Глава 64
12 декабря 2025 г., 17:15
Предвидение
Еву в нехорошем смысле впечатляла способность некоторых людей забывать о конфликтах. Этим даром обладали мать и лучшая подруга. Каждый раз, когда они волшебным образом стирали в памяти нелицеприятные события и вели себя так, словно ничего не произошло, Романова начинала сомневаться в действительности той или иной ссоры. Возможно, дело в том, что она не умела доверять своим чувствам, — и манипулировать ею таким образом было довольно легко. Доходило даже до того, что Ева искренне начинала сомневаться в адекватности своего восприятия. Быть может, не произошло ничего, на что нормальные люди реагировали бы с той же эмоциональностью, как она. Мать вела себя так, словно ничего не произошло. То, что она сделала, Романова почему-то не могла назвать «избиением», что-то препятствовало ей дать такую характеристику, но, невообразимо, на этот раз манипуляция не сработала, и пока мать вела с ней непринуждённые и, по её собственным меркам, задушевные беседы, Романова всё думала о её руках, на вид таких слабых (из-за артрита), но в то же время способных стать орудием озверевшего прихожанина, от которого только и слышишь, что об усталости, благочестии и проблемах со здоровьем. А ещё Ева частенько глядела на полотенце — атрибут, который с утра до вечера был перекинут через хрупкое плечо. — Ты что-то начала поздно вставать. — Мать отвлеклась от плиты, на которой варила манку. — Не опаздываешь на занятия? Застряв на пороге кухни, Ева молча сместила взгляд на её руку, помешивающую кашу, а затем развернулась и шагнула к входной двери. Женщина удивилась: — Не позавтракаешь? — Снизив газ, направилась в прихожую, по привычке вытирая ладони о полотенце на плече. — Ты опять мало ешь. Романова не знала, что сказать, да и говорить ей не хотелось, но не из желания проучить родителя. Её занимало слишком много иных проблем, внутренних и внешних, при этом её одолевало необычное чувство, словно она находилась на перепутье. Ей было тревожно, одновременно с тем трепетно, хорошо и плохо. Она будто стояла на вышке и готовилась к прыжку, предполагая, что вода в реке до ужаса холодная, но был второй вариант — спуститься обратно, проделав путь назад, безопасный и знакомый. Вчера, после душа, девушка нанесла себе пару новых порезов, хотя не испытывала никакой потребности, — и это тоже стало предметом её раздумий. Было в её действиях что-то преднамеренное, словно, воротив в обиход безумие, она отвратит от себя всё то хорошее, чем успела наполнить жизнь. Эта разрушительная сила её занимала. Как раз для анализа этого ощущения ей требовались уединение и тишина. В силу непростых чувств Романова не замечала коснувшихся её нутра перемен, но всё-таки её с ранних лет оголённое тело покрылось тонким слоем кожи, пока прозрачной, но способной недолго противостоять влиянию извне. Правда, от нападок изнутри та не уберегала, поэтому самым опасным врагом для себя по-прежнему оставалась она сама. Как это обычно бывает, первый снег быстро таял. Вечно грязные улицы Гнезда становились в разы грязнее, из-за чего естественная хмурость жителей окрашивалась нотками злобы и уныния — излюбленный коктейль обыкновенного местного каторжника. Куда бы ты ни держал путь, тот обязательно помотает тебе нервы. Вышедшие из дома в прилежном виде студенты, до колледжа добирались испачканные, вспотевшие и недовольные. Ева тоже взмокла, прилагая неимоверные усилия, чтобы остаться относительно опрятной, чистой, но потливость её больше была вызвана слабостью. Она пообещала себе съесть всю порцию обеда. Подходя к колледжу, девушка проверила телефон. Юра предупредил, что сильно проспал и только выбегает из дома. «Не беги, а то упадёшь». — Успела отправить Романова в ту же секунду, когда получила новое сообщение: «Я упал. Придётся вернуться и переодеться». Ева вполсилы улыбнулась. Знала его, как облупленного. Спрятав мобильник в карман, девушка двинулась дальше по побитой дороге и лишь раз вскинула взгляд на здание, тут же обнаружив у ворот Полину в компании Лексы и каких-то ребят. Подобравшись поближе, Ева испытала леденящий ужас, ведь имела возможность получше рассмотреть тех, кто окружал подругу. Это были те ребята, которые вчера преследовали её с Юрой. Остановилась, покрепче сжав кулаки в карманах куртки, и с напряжением изучила каждого парня. Ошибки быть не могло — точно они. И Полина, которая смеётся с ними, о чём-то бурно разговаривает и, скорее всего, ни о чём не подозревает. Страх мог бы сковать Романову, но, будучи не совсем стабильной последние дни, она взяла себя в руки и быстрым шагом направилась к шумной компании, правда, когда один из парней её заметил, чуть сбавила скорость, испытав не самое приятное чувство. Осклабившись, все пятеро сверкнули в её сторону животными глазёнками. Смотрели как на мясо, хотя в случае Евы, как на кости, которые можно обглодать. Девушка насильно перевела внимание на затылок Полины, к которой подошла со спины и нерешительно прикоснулась к плечу. Лебедева, встрепенувшись, обернулась и с искренним, но по-прежнему каким-то нездоровым восторгом отреагировала на присутствие подруги. — Привки! — Бросилась ей на шею и чмокнула в щёку. В этот момент Ева ещё раз бегло оглядела остальных — и непроизвольно схватила Лебедеву за локоть. Парни смотрели хищно и явно испытывали какое-то нечеловеческое удовольствие, причину которого Романова не хотела знать. Лекса же встретила её с вполне дружелюбной улыбкой, но Ева той не доверяла. — Мы можем поговорить? — успела спросить до того, как Полина возобновит разговор с друзьями. — Давай, — беспечно ответила. Романова, чуть опустив голову, зыркнула в грудь одному из ребят. — Т-там… — шепнула, указав в сторону здания. Полина удивилась, но не отказала. — Ща вернусь, — пообещала остальным и весело последовала за Евой к колледжу. За спиной раздался раскат грома — это над ними открыто ржали. Романова поджала плечи, чувствуя, как в костях раздаётся дрожь, а вот Поли, кажется, ничего не смутило. Они добрели до разбитой каменной лестницы. Ева бросила взгляд на компанию, те, куря, продолжали оказывать им очевидное внимание, пока разговаривали и смеялись. — Что такое? — Сегодня Полина тоже была на особых скоростях и её раздражала медлительность других людей. Романова перестала скрывать тревогу. — Они вчера нас преследовали, — ответила, полагая, что дополнительных объяснений не потребуется, но Лебедева не выразила ни намёка на обеспокоенность. — А ты больше с Юрой светись. — Закатила глаза. Ева вздохнула. — Не нравится мне это. Что если они держат тебя рядом с какой-то целью? Поли не понравилось, что её считают увеселительной зверушкой. — Я им нравлюсь. — Облако, на котором она парила, мрачнело, обращаясь в тучу. Романова нахмурилась. — Не думаю. — Она вовсе не хотела ранить подругу, но её мнение качнуло шаткое равновесие Лебедевой — и светлая энергия вмиг переменилась в тёмную, сильная любовь в ненависть. Поли ощутила нестерпимое желание уколоть Еву, в чём она не смогла себе отказать: — А ты разве нравишься этим придуркам? — Опять завела разговор о Боре и его друзьях. Романова моргнула, не понимая, к чему этот выпад: — Полин. Разговор ведь не об этом. Дело неблагодарное — вести здравую беседу с человеком, не владеющим собственным распалённым рассудком. — Это пока они тебя терпят, быть может, относятся дружелюбно. Но потом они тебя возненавидят. Как я, когда не могла к тебе привыкнуть. Ты хочешь, чтобы они тебя возненавидели? — Полина знала, где у Евы самые уязвимые места, и бездумно в них метила. Неясного происхождения сила поддавила сердце к глотке. Романова с трудом сглотнула в попытках вернуть бьющийся орган на место и отвела взгляд, с горем пополам отражая нападки больных мыслей. Как будто она сама того не знала. — Ладно. — Выдохнула. — Пойду. — И действительно взяла да пошла, чем вызвала у Лебедевой приступ заиканья. — С-стой. Я… — Не придумала, что могла бы сказать, поэтому позволила подруге уйти, после чего ещё долго топталась на месте, расчёсывая пальцами светлые волосы. Ева не собиралась себе врать. Она знала, что ни одному человеку в здравом уме не будет с ней комфортно. Она не сомневалась в том, какой являлась — тяжёлой, пресной, удушающей. И знала, что не походит Мечиславу. Вообще-то именно потому, что он ей нравился, она хотела видеть с ним кого угодно, только не себя. Кого-нибудь весёлого, лёгкого, открытого, способного дарить светлые эмоции и приносить радость. Она была бы счастлива, будь он счастлив, потому что верила — он этого заслуживает. Разделась и отправилась на третий этаж поближе к кабинету, где будет проходить первая пара. Села на подоконник, уставилась на серый, непримечательный двор и углубилась в размышления. По возвращению домой приятная дымка растворилась, реальность стала чётче — и девушка смогла как следует обдумать всё, что с ней произошло за последнюю неделю. Не сказать, что она жалела о допущенной слабости, но была убеждена — рано или поздно пожалеет Мечислав. Даже если сейчас он считал иначе, Ева знала наперёд. Удивительно, способности ясновидящего проснулись не только в Полине, Дане, Боре и Тиме. Оказывается, Романова тоже обладала даром предвидения. Какая волшебная страна, это ваше Осиное гнездо. Куда ни плюнь — сплошные колдуны, маги и предсказатели судьбы. Островский верил в магию с такой же силой, как в то, что какой-то чел пошлёпал босиком по воде, а потом воскрес из мёртвых. То есть, с тихой иронией, дабы не задевать чувства искренне верующих, к которым относился с долей сочувствия: обычно ему встречались те, кто в вере видел своё спасение и только благодаря ей не накладывал на себя руки. Ему было интересно, относилась ли Феврония к таким людям. Сунув щётку в рот, он проверил телефон. Мать не отвечала. Что ж, он не ожидал серьёзных перемен, но рассчитывал, что она хотя бы додумается поддерживать с ним общение. Так или иначе, ему придётся к ней заглядывать. Сегодня, как и вчера, в квартире царило напряжение. Дана всем грубила, Тим практически не показывался из комнаты. Внезапно Боря начал огрызаться, но сразу же признался, что его донимает отец, разрывая телефон звонками с угрозами. Феврония впала в какой-то транс: сидела неподвижно в гостиной, смотрела окно и подавала признаки жизни только в том случае, если к ней кто-нибудь обращался. А ещё поглядывала на настенные часы, с каждым сожжённым часом демонстрируя всё больше волнения. Когда часы пробили три, Тёма вернулся и, как задумывалось, не один. Расслышав незнакомый бархатный голос в прихожей, Успенская поползла к Мечиславу и вцепилась в него с такой силой, что у него заломило кости. На пороге гостиной возникли двое — Артём и, собственного говоря, тот самый Михаил. Мужчина этот был уже в почтенном возрасте, на вид лет шестидесяти, немного сутулый, полный и полностью седой, даже короткая бородка. Но в глазах Островский заметил какое-то юношеское ребячество и интерес. Одет он был скромно, в белой льняной рубашке, в кармане которой покоились очки, и чёрных брюках. Когда его внимательный взгляд приземлился на Февронию, она предприняла попытку вовсе забраться за спину Мичу. Тот даже встревожился — а решится ли она вообще побеседовать с ним наедине? Но все его переживания были напрасны. Михаил добродушно улыбнулся и, усадив очки на нос, заговорил со свойственной себе радушием: — Феврония? Здравствуй. — Он как-то легко расположил Островского к себе, парень даже смутился. — Михаил, — представился, приложив ладонь к груди. — Приехал выпить с тобой чаю. — Пошуршал пакетом. — Не знал, что ты любишь, поэтому купил ванильное печенье и конфеты «Коровка». Наверное, это было правильное решение — придать встрече неформальный вид. Вряд ли Успенская смогла бы расслабиться, если бы сессия прошла в строгом больничном кабинете. А так Михаил задал непринуждённый тон, как будто их беседа ничем не будет отличаться от обычного чаепития. Чуть потомив, Феврония выбралась из убежища и с понурой головой последовала на кухню, где первые две-три минуты вместе с ними находился Тёма, после чего оставил наедине и плюхнулся рядом с Мичем на диван. Пока дядя работал, его племянник всё обновлял страницу в социальной сети. Со вчерашнего дня Ева не появлялась онлайн. — Какой урод придумал мессенджеры? — спросил недовольно. — Согласен, голубиной почтой было удобнее, — шутливо отозвался Артём, устав слушать, как Мечислав без конца вздыхает. — Просто позвони. — Занятия. — Напиши. — А что писать? — Откинул телефон в сторону и развалился на подушках, вытянув ноги, а глаза накрыв изгибом локтя. — Помогите, — произнёс сдавленно. Тёма посмеялся и не стал его донимать. Где-то через полтора часа Мич начал косо смотреть на дверь кухни. Чтобы хоть чем-то себя занять, он стал помогать Тёме с налоговыми отчётами, хотя ни черта в этом не понимал, собственно, как и Островский-старший. Как итог — заработали головную боль и нервно покурили на балконе, а когда вернулись, на пороге гостиной застали Февронию с Михаилом. Мечислав пригляделся к её лицу: бледная, мрачная, а главное — совершенно непонятно, что происходит в мыслях. Сейчас она очень напоминала Еву. Завидев их, Успенская отвела взгляд и улизнула из-под ладони Михаила, которую он невесомо удерживал над её плечом. Прошмыгнула в комнату Артёма с Мичем, потому что там никого не было. Младший Островский изогнул брови, не зная, что и думать. Оставалось надеяться, что Феврония поделится с ним своими чувствами. Всё, что связано с её психической природой, было ему любопытно. Из размышлений выдернул тот же бархатистый голос: — Мечислав? Островский перевёл взгляд на Михаила. Мужчина ему подозрительно улыбался и, судя по движению руки, приглашал следовать за ним на кухню. Мич моргнул, непроизвольно дёрнув головой от исступления, и невесть зачем посмотрел на Тёму, а тот, засранец, откашлялся, вернувшись на диван к ноутбуку. До Мича дошло — и от осознания он уронил челюсть. «Серьёзно?» — проговорил одними губами, высверливая дыру в лице дяди, и с тем же потерянным видом, как мальчишка, взглянул на Михаила, который подарил ему полную умиротворения улыбку, после чего направился на кухню. Парень ещё раз сверкнул глазами на Тёму, прошептав: — Ты — покойник. — И, не желая приносить неудобства пожилому человеку, пошёл на кухню. Всё-таки, он проделал огромный путь для встречи с ними. Когда парень вошёл в «лимонную» комнату, Михаил наливал ему чай, отчего он почувствовал себя неуютно. — Вы не против мёда? Моя жена сама делает. Мотнул головой и отчего-то не знал, куда себя деть, что позабавило Михаила. — Садитесь. — Жестом указал на диван, а сам занял стул через стол. «Ладно», — подумал про себя Мич и сел ровно туда, куда сказали, что вновь вызвало у мужчины улыбку. Он сразу отметил некоторую взвинченность, хотя полагал, что Островский будет вести себя сдержаннее. Мечислав, сцепив ладони на коленях, подёргивал одной ногой, глядя то в окно, то в стену — всё мимо собеседника, который очень его смущал своим откровенным интересом. — Будет невежливо, если я скажу, что наслышан о вас от Артёма? — Он придвинул кружку с чаем поближе к парню, хотя заранее понял, что тот вряд ли прикоснётся к ней. Мич позволил себе усмехнуться. — Значит, вы знаете достаточно — и мои комментарии излишни. — Всё ещё избегал зрительного контакта. Окей, он начинал понимать Февронию. Раз даже ему было непросто, каково было ей? Хотя Михаил не производил впечатление неприятного человека. Проблема заключалась исключительно в непривычке открываться незнакомцу. — Вам бы хотелось обсудить что-нибудь со мной? — Михаил действительно знал достаточно, но ему было любопытно, о чём сам парень сочтёт важным заговорить. Мечислав пожал плечами. — Учитывая, что вы — психиатр, говорить надо о психическом состоянии? — Говорите о том, что для вас важно. Островский задумался. Обнажать перед другим душу смысла не было, но он мог бы собрать по верхам, не проникая вглубь, поэтому поведал кратко о том, как себя чувствует последние пару лет: про бессонницу, апатию, тревогу, страх, бессилие, безрадостность, зависимость от таблеток. И чем дольше говорил, тем, невольно, сильнее погружался, к тому же, Михаил задавал на первый взгляд незатейливые уточняющие вопросы, а по факту благодаря ним умело копал глубже — и вот Мич уже подробнее поведал про депрессивные состояния, про отношения с людьми, про маниакальный контроль, про всплески агрессии, про ту же зависимость от таблеток, про мать и даже заикнулся про Еву, но эта тема будто вывела его из гипноза, так что он с неё свернул, что, само собой, Михаил отметил. Парень умолк. Теперь он сидел со сложенными на груди руками, продолжая смотреть в окно и дёргать коленом. Перевёл взгляд на мужчину он только потому, что тот молчал. — Думаете, у меня депрессия? — Не смог прочесть ничего конкретного на его лице. Михаил снял очки и отпил чаю, чтобы смочить горло. — Депрессивная симптоматика присутствует, но я не сказал бы, что вы в тяжёлом состоянии. — А мы можем ваш ответ заверить у нотариуса? — хмыкнул Мич. — Меня задолбали макать в эту дрянь как котёнка в мочу. — Опомнился. — Извините. Он начинал распаляться, когда заходила речь о том, что он, якобы, чем-то болен. Михаил шире заулыбался. — Меня больше заинтересовала ваша тревога. На основе того, что вы сказали и что мне рассказывал Артём, могу я порассуждать вслух? — Если вас это развлекает. — Неимоверно. — Отложил очки на стол. — Вы, наверное, и сами понимаете, откуда ноги растут. — Из детства? — прыснул. Михаил в ответ не стал шутить. Когда он переходил к делу, ему было не до смеха: — Есть вероятность, что тревога заложена в вас с раннего возраста. Сами посудите: с четырёх лет вам пришлось заботиться о своём выживании, о жизнеспособности вашей матери. Вы взвалили на себя непосильную ношу. Вы искренне считали, что только в случае вашего надзора с ней всё будет хорошо. Пока она под вашим контролем физически и морально, ей обеспечено выживание. Стоило вам отвести взгляд, она напивалась, пропадала, предпринимала суицидальные попытки. Вы усвоили определённый урок — и несёте его через всю жизнь. Он накладывается на ваши отношения с другими. Вы не доверяете людям. Не верите в их самостоятельность. Не верите, что они способны самостоятельно проживать свою жизнь. Думаете, что только под вашим контролем они будут в безопасности и всё у них сложится как нельзя кстати. Вы думаете, что в контакте с вами они избегут несчастий, потому что вы берёте за них всю ответственность. Вы — гарант их безопасности и благополучия. Вы лучше знаете. При этом вы очень боитесь не справиться, допустить ошибку, потому что считаете, что не спасли мать. В итоге вы не справляетесь или устаёте опекать и злитесь на неспособных к жизни близких и сами рвёте отношения или не заводите их, потому что заранее знаете, что вас это истощит. — Михаил взял паузу, чтобы изучить реакцию Мича. — Вы и так это знаете. — То есть, депрессивные приколы — не главная моя проблема? — Депрессивные приколы, — улыбнулся, — могут быть не основной болезнью, а следствием болезни. Одной встречи недостаточно, чтобы докопаться до истины, но на первый взгляд вы совершенно адекватны и даёте себе отчёт. Вы знаете, что у вас есть особенности и, возможно, пытаетесь их обуздать, полагая, что это испортит ваши отношения. — Помолчал немного, присматриваясь к нему. — Вы заикнулись про девушку. — Мы не вместе, — на автомате выдал Мечислав. — И вас это отчасти успокаивает? Островский набрал больше воздуха в лёгкие. — Вы сказали о ней пару слов, но мне показалось, она вызывает у вас не совсем однозначные чувства. Вы боитесь близости с ней? Парень вновь вздохнул, не в силах оторвать взгляд от стола. — Почему? — уточнял спокойным тоном мужчина. — Потому что она непостоянная, — на выдохе произнёс Мич и тут же испытал неприязнь к себе, но заткнуться не смог. — Она закрытая, молчаливая, непоследовательная. — Её сложно контролировать, да? — Михаил почёсывал подбородок. — Вы не можете проникнуть в её голову и навести там свой порядок, который, по вашему мнению, сделает её счастливой. — Вы её не знаете. — Вам виднее. Но, согласитесь, вам очень хотелось бы контролировать её мысли. — Он посмотрел на него с хитринкой. Мечислав опять обронил вздох. — Почему она вам приглянулась? Не потому ли, что вы сочли её бедняжкой, которую можно было бы спасти? Парень невольно улыбнулся. — Я не знал, что у неё есть проблемы. И меня, скорее, отталкивает её манера «скрываться». — Но вы ведь не бросили эту затею. — Потому что, когда она открывается, она нравится мне ещё больше. Дело не в каком-то недоступном образе или в её слабости, она далеко не слабый человек, — вступил в защиту. — Просто… подбитая слегка, но кто из нас не подбитый? — Но вам тяжело с ней. Мич пожал плечами. — Да. Но это как будто не повод всё бросать. Мы даже не попробовали. Я ей честно говорил о своей мании всё контролировать. — Как думаете, — сложил на столе руки, — если вы дадите ей больше пространства, это улучшит ваше состояние? — Я чокнусь, — сухо ответил Мич, чем вновь вызвал улыбку. — Хотели бы над этим поработать? — А нельзя просто таблеточки попить? Мужчина посмеялся. — В этом случае я рекомендую делать больший упор на психотерапии. Медикаментозное лечение — дополнительная поддержка. Основной упор, увы, на внутренние изменения. — Пару секунд он молча изучал парня, затем выдал неожиданное: — Будьте готовы к тому, что тут вы тоже не справитесь. Мечислав нахмурился. — Вы про терапию? — Я про отношения с Евой. — Типа… в итоге я её пошлю? — Типа, — парадировал, — просто не справитесь, но это пойдёт на пользу. Вам придётся отступить и признать необходимость изменений. — Вы пытаетесь вогнать меня в уныние? — Я хочу сказать, что отношения — это когда двое прикладывают усилия. Займитесь собой и ей то же позвольте. Иногда очень полезно — дать пространство. — Он видел, как Мич воспринимает его слова, и принял решение больше не навязывать своё мнение: — Я выпишу вам два вида нейролептиков с рекомендациями и схемой приёма. Оба — несильные. Но посмотрите по своему состоянию. Попробуйте первый. Не подойдёт — второй. Если оба мимо, подумаем, как действовать дальше. Я понимаю, вы сейчас хотите найти лёгкое решение, но вам следует заняться терапией. Благо у вас есть Артём. Уж он посоветует вам, к кому обратиться. Час от часу не легче, но Айдан продолжал вести занятия со всей отдачей. Ему нравилось лицезреть заинтересованность на лицах студентов, которые когда-то встретили его не сказать что доброжелательно. Ему нравилось вести бурные обсуждения, нравилось, как самые тихие и застенчивые вступали в споры и учились отстаивать свою точку зрения. На работе он отдыхал душой, но стоило ему остаться в одиночестве, как снова наваливалась беспросветная тоска. Вроде становилось полегче. Не нужно было с ней видеться. От того, как сильно Айдан горевал по покойной супруге, разъедало его внутренности. Несмотря на успехи в преподавании и огромный отклик со стороны учащихся, его сердце оставалось безрадостным. Как назло, сегодня было не самое простое дополнительное занятие для желающих сдавать историю, а всё из-за Лебедевой. Она каким-то образом могла овладеть всем классом, перебивать двадцать человек, срываться, устраивать скандалы не по теме. В какой-то момент мужчина даже испугался своего нетерпения — ему показалось, он вот-вот выставит девушку за дверь. Наконец-то, занятие подошло к концу. Айдан ответил на вопросы задержавшихся и, успев выдохнуть, развернулся к столу, а возле него — Полина. Требовалось быть с ней аккуратным, не отбрасывать комментариев, которые она могла бы понять двусмысленно и, судя по всему, стоило лишний раз не смотреть на неё, поэтому мужчина отвёл взгляд, пройдя к столу. — Вы срываете мне занятия. — Подобрал папку, куда начал собирать листы с записями по пройденной теме. Поли повернулась к нему, опершись руками на край стола, и игриво взмахнула глазками к потолку. — Тем, что правильно отвечаю? — Вы не даёте другим проявиться, — обвинительным тоном заявил Айдан, всё-таки позволив себе смерить её сердитым взглядом. — Перетягиваете внимание на себя. — И что? — Она опешила. — Какое мне дело до других? Он качнул головой, сунув папку в деловой кожаный портфель. Девушка словно не воспринимала его настроение или видела совсем иным. — Мы позанимаемся? — Присела на стол, взмахнув ножкой навесу. — У вас остались вопросы? — строго уточнил. — Какие вопросы? — Поли рассмеялась, проведя ладонью по его спине. — Я не про историю. Айдан резко повернулся к ней, побагровел и продавил через стиснутую глотку: — Мне не нравится, как вы себя ведёте. Можете идти. — Развернулся и шагнул к доске, чтобы стереть мел, но не успел он провести влажной тряпкой по поверхности, как прозвучал звон посуды. Повернулся к стене, куда мгновение назад прилетела его кружка с холодным кофе. Затем посмотрел на Полину. Заполучив его больно растерянный взгляд, её удушающая ярость сменилась паникой. Девушка, оступившись, смотрела на него затравлено, и, только зажарило глаза, бросилась прочь из кабинета. Громыхнула деревянная дверь. Айдан всё стоял неподвижно, глядел в сторону порога, затем сместил внимание к разбитой кружке и брызгам чёрного кофе на стене. И опустил руки, протяжно выдохнув. «Тухленько», — вновь повторил про себя Сергеев, когда вернулся с Волковой из магазина. Все трое, кто удостоился внимания психиатра, сидели теперь на кухне за столом и молча потягивали тот самый чай с мёдом. Боря искренне удивился, когда узнал, что Дроздов тоже принял участие в психологическом челлендже. Больше всех смущала Феврония, лицо которой выглядело чересчур взрослым. Артём, видимо, тоже не перенёс общего настроения и, подобравшись к Успенской, предложил: — Хочешь прогуляться по парку? Заодно купим мороженое, а то эти два его не взяли. — Эти два на горбу тащили ваш ужин. — Дана дала мужчине лёгкого пинка. Феврония не посмотрела на него, но ответила кивком, после чего сползла с дивана и потопала в коридор. Артём последовал за ней. Волкова мигом заняла место подруги, чтобы забраться Мечиславу под плечо. Тот бездумно её подпустил, не отвлекаясь от размышлений. Боря переложил продукты в холодильник и ещё раз окинул всех вниманием. — Кстати, — нашёл, о чём завести разговор. — В итоге ты что сказал Еве с Юрой? — Хлопнул Тима по спине, отчего тот пришёл в чувства. Мич нехотя вырвался из мыслей и помешал чай. — Еве, что Дана болела. А Юре… — Громко вздохнул, проведя ладонью по лицу. — В общем, он та ещё заноза. Пришлось объяснить. Но я ничего конкретного не сказал. Дана фыркнула ему в шею: — Постыдился признаться? — В её голосе скользнули странные нотки, все присутствующие их отметили. — В чём? — Островский извернулся, чтобы вперить в неё хмурый взгляд. Девушка села прямо и непринуждённо пояснила: — Ну мог бы открыто сказать: мы все ебались с Даной, всем надо проверить, не занесла ли эта грязная шлюха нам хламидий. — Перестань, — перебил Тимофей. Но Волкова продолжила с издёвкой глядеть на Мича. — Побоялся прослыть испорченным? — Дан, — с угрозой вступил Боря, прекрасно видя, что с Островским сейчас следовало быть аккуратным. То, с каким видом он молчал, пронизывая девушку немигающим взглядом, наталкивало на определённые мысли… — Да лан. — Дана отклонилась на мягкую спинку. — Сказал бы им правду. Заодно снял бы с наших отношений непорочность. Пусть узнают, что мы не так чисты. Если честно, её слова нехило так задевали. — Почему ты нападаешь на нас? — Мечислав огрызнулся. — Мы типа не друзья, или что? — Боишься, что Ева будет против нашего общения? В таком случае, ты выберешь её, а не дружбу со мной, да? Островский хотел было закатить глаза и попросить её не начинать снова эту тему, но вдруг он вперил такой взгляд в Волкову, от которого у неё скрутило что-то в животе. Парень заёрзал, повернувшись к ней всем телом, и всматривался долго, из-за чего Боря решил встать поближе, как будто предполагал, что дойдёт до рукоприкладства. Наконец, Мич прервал молчание: — Ты ей сказала. Дана моргнула и захлопала ртом. — Нет. Парень громко задышал, склонившись, и потёр лицо, повторив: — Ты сказала. — Нет! — взвизгнула Волкова. Её крик вздёрнул нервы Островского: — То есть, в приступе бешенства ты следишь за языком, да? — Резко сел ровно, заставив Сергеева вцепиться в его локоть. — После того, как я тебя якобы обидел, ты не решилась мне поднасрать? Дана растерялась и в поисках помощи зачем-то посмотрела на Тимофея, но тот приподнял ладони, мол, на меня не рассчитывай. Пришлось сознаться. — Я не намеренно. — Выдохнула. — Я не хотела поднасрать. Оно как-то само. Я даже не подумала… — запнулась, видя, каким озлобленным взглядом он её смерил. — Она не дура. Она понимает, что это было давно и... Мечислав встал, выйдя из-за стола. Боря его отпустил. — Какого хера? — Снова мазнул ладонью по лбу. — Да всё норм. — Соврала. — Она даже не разозлилась, она... — Ева не разозлилась? — Мич вскинул одну руку в сторону. — Да, ведь она из тех, кто открыто показывает свои эмоции. Но дело не только в этом. Эта информация касается не только тебя, Дан, это и меня касается. Если это что-то исключительно про тебя — похуй, обходись с инфой как хочешь, но это не только про тебя, это про меня тоже. Почему ты считаешь, что ты вправе разбрасываться этим направо и налево? Я собирался рассказать Еве, но сначала я бы спросил твоего мнения. Если бы ты сказала — нет, я бы не стал говорить. — Его уже было не остановить. — И с хуяли ты разговариваешь с нами так, словно мы тобою пользовались? Будто мы тебя к чему-то склоняли — и теперь мы обязаны нести ответственность. Окей, может, Боря тебя для чего-то использовал, но ты, значит, у нас жертва? Нет, всё это с каждым из нас было обоюдно. Стоп, а ведь ты не знаешь! — Указал на Тимофея. — Он не хотел с тобой спать, ты буквально его изнасиловала. Классно?! Дроздов прикрыл веки, мирясь с обстоятельствами и не желая встречаться взглядом с Волковой, у которой болезненно сжалось сердце. Мич продолжал: — Какого хуя ты сейчас разговариваешь с нами в таком тоне?! Тим глянул на Борю. Тот — на него. Они ещё никогда не видели Дану такой испуганной. — Моя вина только в том, что я те сочувствовал! И сейчас тоже! — Мечислав бродил по кухне, тыча в неё пальцем. — Я не хотел ехать, блядь, а ты начала манипулировать. — Я… — заикнулась. — Завались, Дан! Ты знаешь меня. Ты знаешь мои слабые стороны и ты этим постоянно пользуешься. Да, у нас у всех есть личная жизнь, в которой тебе нет места. И да, иногда я предпочту не тебя, а Еву. — Но сейчас такой момент… — Она всё пыталась оправдаться. — Какой?! Какой момент? Момент, до которого ты сама довела? Ты могла бы сдать хотя бы экспресс-тест. — А подтверждающий? Ради него всё равно надо было бы ехать… — И поехала бы с Борей и Тимом. Но их тебе мало, нет, мы нужны все как факт. Ты просто хотела, чтобы мы все крутились вокруг тебя, потому что ты к этому привыкла, а ещё ты пытаешься нас наказать. Ты так отыгрываешься. Как отыгралась, сказав Еве, что мы спали. Что-то неприятное отреагировало на его обвинение, но Дана, привыкшая бежать от внутренних конфликтов, убежала взглядом в стол. — Бред. — Бред? — Островский подошёл ближе, сложив руки на груди. — У тебя кроме нас кто-нибудь есть? Дана, задышав с перебоями, вскинула на него огромные глазища. — У тебя есть личная жизнь? Твоя ёбля за наркоту не в счёт. — Его голос изменился, в тоне слышалось беспокойство: — Ты одинока, Дан. Кроме нас у тебя никого нет. Что ты будешь делать, когда мы погрузимся в свою жизнь? Когда мы не сможем быть рядом двадцать четыре на семь? Сжимая губы, девушка опустила лицо и, судя по виду, еле сдерживала естественную для себя вспышку ярости. Неужели понимала, что лучше придержать язык, чтобы совсем не рассориться? — Иногда ты прям как Полина, — подытожил Мич, чем окончательно её раздавил, и направился на выход, бросив напоследок: — В следующий раз, когда встретишься с Зоей, не забудь упомянуть, что вы с Борей ебались до победного. — Развёл руки. — В этом ведь нет ничего такого. Вышел, хлопнув дверью, отчего её разноцветная стеклянная вставка слегка завибрировала. Боря с Тимофеем снова обменялись взглядами, после чего уставились в макушку Даны, поразившись её внешнему состоянию. Бледная, какая-то неживая, истощённая. Кажется, феникс всё-таки сгорел дотла.***
Утром следующего дня в маленькой кастрюле булькала вода, рассыпая капли на светлой поверхности газовой плиты, но это, судя по всему, никоим образом не заботило Тимофея. Сложа руки, он стоял напротив, опустив отстранённый взгляд на бурлящий кипяток. Присутствовал исключительно внутри себя и не отдавал отчёт тому, что происходило вовне до тех пор, пока меж лопаток не легла ладонь. Парень вернулся в явь, повернув голову к Мечиславу. Тот встал рядом, указав ему кивком на кастрюлю. — Кипит. Дроздов перевёл такой же отсутствующий взгляд обратно на плиту. Тем временем Боря, остановившись позади него, присел на край стола, сцепив руки на груди и бегло ответив на взгляд Островского, который, заметив подобие растерянности на лице Тимофея (как будто он забыл, для чего вообще поставил воду греться), выключил конфорку. Даже окна запотели — так жарко было в кухне. — Почему ты соврал? Про ту ночь. — Мечислав опёрся поясницей на тумбу, рассматривая профиль друга. — Якобы гулял. А на деле был у Юры. Мич поделился известием с Борей, а тот поделился занятными вещами, которые имел возможность наблюдать в деревне. Рано или поздно они бы подняли этот вопрос, который, правда, не вызвал никаких изменений на лице Дроздова. Островский всё не мог понять, что превалирует — холодное равнодушие или вынужденное смирение. — Ты же помнишь, что мы — друзья? — Парень попытался задобрить Тимофея. Не потому, что у них чесалось в одном месте от желания узнать правду, а от того, что эта правда, очевидно, изводила Дроздова и ему, наверное, было нелегко сосуществовать с ней в одиночку. — Если ты испытываешь какие-то трудности, ты всегда можешь прийти к нам, — подытожил Островский. Вопреки ожиданиям, Тимофей посмотрел на него спокойно, затем так же — на Борю, после чего вновь уставился в замершую воду, от которой поднимался пар. — Ну... — произнёс непринуждённо. — Мне пиздец. Мич удивился: — Почему? — Потому что это всё я, не он. — Дроздов усмехнулся краем рта. — И это пиздец смешно. — Обратился взглядом к другу и, опять же, смотрел чересчур беспечно, говорил с таким видом, словно смирился с безвыходным положением. — Когда мы познакомились. Всё это произошло у меня. Не у него. Я очень хотел от этого избавиться, поэтому пытался избавиться от него. — Снова на его бледном лице мелькнула жалкая полуулыбка. — Смешно? Мечислав, хмурясь, зыркнул на Борю. Тот зыркнул на него и откашлялся, прервав своё немое присутствие: — Чё, гоу покурим? И вышли на лестничную клетку между этажами, где можно было открыть форточку. Первая сигарета, вторая... Когда Тим умолк, в ход пошла третья. Островский поймал себя на прискорбном осознании — он не знал, чем мог быть полезен в данной ситуации кроме того, чтобы просто быть рядом и оказывать поддержку. Похожие чувства Мич обнаружил на лице Бори. Тот воспринял всё с большим непониманием, надеясь, что благодаря дяде Островскому легче плавать в этой теме. Мечислав стоял у стены, остальные сидели на плиточном полу, прижимаясь спинами к горячей батарее. Какое-то время их окружала тишина, сопровождаемая гулом из плафона над головой: лампочка мигала тёплым желтоватым светом. Островский после хорошей затяжки осмелился поинтересоваться: — Вы не говорили? Дроздов качнул головой, глядя куда-то в пустоту. — Ясно. — Мич с опаской посмотрел на Борю. Тот, боясь быть пойманным, искоса разглядывал Тимофея, так, словно впервые его видел и испытывал непосильную жажду досконально его изучить. Внизу отворилась дверь квартиры. Показалась Дана. Увидев ребят, она немного расстроилась — ей показалось, после вчерашнего они держали на неё обиду, поэтому собирались вместе, а её не звали. — Чё делаете? — Пыталась держаться стойко. Проблема в том, что делиться с ней Тим не хотел, зная, что она как обычно превратит всё в шутку, поэтому происходящее действительно обрело странный подтекст, подтверждая опасения Волковой. — Всё? Не общаемся? — Она быстро заводилась. — Мы просто курим. — Боря взял ситуацию под контроль и поднялся, с намёком пихнув ногой Дроздова. Тот тоже встал и, подобно Сергееву, бросил окурок в банку на подоконнике, затем направился за ним к квартире. Мечислав понял их намерения и, вздохнув, стряхнул пепел, отвернув голову к улице. Двое друзей ушли, оставив его наедине с Даной. Девушка потопталась на месте, побросала взгляд в затылок Островского, после чего приняла свою участь и сдалась, медленно поднявшись на его уровень. Остановилась напротив. Парень посмотрел на неё исподлобья, но без явных негативных чувств. Волкова не терпела равнодушия с его стороны, лучше бы злился и кричал. Она глубоко вдохнула и проронила на выдохе: — Прости. — Прозвучало искренне. В своём отношении к нему она была честна и прозрачна. Мечислав — самый близкий для неё человек. Потерять его, всё равно, что потерять частичку себя. — Знаю, ты мне не поверишь, но я правда не специально ей сказала. Я просто не увидела в этом ничего, что могло бы подпортить её мнение о тебе или обо мне. Наши отношения и правда странно развивались. Но мы же друзья, верно? Островский постукивал большим пальцем по фильтру сигареты. Молчал. Смотрел. Ждал, когда она решит полностью раскрыть подноготную своих необдуманных действий. Когда перед Даной стояла задача открыться кому-то, ей требовалось время, чтобы пережить неприятное ощущение слабости, но сейчас у неё не было такой возможности, потому её речь выходила сбивчивой и взволнованной: — Я не думала, о том, что буду ревновать тебя. Я вообще думала, что у вас ничего не начнётся. Но вы переспали – и я почувствовала, будто теряю что-то важное. Я старалась об этом не думать. Но мне правда тревожно от мысли, что тебя не будет рядом. Мне в целом тревожно, когда я думаю о будущем. У вас будет своя жизнь, возможно, вы все разъедитесь. А я останусь тут. Её депрессивные представления всё же сняли с Островского обед молчания. — Рядом мы или нет — не имеет значения. Мы пытались тебе помочь. Но наше присутствие ничего не изменило. Поэтому не перекладывай на нас ответственность. Ты сама принимаешь решения. Всё в твоих руках. Она хмыкнула: — Избитая фраза. — Ты даже не пытаешься придумать, чем могла бы заняться. Представить свою жизнь наперёд. — Я думала, что не доживу до восемнадцати, о чём ты? И мне тяжело что-то представлять. Я не вижу для себя ничего хорошего. А если у меня ВИЧ, то тем более. Верно, несмотря на буйный и громкий характер, Дана носила в себе много унылых мыслей и безрадостное видение будущего. По уровню своей депрессивности она могла бы смело конкурировать с Мичем или Борей. Эти двое хотя бы старались жить, а Дана, наоборот, постоянно подвергала свою жизнь опасности, словно надеялась ненароком сдохнуть. Островский невольно вернулся к разговору с Тёмой. Удивительно, как его близкие люди в действительности походили друг на друга. И все имели какие-то черты, присущие его матери. Забавно и то, как упорно он того не замечал. Волкова нервно натирала ладони. — Мы не будем больше обниматься? — спросила с видом разодранной уличной кошки и смотрела так жалостливо, что у Мечислава, конечно же, рухнула выдержка. Долго злиться он не умел, к тому же перевоспитывать Дану было уже поздно. Выдохнув, он протянул к ней одну руку. Девушка мигом очутилась в его объятии, прижалась крепко-крепко и сразу почувствовала, как тело отпускает напряжение, как становится хорошо и спокойно, безопасно и тепло. Наверное, так себя чувствуют дети в утробе матери. Чуть погодя они вернулись в квартиру, получив нагоняй от одной из соседок, которая пронюхала, что они курили. Дана, страдая головной болью, улизнула полежать в комнату, а Островский, завернув в кухню, поставил чайник, получив звонок на телефон. Он надеялся, что ему звонит Ева, но это был Юра. — Привет, — ответил, достав кружку с полки. — Здоров! — энергично отозвался Жуков в динамике. — Я так понимаю, Феврония ушла в подполье? Не отвечает на звонки. — Да, она слегка... в себе. Юра напрягся: — Не очень прошло? — Хэ-зэ. Молчит. — Упёрся поясницей в стол, разглядывая лимоны на стене. — Пытались узнать, как прошёл разговор, но она ничего внятного не отвечает. Но Тёма сказал, что с ним она поговорила. Он её тут вовсю развлекает. Я так понял, им надо будет созваниваться с психиатром раз в неделю. Выписал ей какие-то препараты. Но будет ли пробовать и вообще как она всё это воспринимает и что чувствует — непонятно. — Даже тебя не подпускает? — Юра хохотнул, вызвав у собеседника улыбку. — Даже меня. — Замолчал и, опустив глаза к полу, повёл ладонью по затылку. Жуков послушал тишину и как будто недовольно цокнул языком. — Не держи в себе. Получив разрешение быть навязчивым придурком, Мечислав перешёл к делу: — Как там Ева? — Ну... Непонятно. Вроде типичная Ева, а вроде... Соррян, я не знаю. Она из-за Полины ещё переживает. Эта Лекса явно чё-то удумала. За нами её дружки бегали. — Что? Когда? — Во вторник. — И ты не сказал? — Боялся ослушаться Еву. Покусает ещё. Всё норм, они, видимо, хотели пошугать нас. — Я же просил. — Ева сделает кусь-кусь, если узнает! Понимаю, данная перспектива тебя бы устроила, но я хотел бы выжить. Островский рассмеялся, но к нему быстро вернулось напряжение, правда расспросить поподробнее про инцидент он не успел. Телефон снова звякнул, призвав его отвлечься на экран. Пришло уведомление из приложения медицинского центра, в котором они сдавали анализы. — Юр. Я перезвоню. — Нахмурился. — Окэ-окэ, буду ждать, любимый. — Иди ты, — прыснул и, сбросив вызов, забродил по кухне, вскрывая документ с результатами. Когда перед ним открылось новое окошко, он бегло пробежался по показателям, затем перешёл на другую страницу, где была всего одна строчка. Тихо, но глубоко вдохнул и так же бесшумно выдохнул. Чист. Не томя, вошёл в гостиную, застав следующую картину: Тим без футболки лежал на диване, Феврония сидела на нём, делая массаж, а позади неё развалился Боря, который незаметно запечатлел человеческую инсталляцию на телефон. — Рельсы, рельсы. Шпалы, шпалы. — Успенская поводила ребром ладоней вдоль и поперёк позвоночника Дроздова, после чего по нему же с давлением мазнула пальцами обратно к затылку со словами: — Едет поезд запоздалый. Мечислав поболтал телефоном у лица. Парни смекнули и вскрыли приложение. — Не шевелись! — приказала Феврония. — Вдруг из последнего вагона посыпался горох. — Застучала по спине. — Пришли куры — поклевали. Пришли гуси — пощипали. — А-у! — Дроздов поморщился. Упираясь подбородком в подушку, он всматривался в экран. Ознакомившись с результатом исследования, Боря комично поднял глаза к потолку и перекрестился. — Пришёл слон — потоптал. — Захлопала по коже Феврония. — Пришла слониха... Тим резко сел, отчего она ойкнула, повалившись назад, где её поймал Сергеев. Дроздов потряс телефоном: — Невероятно, но я чист как девственница. — Какое счастье, — недовольно пробурчала девчонка, лёжа спиной на животе Бори, а пятками махая у лица Тимофея. Парни обменялись взглядами, после чего направили их на запертую дверь комнаты, куда в последствии направились. — На пять сек. — Тим перехватил Февронию за голень, которой она ненамеренно стукнула его по лбу. — Потом продолжишь. — Мои услуги не бесплатны. — Хмурая она осталась лежать на диване и уставилась в потолок, пользуясь тем, что все ушли. Теперь-то у неё была возможность впасть внутрь себя и незаметно для других переживать новые эмоции и усиленные нападки бесов. Которые, по факту, бесами не являлись. Парни ввалились в комнату, найдя Дану сидящей на кровати. Девушка бросила взгляд им в ноги и, застучав телефоном по коленке, отпрыгнула вниманием в сторону. Пока она молчала, ребята пытались самостоятельно докопаться до истины. Не выдержал Боря: — Ну? Всё больше мрачнея с каждой секундой, она обняла коленки и прижалась к ним виском, скрыв тем самым от других выражение своего лица. Парни переглянулись. Положительный? Сами подозревали, но всё равно отнеслись к известию как к неожиданности, и, постояв неподвижно ещё мгновение, направились к кровати. Дана, хмурясь, непроизвольно возжелала остаться неприкосновенной, но плевали они на её хотелку. Сев справа, Боря постучал пальцем по её макушке. Слева Мич ткнул в лоб. Тим опустился напротив, носом уткнувшись ей между колен. Слова были излишни и могли только разозлить подругу. Куда важнее для неё было физическое присутствие. Сами того не подозревая, рассевшись таким образом, парни создали для неё гнездо, в котором, чувствуя тепло их тел, Дана ощутила себя под защитой и затряслась, из последних сил удерживая эмоции под замком. В дверь постучал Артём и заглянул в комнату, секунду рассматривая ребят. Этого было достаточно. — Итак? — начал будничным тоном. — Кого записывать на подтверждение? Поздний час. Половина первого ночи. А у Евы сна ни в одном глазу, и причина заключалась вовсе не в самокопании. Отец пил. Мать вела с ним жесточайший спор. Только став старше, Романова поймала себя на мысли о том, как всё-таки странно себя вели родители. И дело не в повторяющемся сценарии. Дело в том, что они позволяли себе устраивать открытый, в чём-то демонстративный конфликт. Неважно — утро, день, ночь. Их не останавливало присутствие детей или то, что этим детям нужен нормальный сон, вместо которого они были вынуждены слушать крики. Забавно: стоило кому-то из них нарушить сон отца или матери, так их за это морально пороли, а в обратную сторону, вырази ты претензию насчёт шума, они затыкали и заявляли, что у детей нет права встревать во взрослые разборки. Несмотря на это, мать всё равно пыталась затянуть дочь в их ссору. Какие всё же интересные создания, эти ваши люди. Ева перевернулась на один бок, затем на второй. Её почему-то мутило, но не от голода. Сегодня она вела себя хорошо и ела больше, чем вчера. С тяжестью под рёбрами, девушка присела, взяла кружку с водой со стола и сделала глоток в тот момент, когда голоса родителей обрели новую, высокую тональность. Под дых будто нанесли удар. Ева содрогнулась от спазма в диафрагме, подавилась, а вместе с тем резко склонилась вперёд. Горло и язык обожгло. Её стошнило в кружку. Плюясь и дрожа, Романова какое-то время не двигалась, переводя дыхание, а затем увела кружку от лица, когда в комнату вдруг ворвалась мать. — Он хочет свести меня в могилу! Пьёт теперь чуть ли ни каждый день! Ну вот как здесь быть?! Ева продолжала молча смотреть вниз. Женщина ходила из угла в угол, вела гневную тираду, изредка обращая полные слёз глаза на дочь. В какой-то момент она, наконец, обнаружила, что та не принимает участия в разговоре. — Что такое? — Её расстроенные чувства направились на Еву. — Чего ты вечно молчишь? — И, подозревая, что ответа она не получит, воскликнула: — Господи, что я тебе такого сделала, чтобы ты так надо мной издевалась?! — Пошла прочь из комнаты и хлопнула дверью. Шум вывел Романову из транса. Она медленно отставила кружку на пол и, под музыку вновь развернувшейся ругани, вынула из-под подушки платок. Уложила на коленки. Бережно раскрыла. Всмотрелась в лезвие. Испытывала сильную потребность. Это поможет успокоиться. Вторым её желанием было позвонить Мечиславу, но спасаться с его помощью... Она не хотела его тяготить, и уже полностью убедилась в том, что он её обязательно возненавидит. Это ведь ожидаемый исход. Как будто он от матери не настрадался. Следовало поступить правильно и уберечь его от себя самой. Зачем она вообще позволила этому начаться?
