем на скатерть с лимонами, на кружки с лимонами… Всё было выполнено в ярких жёлтых и зелёных цветах. — Я в аду? — произнёс беззвучно и повёл взглядом в сторону двери, которую отворил Тимофей. Судя по всему, парень не был готов вот так сразу и в лоб получить внимание Островского, поэтому отступил назад, прижавшись плечом к стене. Но глаза не отвёл. Артём дёрнул бровями. — М? Дроздов вынул одну ладонь из кармана и, проводя ею по волосам, оглянулся на коридор. Никого не обнаружил, правда, оттого его уверенности не прибавилось. Повернулся обратно, застучав кулаком по ноге. Тёма продолжал ждать. — А этот ваш врач... — Тим приступил нерешительно. — Могу я кое-что у него спросить? Сначала мужчина нахмурился, затем его лицо смягчилось. — Мне Юра вчера звонил, — сообщил, развернувшись к вскипевшему чайнику. Тимофей смертельно побледнел. — Если хочешь обсудить... — Нет, — прервал сдавленным голосом. Тёма понимал его реакцию, поэтому не давил и, тем более, не пытался издеваться, хотя, честно, то, чем с ним поделился Жуков, вызвало у него искреннее недоумение. Казалось, Юра разделял его чувства и тоже был сбит с толку, в завершение выразив некоторую обеспокоенность дальнейшим состоянием Дроздова. Островский-старший относился к нему настороженно. Он никогда не пытался разглядеть в парне что-то этакое, хотя некоторые вещи наталкивали на определённые мысли. Поражало Артёма не то, что это было в нём, а то, что он это так скоро продемонстрировал. — Я догадываюсь, какие вопросы ты задашь ему. Если решишься, конечно. — Мужчина залил кипяток в кружку. — Думаю, он тебя примет. Всё равно приехал только ради нас. — Бросил парню короткий взгляд, сопроводив его усталой улыбкой. — Тебе не понравится его ответ. Поверь, я знаю, что он скажет. Взял кружку и, минуя Дроздова, похлопал его по плечу. Тимофей не повернул головы следом. Сохранил неподвижность. Белое лицо омрачилось, взгляд зарылся в пол, а рассудок, опасаясь саморазрушения, притих. Завершился очередной учебный день. Второй после каникул, если быть точным, но состояние у Айдана было таким, словно он отработал несколько месяцев без перерыва на сон и еду. Мужчина мог с лёгкостью объяснить причины своего уныния, правда, толку от этого было мало. В Гнезде он чувствовал себя хуже, чем в вечно пасмурном Питере. Его напрягали бессилие, безрадостность и крайне депрессивный взгляд на многие вещи, которые ещё неделю назад удручали его не столь сильно. Был тогда и проблеск зарождающейся надежды — здесь Айдан чувствовал себя нужным, потому что его окружали глубоко несчастные люди. Его успокаивала возможность ненадолго переключиться со своего страдания на страдания других. Такой вот он был по натуре. Больше симпатизировал и сочувствовал людям, нежели наоборот. Сидя за столом, Айдан вяло заполнял журнал, то и дело отвлекаясь на бугристое тёмное небо, нависшее над Гнездом. Неприятная морось, жуткий ветер и гнетущая атмосфера — всё это соответствовало его душевному состоянию. Наверное, всё же не стоило ездить к ней. Дверь отворилась без предварительного стука, и прежде чем Айдан успел сообразить, что его потревожили, в кабинет бойкой походкой вошла Лебедева. Её внешний вид слегка озадачил: дело даже не в выборе одежды, скорее, его поставила в тупик энергетика, которая, судя по ощущениям, соприкоснулась с его тонкой, в данный час крайне чувствительной кожей, и обожгла. В энергии мужчина верил с натяжкой, а вот в мощь эмоционального возбуждения — очень даже. Сейчас, будучи таким подавленным, ему будет крайне тяжело вести разговор с такой напитанной чувствами девушкой. Честно сказать, он рассмотрел в её поведении скрытую агрессию. — Добрый день! — Лебедева взмахнула ладонью, остановившись подле стола. — Здравствуйте, Полина. — Айдан наградил её дежурной улыбкой и без задней мысли окинул взглядом. — Что-то в вас изменилось. — Да вроде бы нет. — У вас какой-то вопрос по теме? — Да вроде бы нет, — весело повторила она, наклонив голову то к одному плечу, то к другому. Играла глазками. Айдан присмотрелся к ней внимательнее, намереваясь отгадать поставленную перед ним загадку, но своим следующим шагом девушка прервала его мыслительный процесс. — Чем вы занимались прошлую неделю? — Сложив ручки на груди, она присела на край его стола, махнув навесу ножкой. Непроизвольно мужчина метнулся к той взглядом, что для Полины подтвердило наличие у него интереса, в то время как Айдан просто смутился. Впитав поведенческие особенности новой компании, она принялась действовать решительнее. Говорила с ним вроде весело, непринуждённо, как будто они одногодки, но при этом мужчина распознал новые нотки в голосе. Требовательные, словно он был чем-то ей обязан, но не оправдал её надежд. И пока Айдан раздумывал над тем, как ему вести разговор, Полина в силу поглотившей её фантазии посчитала, что он просто-напросто любуется ею. — Я ездил домой. — Мужчина вновь улыбнулся, более не спуская внимания с её милейшего лица. — А вы чем занимались? Она принялась перечислять, загибая пальчики: — Историей. Начала вести блог. Гуляла много. Продала пару футболок, которые сама расписала... М-м, много всякого, уже не припомню. — Вы провели время куда веселее, чем я. Полина распутно ему улыбнулась и склонилась, демонстрируя глубокий вырез декольте. — Так присоединяйтесь. Будем веселиться вместе. Что ж. Айдан начинал полагать, будто у неё есть к нему интерес, но для верности решил уточнить: — Полин, вы принимаете наркотики? — Нет. — Она удивилась. — А что? — Ведёте себя вызывающе. Отброшенный комментарий задел её. — А вы делаете вид, будто не при чём. — Отстранилась, смахнув с плеча прядь светлых волос. Айдан постукивал ручкой по журналу. — Вам нужна с этим помощь? — Я не принимаю наркотики. — Не ломайте себе судьбу. — Да чего ты заладил? От такого выпада мужчина отклонился на спинку стула, под иным углом изучив собеседницу. — Полин, соблюдайте субординацию. То, как разворачивалась ситуация, шло вразрез с её фантазией, но она была слишком весела и не видела как представления контрастировали с реальностью. — Ты странный. Это ведь ты начал. Айдан сощурился. Он? Быть может, она как-то неверно трактовала его поведение? Он сделал что-то лишнее? Хотя, порой, люди неверно трактуют самую обыкновенную вежливость. — Вы не принимаете наркотики? — задал вопрос ещё раз. — Не-а. — Его настырные расспросы порадовали Лебедеву. В её представлении то означало, что он переживает, а, следовательно, неровно к ней дышит. Мужчина облокотился на стол. — Значит, такая нестабильность поведения для вас — норма? — О чём ты? Он выдохнул. — Хочешь сходить куда-нибудь? — Поли подсела поближе, снова махнув ножкой. — Поможешь подготовиться к истории. Айдан тронул пальцами виски, понимая, что сейчас ему требовалось быть крайне аккуратным с ней. Похоже, он не побоится этого слова, у неё развивался какой-то бред. Такое бывает, когда фантазии пересиливают реальность. И такое проявляется гораздо сильнее, если подстегнуть психику наркотиками. — Сегодня не смогу. — Украсил лицо сдержанной улыбкой. — Приходите завтра на занятия. После них дам вам консультацию. Кажется, она осталась довольно, потому что спрыгнула со стола и, помахав ему ладошкой, ускользнула за дверь, где её поджидала Лекса. Подружка вызвалась побыть группой поддержки, но на самом деле снимала происходящее на телефон через небольшую щёлочку. Айдан какое-то время глядел в сторону захлопнувшейся двери и слышал разносившиеся эхом голоса, девичий смех, а потом прижался спиной к стулу и запрокинул голову. К Лебедевой он не питал никаких особых чувств. Как уже отмечалось, Айдан по натуре был человеком участливым, а после смерти Марии, его жены, с большим рвением пытался восполнить утрату через помощь другим. Например, на одном курсе есть пренеприятнейший тип, который вечно срывал его лекции. Айдан не злился, полагая, что жизнь у парня не самая завидная, и в нужный момент, когда посчитал студента максимально уязвимым, мягко навязал свою помощь. Оказалось, у того скончался отец. От горя мать сильно запила, начала проигрывать деньги в онлайн-казино. Теперь ему приходилось работать и учиться без сна, чтобы накопить на поступление в вуз, оплачивать счета и заботиться о родительнице. Айдан не мог выручить его в финансовом плане, но отныне выступал для него поддержкой — и парень сам начал наведываться к нему, даже немного повеселел. И таких примеров — множество. Лебедева не была исключительной, она была одной из. Но стоило признаться: в случае с Полиной, Айдан всё же испытывал серьёзную ответственность, осмелившись предположить, что является важной частью её больной фантазии. Полина не объявилась ни на одной паре, но Юра заверил, что встречал её в коридорах во время перемен. Что бы между ними ни происходило, Ева всё равно испытывала волнение. Как и Жуков, она сомневалась, что Лебедева отважилась бы связаться с наркотиками, но тревожное нутро Романовой наталкивало её на одну мысль, на первый взгляд слегка сумасшедшую: что если Полина не была в курсе, что употребляет? — Не нашла? — Юра принёс ей куртку. Ева, перестав крутиться в подвижной толпе, обронила вздох. — Не-а. — Напиши ей. — Писала. Юра взял подержать её рюкзак, пока она одевалась, и сам поглядел по сторонам. — Её вещей я не видел. Ушла, наверное. Подруга ничего не ответила. Вышли из здания и направились к старым железным воротам. Юра посматривал на молчаливую Еву, размышляя, чем мог бы её взбодрить. — Хочешь ко мне? — Идём, — отозвалась равнодушно. Телефон в кармане Жукова подал признаки жизни, и парень торопливо вытащил его, ознакомившись с сообщением. — Мич пишет, Феврония спит. — Хмыкнул. — Они все спали полдня. Судя по всему, у них там отпуск. — Конечно, они рано встали, — с тем же видом произнесла Ева, не отрывая взгляда от земли. Юра вновь стрельнул на неё вниманием, гадая, верно ли будет сейчас пытаться пробраться ей под кожу. Романова выглядела не то, чтобы унылой, скорее, она над чем-то серьёзно раздумывала. Вышли за ворота и свернули с привычной тропы вдоль реки в улочку между магазинами. Мама попросила Жукова купить молока, так что им придётся прогуляться, благо, кажется, Ева не была против. Юра её не трогал, хотя очень хотел взять за руку, и не начинал разговор, тоже отдавшись размышлениям. Те уже не касались его подруги, а затрагивали кое-кого другого... — Юр. Жуков моргнул, переведя на неё взгляд, и удивился тому усиленному беспокойству, что отражалось в её глазах. — Что? — успел спросить до того, как периферическим зрением заметил кого-то позади, а затем расслышал грубые голоса и смешки. Оглянулся. За их спинами, на небольшом расстоянии, шла компания из пяти ребят, которых он вмиг признал, потому вцепился в запястье Евы. — Кто это? — Через прикосновение девушка впитала его напряжение. — С Ясенки. — Э! Пидор! — прозвучало хриплым басом, после чего последовал смех. Романова осмелилась коротко посмотреть на незнакомцев. Чисто внешне они ничем не отличались друг от друга: гоповатые, хамоватые, коротко стриженные, в чёрных куртках, с довольным звериным оскалом и множеством отметин на лицах, сообщающих о том, что в драках они принимали участие часто и, очевидно, не без удовольствия. — Юра! Ева! — позвал один из них. Жуков испуганно оглянулся, а после посмотрел на Романову. Та тоже впала в замешательство: ясно, откуда они знали его, но о ней каким образом им стало известно? — Дайте побазарим, а?! За спиной стремительно приближались. Юра с Евой вновь обменялись взглядами. Произошли короткие немые переговоры — и парень перехватил ладонь подруги, рванув с вперёд. Романова кинулась за ним, а преследователи, заржав, бросились вдогонку. Мчась на всех порах, Ева внезапно ощутила то, чего не могла добиться на протяжении дня: адреналин мигом вытеснил тревогу, её сознание безропотно отдалось во власть родного безумия — и вот она уже неслась быстрее Юры, утягивая его за собой. Неслась мимо прохожих, не заботясь о том, что сносит некоторых с пути, неслась через проезжую часть под сигналы взбешённых водителей, неслась с замершей на радостном лице улыбкой. Дышала громко, двигалась свободно, лишившись естественной для тела скованности. И всё не могла насытиться прекрасным мгновением утраты психологических оков. Они пересекли две улицы и ворвались на рынок, проталкиваясь сквозь плотный поток людей. Вокруг звучала эмоциональная нерусская речь, споры и торги, куриное кудахтанье и лай грязных псов, которые, среагировав на бег, бросились следом, чуть было не кусая за пятки, но вскоре отстали. Пахло здесь сырым мясом, рыбой, кислой молочкой и чем-то тухлым, возможно, тем же мясом, но старым, испорченным (его продавали за полцены). Снег под ногами был окроплён кровью (торговцы прямо на прилавках разделывали свиней и кур). Юра вдруг затормозил, обеими руками схватив подругу за плечи. Нехотя Ева развернулась. Румяная, с неуместным весельем она посмотрела на парня, который, дыша громко и сбивчиво, глядел назад, не видя никаких преследователей. Оторвались? Так просто? Жуков не мог поверить в такое везение и, сохранив в теле напряжение, осмотрел Романову, словно у той могли быть какие-то повреждения. — Ты норм? — Он не мог выразить тревогу в словах, потому что не понимал, что именно в девушке казалось ему необычным. Несмотря на взвинченность, Ева говорила спокойно: — Что им нужно? Не похоже, что они собирались нас побить. Думаю, им ничего не стоило нас догнать, понимаешь? Юра задумался и согласился. Действительно, странно, что они так быстро оставили их в покое. — Хотели напугать? — Девушка предположила. — Но зачем? Жуков догадывался о причинах, но пока не стал делиться с ней переживаниями. Достал телефон, экран которого Романова тут же накрыла ладонью. — Не говори им, — произнесла строго. — Они далеко. Пусть заботятся о Февронии и Дане. Парень, сдавив губы, с сомнением раздумывал над её словами. Он обещал сообщить, если вдруг кто-то к ним пристанет, но Ева всерьёз была настроена ему помешать. — Ладно. — Убрал мобильник и отвёл Еву чуть в сторону, потому что они встали прямо по центру дороги. — Ты в порядке? Романова пожала плечами. — Мне нужно передохнуть. — Но не выглядела так, словно была напуганной или уставшей. Жуков всё равно кивнул и, стиснув её ладонь, неспешно повёл дальше по людному рынку. Ева шла чуть позади, чтобы у него не было возможности наблюдать за её состоянием. Она чувствовала себя прекрасно, чувствовала себя... живой. Моргая медленно, с приятной дрожью в мышцах, девушка вдоволь наслаждалась минутами свободы, понимая, что скоро сосуд внутри вновь наполнится — и её парализует. Но в следующую секунду её чувства обострились. Ева принялась вертеть головой и без труда отыскала то, что являлось причиной вернувшейся тревоги. Сбоку одного из прилавков была припаркована старая газель. В раскрытом кузове возились молодые парни, передавая коробки с товаром тем, кто после ставил их возле стола. Среди принимавших груз был Рустам. Поймав взгляд Евы, он с характерной для себя невозмутимостью отвернулся, продолжив помогать братьям разгружать машину. Романова опустила хмурый взгляд в землю, пытаясь как следует проанализировать возникшие чувства. Конечно, на неё накинулся целый спектр эмоций, в том числе старая-добрая тревога, только вот какая-то иная. Будто она вовсе не его испугалась. А себя. Её этот факт заинтриговал. Артёму пришлось насильно будить «детишек», иначе они потом полночи будут бродить. Кое-как Боря был оторван от кровати, кое-как Мич с Даной были приведены в чувства. Так же трудно далось пробуждение для Февронии. Один Тимофей, как выяснилось, не спал. Лежал себе несколько часов, в потолок пялился. В квартире не стало шумно. Ребята торчали на кухне, распивая чай, пока ждали доставку из ближайшего Макдоналдса, и особо ни о чём не говорили. «Какая-то тухлая тусовка», — невольно думал Боря, наблюдая за поведением Волковой и Дроздова. Островский тоже был какой-то смурной. А Успенская вовсе куда-то ушла. У каждого из присутствующих имелись свои причины для напряжения: Дана заботилась о результате лабораторного теста, Тимофей никак не мог решиться на откровенный разговор, Боря просто не выспался. Мечислав же бесцельно листал ленту, изредка переключаясь на список диалогов. Ева не возвращалась в онлайн с самого утра. Наверное, это всё его особенности, но парня не отпускало опасение, словно сейчас она могла легко от него ускользнуть, поэтому было бы правильнее остаться. Да, он не может вечно всех контролировать, и да, он это понимает, но в данном случае, с данным человеком ему как будто следовало не пропадать из виду, хотя бы на первых порах, чтобы закрепить своё положение, укрепить её мнение о себе, чтобы стать постоянным объектом и вовремя вырулить её мысли. Ева же любила додумывать за других. Что если сейчас ей взбредёт этакое в голову? Он вернётся, а она вновь недоступная мраморная статуя. Мич не мог забыть о предостережении Тёмы и сам начинал верить, что подобие кризиса обязательно произойдёт. Ева сорвётся, а, может, и он сам сорвётся. В общем, пока что Островский ждал надвигающуюся бурю с надеждой, что переживёт её. Но переживёт ли Романова? А вообще… насколько это верно — постоянно думать за двоих? Пора бы прекратить. А то он накручивал себя — и это его сильно выматывало. — Где мелкая? — Мич вдруг нарушил тишину, окинув вниманием присутствующих. Боря пожал плечами. Тогда Островский поднялся и отправился на поиски тихого мышонка, которого оказалось не так легко найти: в квартире было три спальни, и пока Мич обошёл все, успел немного устать. Наконец, в одной из комнат, в которой, кстати, разместились Тим с Борей, парень нашёл Февронию. Девушка сидела на кровати Дроздова и рисовала что-то в альбоме. — Привет. — Мич включил свет. Успенская поморщилась, принявшись растирать глаза, и взглянула на него в ожидании. Островский к ней присмотрелся, пытаясь понять, волнуется ли она, а то бродила тенью, ни с кем не говорила. — Ты чего такой? — Феврония удивилась его молчанию. — Ты тихая. Прячешься. — Парень уселся к ней на кровать, прижавшись спиной к стене. — Вот я и подкрадываюсь. Успенская улыбнулась, продолжив рисовать. Островский коротко глянул в альбом, изучив путанный рисунок в тёмных тонах, и всё же поинтересовался: — Переживаешь? — Я не понимаю, чего ждать, поэтому не знаю, о чём переживать. Но мне неспокойно. — С ним можно открыто говорить обо всём. Попытайся ничего не утаить. Всё, что ты ему скажешь, останется между вами. Феврония вдруг посмотрела прямо на него. — Как и то, что я говорю тебе? Мечислав чуть отклонил голову, дабы вниманием охватить чуть больше, словно полнота картинки могла сообщить ему о тайной подоплёки заданного вопроса. — Конечно. — И осмелился предположить: — Хочешь мне что-то рассказать? Девушка кивнула. — О Саше. Никому не скажешь? Говорила спокойно, в то время как Мич отчасти напрягся, но не показал этого, с улыбкой протянув девушке мизинец. Та его пожала, но не спешила приступить к разговору, а парня очень кое-что волновало — и он не стерпел: — Слушай… А он… — замялся, не зная, как правильнее задать этот вопрос. Феврония с удивительной точностью определила, что же его заботит: — Хочешь спросить, реален ли он? — Да. — Вполне. Мечислав сел ровно, подсобрался. — Как ты это поняла? — Он говорит не только со мной. — Девушка вынула из пенала красный карандаш. — С другими тоже. — Про Марка ты так же говорила. — Но вы с ним не общались. Когда он был рядом, вы его будто не замечали. — Потому что его нет, — напомнил Мич неосторожно и столь же небрежно повторил вопрос: — Саша точно настоящий? — Да. — Феврония не злилась и улыбалась ему. — Потому что тоже считает меня чокнутой. А чокнутой меня считают все нормальные люди. Островский выразил недоумение: — Не знаком ни с одним нормальным человеком. Девушка тихо рассмеялась. Мич скосил уголок губ, сложив ноги в позе йога, и застучал костяшками по коленям. — Не представишь его нам? — Всё ещё не верил, что Саша настоящий. Феврония мотнула головой. — Нет необходимости. Он просто посмеялся надо мной. Не хочу его подпускать. — И вдруг вскинула взгляд на стену, с непониманием почесав висок. — Но… знаешь, он мне зачем-то дал свой номер. — А ты ему свой? — Нет. Мечислав сощурился. — А чем он это объяснил? — Сказал, нюдсы присылать. Островский вылупился на подругу, еле удержав смешок. Феврония посчитала, он не понял, о чём она, поэтому с самыми благими намерениями пояснила: — Сиськи. И подорвала его выдержку — Мечислав рассмеялся, водя ладонью по лбу. — Я понял. — Что думаешь? — спросила совершенно серьёзно. — Сложно. — Не знал, что мог бы ей ответить. — Попробуй предложить ему встретиться в неудобное время в неудобном месте. — Зачем? — Если бы мне Ева поставила такие условия, я бы прибежал как миленький. Примчится — значит, твои сиськи его поразили. — Прыснул, но в следующую секунду стал задумчивым. — Но, если без шуток, откуда он? Судя по тому, что ты рассказываешь, он как будто слегка на приколе. Не боишься, что он что-нибудь с тобой сделает? — Я предложила ему переспать со мной. Он отказался. У бедолаги Мича вновь глаза превратились в пять рублей, а брови поползли на лоб. А Феврония с преспокойным видом вырисовывала круги на листе. Островский понимал, что его заминка может навредить беседе, поэтому кое-как продавил голос: — Отказался? — Да. Я несколько раз предложила. Все разы отказался, — продолжала непринуждённо вещать девушка. — Но мы поцеловались. Мечислав не мог понять: — Ты хотела с ним переспать? Её образ и поведение не накладывались на то, что она говорит. — Мне было интересно. — Пожала плечиками. — Но подсознательно я как будто знала, что не могу никого заинтересовать. — Надуманно. — Он тут же встрял. — Ты же милашка. Феврония насупилась. — Хочу нравиться парням, а не быть милашкой. Хочу, чтобы меня тоже любили. Мич потёр пальцами губы, разглядывая девичий профиль. — Секс — это не всегда про любовь. — Но ты же хочешь секса с Евой? — Конечно, но это потому, что она меня в целом привлекает. Будь она стервой или... В общем, не будь Ева — Евой, я вряд ли испытывал бы что-то похожее. — То есть, физическое влечение — вторично? — Не для всех, но я кайфую только в том случае, если меня заводят внутренности, понимаешь? — улыбнулся. Успенская задумалась. Было забавно обсуждать с ней такие интимные вещи. Мечислав начинал понимать, что именно её заботило. А ещё, ему показалось, ей этого не хватало — разговоров на взрослые темы. — Юра с Евой не в курсе? — Он знал ответ. — Не говори никому. — Зыркнула на него сердито. — Почему мне рассказала? — Юра начнёт давить на меня из-за беспокойства, я не хочу с ним ссориться. Ева не будет знать, что сказать, но тоже начнёт волноваться. А ты мог бы попытаться что-то мне прояснить. — Не очень получается? — догадался. Феврония мотнула головой, вернувшись к рисованию: — Не понимаю, зачем мы поехали к нему, если он не собирался со мной спать. Островский так тяжело вздохнул, что она попыталась прочесть его мысли: — Тоже считаешь, что я странная? — Не знаю, что сказать, — признался. — Он тебе приглянулся? — Я об этом не успеваю подумать. Голосов слишком много. И Марк надо мной издевается. — Может, если ты начнёшь пить таблетки, у тебя появится возможность заметить свои чувства? Может, он вовсе тебе не нравится. Успенская задерживалась с ответом. Мич проявил любопытство: — Ты всё ещё хочешь с ним переспать? Девушка ускользнула вниманием в сторону. — Если надумаешь, — он счёл важным взять это под контроль, — скажи мне. — Поведаешь о презервативах? — Выдам. Заодно проведу короткую лекцию, чтоб он не думал присунуть те куда-нибудь не туда. — Улыбнулся, потому что улыбнулась она. — Думаешь написать ему? Она вновь непонятливо пожала плечами и молчала довольно долго, но, поскольку Островский никуда не спешил, он продолжал сидеть рядом, как вдруг Феврония заговорила, вот только о другом: — Знаешь, когда люди в постоянном стрессе, это видно в глазах, в движении, слышно в тоне. Это суетливые, очень неспокойные люди. Мне показалось, он находится в состоянии хронического стресса. Мечислав слушал её с приятным удивлением: сейчас она звучала как вполне нормальный человек с нормальным мышлением. — Мне стало его жалко. — Смотрела в альбом. — Он очень пытается быть злой псиной. Сказал, чёрт в нём не сидит, потому что он сам и есть чёрт. Но он слишком нервный. Я замечала, что чем сильнее люди строят из себя недоступных, холодных, тем более они ранимые, эмоциональные и вообще были бы не против, чтобы их приласкали. Боря такой: мне кажется, он очень чувственный. А эта чувственность его пугает, потому что якобы делает слабым. Сашу тоже пугает. Он сразу начинает гавкать и кусаться. Мне кажется, ему очень страшно жить. Наверное, он вовсе не умеет. Это ведь сложно. Жить. — Феврония перевела на него взгляд. — Тебе страшно? — Нет, — легко отозвался. — Я больше боюсь пустоты после смерти. — Не веришь в рай и ад? — Нет, — ответил, не усомнившись. Тогда Успенская провернула излюбленный трюк: прямым, немигающим взглядом всмотрелась в его глаза, проникла внутрь, в саму сущность. Островский перенёс её копошения без напряжения, и в итоге девушка вернулась в чувства, одарив его улыбкой. Он не врал. — А тебе страшно? — поинтересовался. — У меня не было возможности подумать. — Начнёшь пить таблетки… — А вот это страшно, — неожиданно перебила. — Я же совсем себя не знаю. Я словно встречусь с живущим внутри незнакомцем. Меня пугает то, что, возможно, я… — Прервала речь, чтобы вдохнуть поглубже. — Где во всём этом я? Опустила опечаленный взгляд. Видимо, она понимала, что находится на пороге перемен, и они её больше пугали, нежели настраивали на лучшее. Островский спустился вниманием к её шее, где заметил серебряную цепочку, и, поняв, что она по-прежнему носила крестик, спросил хмуро: — Ты веришь в бога? Феврония подняла на него глазки и загадочно улыбнулась. Ответа он не дождался.
