Глава 66
16 декабря 2025 г., 17:01
Душевнобольная
Что могло бы способствовать улучшению её состояния? Может быть, здоровый полноценный сон? Ева изо всех сил пыталась провалиться в бездну, но с момента возвращения из деревни, она могла не спать двое суток, а потом прикорнуть на три-четыре часа. После её вновь настигала бессонница. Сон был рванный, пропитанный тревогами, что преследовали её в реальном мире. Рука постоянно тянулась к телефону: одиннадцать, полночь, час, два, три... Затем провал. Без двадцати шесть, шесть, семь. Будильник. Ночное время стало для неё невыносимым. Когда стрелка часов приближалась к восьми вечера, Ева на автомате начинала испытывать напряжение перед долгими, выматывающими бессонными часами. И снова десять, одиннадцать, полночь... Она обливалась потом, настежь распахивала окно, пыталась послушать какие-нибудь расслабляющие шумы. Бессмысленно. Как можно было догадаться, отсутствие сна не шло ей на пользу. К пятнице у неё развился тот самый синдром, который окружающие описывали как лёгкая судорога. Что до беспокойства? Она уже не разбирала его причин, помнила только зачатки в виде постоянных мыслей про Островского, свою неспособность стать для него комфортной и панику, порождённую свалившейся на неё ответственностью. Регулярный приём пищи тоже мог бы улучшить ситуацию. Вот только Ева редко вспоминала про еду, а когда ела, то пища покидала её тело через минут двадцать. Уровень стресса во всём организме был колоссальный. Напряжение имело не только ментальный характер, оно проникло в мышцы. От спазмов девушка испытывала трудности с дыханием, частые позывы в туалет, и, собственно, сжатый донельзя желудок выдавливал наружу всё содержимое. Всё вернулось обратно в усиленном виде — тревога обрела привычный фоновый характер. До пятницы Романова ещё держала себя в рамках, но то, что произошло утром того дня привнесло в её состояние значительные изменения, она этого даже не заметила, потому что в её рассудке по щелчку отключился свет. Домогательства — маятник качнулся в одну крайность. Нежность Мечислава — маятник устремился в противоположную сторону. Полярные эмоции навредили её внутренней жизни. У Евы не было ни единого шанса сохранить стабильность. Шёл третий час ночи с пятницы на субботу. В квартире давно погас свет. Мать с отцом спали. А Ева бродила: натирая сухие, треснувшие от мороза ладони, кружила по комнате, то открывала окно, боясь тишины, то закрывала, когда шум с улицы усиливал её панику. Она не была совсем пропащей и понимала, что что-то не так, искала возможность себе помочь, но к данному часу всё было без толку. От бессилия в глазах застыли слёзы отчаяния. Она изнемогала от того, как сильно хотела спать. Чувствовала себя такой измотанной, такой раздавленной, а ещё её пугали неподконтрольные действия, которые она необдуманно совершала, такие как вскидывание плеч, рук, дёрганье ног, головы. В такие моменты ей казалось, что она проваливается в сон, но разум, включённый в режиме «опасности», насильно удерживал её в состоянии бодрствования. Ближе к пяти утра головокружение приковало её к кровати. Девушка зарылась в одеяло, надеясь пропасть для мира, но уже через пару часов по коридору забродил отец, громко отхаркивая что-то в горле, загремел чайник, зазвенела посуда, послышались натянутые разговоры. В восемь в комнату зашла мать с лейкой — время поливать растения и включать над ними специальные лампы. — Спишь ещё? — Женщина удивилась, застав Еву в постели. — Я думала сходить к бабушке. Она просит тебя увидеть. Давно ты её не навещала. — Осторожно поливала растения, не попадая каплями воды на листья. Не получив ответа, Елизавета взглянула на кровать, с напряжением прислушиваясь к дыханию дочери. — Слушай, давай сходим. Развеешься. — Направилась к двери. — Вставай. Приготовлю тебе завтрак. Потом сделаем обед, приберёмся немного и пойдём. — Притормозила на пороге, продолжая высматривать дочь, но та не вылезла из-под одеяла. Тогда, хмурясь, мать прикрыла дверь, оставив небольшую щёлочку, чтобы, проходя мимо, у неё была возможность проверять, что происходит внутри. Конечно же, Ева не поднялась к завтраку, не поднялась для помощи с обедом, не участвовала в уборке. В завершение матери пришлось в одиночку идти в гости, хотя она очень рассчитывала на компанию. Ей не хватало присутствия дочери в её жизни. Из кровати Романову вытащило одно единственное желание — укрепить связь с действительностью. После двух часов дня она совершила подвиг, приняв душ, в котором просидела минут сорок, затем покусала яблоко, выпила воды. В квартире пахло пивом — отец проводил время на диване перед телевизором, в ногах его покоился пакет с банками. Штук пять-шесть. А потом он обязательно сходит за добавкой и полночи проведёт в обнимку с унитазом. Ванную заполнит кислый запах, на ободке и полу будут следы рвоты. Ева ловила любые признаки окружающего мира, даже неприятные, например, она намеренно понюхала упаковку испорченного сыра, пощупала ещё горячие конфорки плиты, долго смотрела на лампу, дожидаясь дискомфорта в глазах. Но в итоге прибегнула к проверенному средству и, вернувшись в ванну, нанесла несколько новых порезов, правда, эффект оказался скоротечен — и уже пару минут спустя Ева вновь утратила связь с телом. Телефон на кровати уведомил о получении сообщений. Юрка спрашивал, нужно ли ему зайти за ней, но Ева решила, что ей не навредит немного прогуляться в уединении, авось, рассудок пробудится. Написав ему ответ, девушка невольно сместила взгляд на диалог с Островским. Её плечи опустились, руки с телефоном легли на колени. Тяжесть навалилась на грудь. После вчерашнего обеда они не обменялись ни словом. Но это ведь результат её действий, так? Она сама подталкивает к неизбежному? Как и в отношениях с Полиной, Ева переложила всю ответственность на себя. Оделась. Рюкзак не взяла. Хотелось пойти налегке. Из дома она вышла ближе к четырём. Над головой мрачнело угрюмое небо, под ногами хлюпала грязь. Ева не накинула капюшон, наплевав на суровый ветер, и шагала, не глядя перед собой. От слабости её раскачивало из стороны в сторону и пару раз поток ветра чуть было не бросил её об землю. Будь она в порядке, вела бы себя осмотрительнее. Резко ей дорогу перегородил Марк. Девушка столкнулась с ним и, вскинув взгляд, утратила равновесие. Парень вцепился в её локоть, не очень-то ласково рванув за собой. Ева не успевала понять, что происходит, и поздно начала проявлять подобие сопротивления. Тихого, безнадёжного. Марк завёл её в беседку, располагавшуюся на детской площадке, по которой с визгом носились дети. Тут Романова заметила ещё пятерых ребят и развернулась бежать, но вновь была поймана Марком, который с давлением усадил её на скамейку и сам сел рядом, закинув руку ей через шею. — Привет. — Криво улыбнулся, разглядывая её бледное лицо. Ева потерянно осмотрела присутствующих. Напротив сидели двое бритых ребят, ещё двое стояли за её спиной, один курил сбоку. На вид им было лет двадцать — двадцать пять. (Немного прогадала: большинству в группе Марка было от двадцати пяти, а ему — двадцать семь.) На столе были разбросаны огрызки от семечек, разложены карты, расставлены бутылки с пивом. Всё это казалось дурным сном, потому что девушка по-прежнему не понимала, чего они от неё хотят. Они не спрашивали ни про Юру, ни про Полину. На этот раз парни изучали её с особым вниманием. — Как дела? — Марк поводил рыхлыми пальцами по её взмокшему лбу, убирая прилипшие прядки волос. Еве окончательно подурнело. Казалось, она вот-вот отключится. Слов её никто не ждал, начхать было. Вполне хватало того, как откровенно она тряслась. — Слушай, — Марк снова закинул руку на шею, а второй облокотился на стол. — А чё мне тут докладывают, что ты с кем-то тусуешься? — С улыбкой всматривался в её глаза. — Типа у тя поцак есть. Ева упёрла взгляд в стол, с тревогой вслушиваясь в чужую речь. — У тя есть поцак? — Устав от молчания, Марк закрутил её волосы на пальцы и как следует дёрнул. Голова Евы запрокинулась, лицо окрасилось болью, но она не издала ни звука. — Есть? Завязывай. У тя вон скок пацанов. — Парень обвёл свободной рукой друзей. — Лучше ими займись. Романова не вытерпела и вяло сжала его запястье, взглядом мазнув по лицу. — Что ты ко мне пристал? — прошептала. Вокруг беседки пронеслись смеющиеся дети. В салки играли. — Я ж о те волнуюсь, малая. — Марк заботливо пригладил её волосы. — Твоей пизды сил хватит? Ева всмотрелась в его глаза. Кажется... кажется, она начинала что-то понимать. — Я пойду в полицию, — нерешительно вбросила угрозу — и с нервным содроганием отреагировала на сиплые смешки. Парни, скаля зубы, обменивались довольными взглядами. Даже первоклассники знали, какая неформальная связь была установлена между представителями местного правопорядка и теми, у кого в венах вместо крови текли сточные воды Окраины. Одна сторона потворствовала другой. Выгоду имели все. — Попробуй. — Марк произнёс беспечно и вернулся к прошлой теме: — Так вот. Поцак есть. Островский, да? — Ладонь, которой он приглаживал волосы, стала тяжёлой, движение — грубыми, неаккуратными. Ева вздрагивала от каждого прикосновения. — Не завяжешь, мы его изобьём. Девушка вперила в него распахнутый взгляд, полагая, что он блефует или просто запугивает. Внутри неё всё похолодело при виде того, как изменилось лицо парня: улыбка испарилась, обычно ссуженные глаза смотрели шире и были не насмешливыми, а какими-то нечеловеческими, как у мёртвой рыбы. — Один раз, — говорил ровно, не разрывая с ней зрительного контакта. — Второй. Третий. — Сдавил пальцами затылок. В шее хрустнули позвонки. — Затем ещё раз. — Ева поморщилась, чувствуя, как резкая боль распространяется до самой макушки. На глаза навернулись слёзы. У неё не было сил даже просто поднять руку, чтобы попытаться оторвать его ладонь. Сидела неподвижно, пока большой палец Марка давил за ухом, принуждая её клонить голову вбок. Несмотря на требование расстаться, никто из них не желал, чтобы Мич с Евой быстренько разбежались, ведь куда больше удовольствия от забавы можно получить, замучив обоих. Не стоило забывать, что их цель — вредить Островскому. А если Островский сразу бросит Еву, какое же это развлечение? Только если обязать Романову им отсасывать по пятницам. Когда Цык прикажет прекратить, тогда уже не будет смысла в играх. Тогда уже тёлку они отобьют. — И ещё раз. Ещё раз. И ещё. Пока до тя не дойдёт. Либ пока он не откинется. Поняла? — Вдруг его лицо вновь озарила улыбка. — Начнём, пожалуй, с понедельника, а то выхи у нас заняты. — Потрепал Еву за щёку. — Потусим на следующей неделе. Жди. — И, вдруг встав, выдернул её с места, буквально отбросив в грязный снег. Упав на коленки, Романова не пискнула и кинула взгляд под ноги Марка, который отмахнулся от неё с таким видом, словно она была дворовой шавкой: — Вали. — Сел обратно, с непринуждённым видом подхватив свою колоду карт. Остальные последовали его примеру. Получив свободу, Ева еле поднялась на ватных ногах и шаткой походкой двинулась с места. — Да пойдёт, в целом. — Если надеть пакет на башку. — Придушишь ещё случайно. Помнишь, как с той было... Девушка, не желая слышать их разговоры, ускорилась, отчего, выйдя с площадки, накренилась и снова упала на колени, прямо в дорожную грязь. Сидящие у подъезда старушки приняли её за наркоманку — и давай всячески поганить: ты погляди, вообще совести и стыда нет, это же Евка, проститутка та, ага, ну дела, ты Светке скажи, пускай она Лизку-то на место поставит, ишь будет тут учить нас, как правильно воспитывать, она ж вообще с Сергей Сергейчем связалась, мать честная, он ведь ей в отцы годится, а эти кто, бандиты какие-то, вот, к чему ведёт дурное воспитание, получили то, что в почву посадили, во даёт. Ева заплакала. Как ребёнок, правда, неслышно. Дрожали сутулые плечи. Дрожала низко опущенная голова. Сминала испачканные ладони между собой, натирала грязные пальцы. В мыслях всё окончательно спуталось. Она никак не могла понять, что творилось в её жизни. Мир отдалился. Она выпорхнула из тела. Рассудок затянул лёгкий туман. Ей надо отдышаться. Всё будет в порядке. Для неё и для остальных. Ничего страшного не случится, ведь в действительности она не состоит в отношениях с Мечиславом, у них не будет повода ему угрожать. Но почему они вообще угрожают? Чего они прицепились к ней? Из-за Полины? Но что с Полиной? Где Полина? Сейчас Ева поднимется. Ева вернётся домой. Ева переоденется. И Ева выйдет на смену. Что-то, что выдаёт себя за Еву. — Блядский... — Боря вырвался из квартиры, что есть сил хлопнув массивной дверью. Грохот эхом разнёсся по всему жилому подъезду, заставив соседскую собаку истерически выть. Парень быстро спускался, прикасаясь к ушибленной переносице и бросая озлобленные взгляды наверх. На пальцах оставались капли крови, при виде которых Сергеев окончательно вышел из себя и даже рванул обратно, но одумался, расставив для себя приоритеты более приятным образом. Глупо сейчас тратить время на разборки с отцом. Правда, по своей натуре вспыльчивый Боря еле выносил покалывание в мышцах, ломку в руках и нездоровое сердцебиение. Хотелось вернуться, хотелось самому напасть, разорвать на куски, убить. Эта ублюдина отыскала новые методы манипуляции, новый способ контроля. Он постоянно делает акцент на угрозе здоровья матери. В самом низу Боря ещё раз оглянулся наверх, скрипнув зубами, после чего пихнул от себя дверь, чуть не снеся с ног мужчину, который по ту сторону ждал ответа по домофону. Не извинившись, парень спустился к скамейке, подхватил с её спинки немного снега и прижал к носу. Кровь текла не обильно, Боря успел увернуться от прямого удара в лицо, но немного пострадала переносица. Он остановился, прикрыв веки, задышал в попытке привести мысли в порядок. Эмоции плескались за край, внутри горела бурлящая лава. Грудь обратилась в жерло вулкана. А ему... ему не хотелось показывать себя таким. Разомкнув веки, Боря направил взгляд в сторону поля и заметил одну странность: его товарищи по футболу кучковались возле одних ворот, бросая напряжённые взгляды куда-то за спину, а у противоположных ворот кучковались другие ребята. Высокие, бритые, похожие друг на друга. Человек десять, не меньше. А посреди их оцепления с преспокойным лицом находилась Зоя, которая, не опуская головы, смотрела то на одного говорящего, то на второго. Боря отбросил остатки снега и с усилившимся напряжением поспешил к полю. Бритоголовые парни его заметили и с кривыми улыбками на нахальных лицах пошли в другую сторону, отдаляясь неспешно, чем как бы подчёркивали своё бесстрашие перед Сергеевым. Шмидт несколько секунд глядела в их горбатые спины с чуть выдвинутыми вперёд головами, а после обернулась к Боре и на радостях принялась пружинить на носках. — Чмок? — Подставила ему щёку, но вместо поцелуя получила жёсткую хватку — Сергеев взял её под локоть, продолжая сердитым взглядом исследовать группу ребят, а те продолжали к нему оборачиваться. — Кто это? — Не знаю. Тебя искали. Я их предупредила, что если они тебя обидят, то будут иметь дело со мной. — Девушка вновь приподнялась на носках, подставив щёку. — Чмок? Сергеев отодрал взгляд от пацанов и, не меняя его эмоциональное наполнение, вперил в Шмидт. Девушка не смутилась. — Что? Их десять, а ты — один. Конечно, я, как твоя женщина, встала на защиту. — Задорно улыбнулась и поскакала перед ним зайкой. — Погнали в бар? Погнали, погнали, погнали, погнали, погнали. Со стороны эта парочка выглядела комично: один — хмурый, напряжённый, застывший, вторая — весёлая, кокетливая, подвижная. Стиснув зубы, Боря ещё раз посмотрел в спины удаляющихся парней и, надавив ладонью на поясницу Зое, повёл её к машине. А гопота была очень довольна вылазкой. Их общак пополнился ещё одной тёлкой. Находясь в глубокой задумчивости, Юра шагал в бар, наступая на глубокие лужи. С той ночи ему до сих пор было тяжело на душе, но по-прежнему он не мог разобраться, что именно лишало его равновесия, какое такое чувство угнетало нервную систему и являлось главным винтиком в механизме его настроения. Уныние всё ещё комком мокроты стояла в глотке. Никак не выкашлять. В довершение, когда Жуков подходил к заведению, возле дверей он заметил Тимофея. Вот он — злой рок, во всей красе. Дроздов курил, отвечая на сообщения бабушке. Правильнее было бы ей позвонить, но он, как известно, тяжелее переносил разговоры по телефону. Сообщения помогали удержать дистанцию. Расслышав шаги, парень сначала стрельнул недружелюбным взглядом в сторону (привычка), только затем расслабился, смахнув маску гопника с Окраины, и повернул голову, несмотря на то, что всё-таки понимал — Юра к общению не расположен. Не ошибся: Жуков не посмотрел на него, войдя в зал. Да, факт неприятия был очевиден. Но Тимофей не славился добродушием: будучи сам не совсем в ладах с собой, бросил бычок в лужу и, толкнув дверь, с нажимом произнёс, наклонившись через плечо Юры: — Привет, блядь. — Пошёл дальше, проводя холодной ладонью по губам. Жуков, который остановился возле дивана, чтобы снять куртку, на мгновение замер, после чего метнул в спину Дроздова хмурый, недоверчивый взгляд. Тимофей был крайне нестабилен, когда речь заходила об их взаимоотношениях, и Юра просто не мог иначе на него реагировать. Честно сказать, он подустал от этих эмоциональных качелей и отныне постарается выдерживать дистанцию, пока Тим не преисполнится в своём познании настолько, что возжелает с ним дружить и, хотелось бы, без мордобоя. А если не возжелает — то хер с ним. Сминая куртку, Жуков прошёл к лестнице, откуда вышел Мечислав — такой же напряжённый, как вчера. — Ева не приходила? — спросил Пугало. Островский на него даже не взглянул, когда мотнул головой. Дабы сохранять спокойствие парень полностью погрузился в дела, готовясь к предстоящей смене, которая обещала быть непростой. Юра проводил его взглядом и, прежде чем пойти наверх и переодеться, приблизился к бару, за которым сидела Феврония. Кстати, Лара редко появлялась в зале, видимо, им с Даной было опасно находиться в одном помещении. — Представляешь? — Волкова перестала крутиться за стойкой и ткнула в Успенскую пальцем. — Опять шлялась где-то ночью. Жуков обессиленно выдохнул и повернулся к Февронии. Та увлечённо потягивала ванильный коктейль через трубочку и раскачивала ножками. Вряд ли ей что-то способно испортить настроение после прогулки. Пока что она плохо понимала, почему Саша дал ей номер и почему пришёл на встречу, но он был забавный, потому что относился к другому, какому-то совершенно незнакомому Февронии миру. Собственно, такого же мнения о ней придерживался Саша. Мир Окраины соприкасался с миром чудной психички — это развлекало обоих. — Почему ты сбегаешь? — Юра встревоженно разглядывал подругу. — Не хочешь тут жить? Та выразила удивление из-за его формулировки: — Я не сбегаю. Я просто выхожу гулять. — Ночью? — Ещё восьми не было. — Она со стуком опустила стакан. — Они просто рано легли. — Обратила внимание на переглядки между Даной и Юрой. — Что не так? Вам всем, значит, можно гулять, а мне — нет? Я в заложниках? — Они вернулись к теме её свободы. Феврония чувствовала, что её по-прежнему воспринимают не как взрослого самостоятельного человека. — Просто… — Жуков запнулся. — Переживаю. — Ты меня этим душишь, — огрызнулась девушка и, соскочив с высокого стула, побежала наверх по лестнице. Ушла, а Юра без сил рухнул на её место и упал лбом на прохладную поверхность. Дана посмотрела на него с сочувствием. Как раз вернулся Мич и, застав Жукова в процессе отхода на тот свет, решил проявить участие. — Всё норм. Этот Саша вряд ли её обидит. — Сел рядом. Юра пыхтел в стол: — Откуда знаешь? Он вообще, может, ненастоящий. — Она заверила, что настоящий. Жуков повернул к нему голову и с подозрением сощурился: — Что ты знаешь? Островский поджал губы. — Прости. Обещал, что не буду с вами это обсуждать. Если что-то произойдёт, она скажет мне. — Почему тебе? Мечислав прикрыл рот, вовремя осознав ошибку. Юра смотрел на него подавленно и обиженно. — Почему она мне ничего не рассказывает? — Она переживает, что вы поссоритесь, — нашёл, как менее болезненно обрисовать правду. — Юр, доверь ей собственную жизнь. — Сказал и тотчас задумался о своей ситуации с Евой, оттого его лицо омрачилось, а взгляд утёк куда-то в сторону. Бросив в рыжую макушку беглый взгляд, Тим зашёл к Дане за стойку с тремя новыми стаканами (на прошлой смене разбили парочку), и вместе со всеми поднял глаза на отворившуюся дверь. В зал вошла Ева и замерла, пав жертвой всеобщего внимания, к которому оказалась совсем неготовой. Дело не только в остром восприятии всего окружающего. Ей вдруг почудилось, что на неё смотрят с неприязнью. Или это просто мир стал опасным и всячески нападал на её психику? Может, она не совсем точно оценивала чужие эмоции? В любом случае, Романова не вытерпела такого молчаливого надзора и, войдя в режим самосохранения, пошла к лестнице, торопливо перебирая ногами. Мне здесь не рады. Исчезнув за стеной, она оставила после себя неприятное ощущение. В зале снова стало нечем дышать. Ева поднялась в комнату, в которой застала Февронию. Подруга как раз выбирала одежду для смены и с улыбкой оглянулась к вошедшей: — Привет. Тебе дать футболку? Романова плохо разбирала её речь. Мотнув головой, пошла к столу, снимая куртку. Успенская удивилась: — В своей одежде будешь? — Заляпает ведь. Не оборачиваясь, она кивнула и сбросила куртку на пол, хотя могла повесить на спинку стула или на вешалку. Феврония отложила обратно на полку вещи и быстренько подбежала к Еве, выскочив у неё из-за плеча. Романова вздрогнула и отшатнулась. Успенская вовремя поймала её за руки и вернула в ровное положение. — Что такое? — Она будто через прикосновение ощущала, как наэлектризован её организм. Ева сглотнула, глядя на неё распахнутыми глазами, дабы наверняка уцепиться за её светлый образ. — Мне кажется… — шептала. — Я упала в нору. Феврония наклонила голову: — Как в Алисе? — Ей показалось это интересным, но Ева выглядела так, словно она находилась далеко не в сказочном мире. — Не пойму, кошмар это или нет. — Хмурясь, девушка опустила глаза в пол. — Ничего не понимаю. Где я? — Ты не спишь? — догадалась Успенская. — Не получается. — Может, ну её, работу? — Погладила её хрупкие плечи. Ева покачала головой. В контакте с ними она рассчитывала нащупать реальность, но даже прикосновение Февронии не выдёргивало её из фантомной темницы. — Ева. — Подруга перестала вытягивать из себя улыбку. — Ты очень плохо выглядишь. В ответ Романова не могла придумать ничего, кроме виноватого: — Прости. Тем временем в душный зал поступил самый настоящий свежий воздух в виде Зои, которая, распахнув дверь, звонко объявила о своём прибытии: — Всем привет! — И, окинув вниманием публику, хихикнула: — О, какие тухлые. Юра ей почему-то обрадовался: — Привет. А вот Дана изобразила негодование: — Блин, придётся с тобой выручкой делиться? — Конечно! — Зоя поскакала к бару. Тогда-то все обратили внимание, что Боря, как игрушка, лишённый воли тащится за ней с безэмоциональной миной, потому что девушка крепко держит его за руку. Данная картина вызвала тихие смешки, за что Сергеев, ожидаемо, шикнул на друзей. — На этот раз я взяла сменную одежду. И обещаю, что не разобью ни один стакан. — Шмидт остановилась между Юрой и Мичем, уперев руки в бока. Выглядела она бойко, словно готовилась к сражению. — Не верю, — прыснул Дроздов, заразившись её энергией, впрочем, остальные тоже потихоньку начали проникаться вайбами Шмидт, правда, воздух в зале вновь стал тяжёлым и сухим, стоило к ним спуститься Февронии с Евой. Не поворачивая головы, Мечислав покосился на Романову. Его она не наградила взглядом, в общем-то, девушка ни на кого не смотрела. Находилась где-то в совершенно другом месте, не с ними. Боря, оценив состояние Евы, напрягся. — Привет. — Зоя помахала Февронии и сместила внимание на незнакомку, в первый момент опешив от её вида, а после в растерянности посмотрела на Сергеева, которому пришлось выруливать: — Ева — Зоя. Зоя — Ева. Шмидт всеми силами заставила себя просиять и с улыбкой протянула Романовой ладонь. — Приятно познакомиться. — Ни единый мускул на лице не дрогнул, когда Боря перехватил её запястье и вернул руку в былое положение. Ева не одарила новую знакомую вниманием, но кивнула и направилась в уборную, чтобы намочить тряпку и протереть столы от пыли. Закрыла за собой дверь. Спряталась. Зоя, моргая, поглядела в сторону порога, затем подняла глаза на Сергеева. — Борь, ты прости, но в каком месте мы похожи? — Она произнесла это, не желая плохо комментировать другую девушку, просто выразила своё недоумение. Парень вздохнул. — Я не говорил, что вы похожи. — Она болеет, что ли? — Шмидт почесала за ушком. — Выглядит как живой труп. Скрипнул стул. Это Мич встал и тяжёлым шагом направился в подсобку. — Принесу бухло. — Я помогу. — Тим последовал за ним, с давлением зыркнув на Борю. Тот в качестве оправдания мог только развести руками. Зоя проводила взглядом Островского и обронила с задумчивым видом: — Интересно у вас тут. То, что их компания разбавилась такой заводной и энергичной Шмидт, пришлось очень кстати: она увлекала гостей шутками, разговорами, а те в свою очередь были готовы отдать побольше чаевых, дабы быть вознаграждёнными её улыбкой. В отличии от Полины в поведении Зои не просматривался сексуальный подтекст, в чём-то она вела себя как пацанка, не стесняясь матерных слов и грубых выражений. Боря наблюдал за ней издалека, вмешиваясь только в том случае, если Шмидт большим пальцем вела поперёк шеи — такой сигнал она придумала, а Сергеев его с первого раза правильно понял. Если за безопасностью Евы и Февронии приходилось следить, то в отношении Зои приходилось следить за безопасностью тех, кто удумал-таки её ущипнуть за задницу. Борю по всем параметрам устраивало то, что девушка с преспокойным видом отвешивала звонкого леща каждому своему обидчику. Почему-то он отдыхал душой, когда Шмидт кого-то била. Между остальными членами группы всё обстояло не столь гладко: Тим будто намеренно искал причину поругаться с Юрой, Юра на него не реагировал, Дана страдала от натянутых разговоров с Мичем, а Мич страдал от Евы, которая продолжала делать вид, будто вокруг никого нет. Жуков наблюдал за ними с сильным волнением и в один момент не выдержал, гуськом последовав за Островским к барной стойке. — Пожалуйста, не игнорируй её, — прошептал с мольбой. Мечислав бросил на него колкий взгляд, при этом произнёс так, будто бы его вообще не трогало происходящее: — Она игнорирует меня. Ты не заметил? Звон стекла прервал их разговор. — Да ебать его в рот. — Тимофей уж было закатил глаза, готовясь отругать активную и неосторожную Зою, но на месте происшествия обнаружил Еву и прикусил язык. Романова остановилась, посмотрела на пустые ладони, а после опустила взгляд к ногам, где на полу сверкал расколотый стакан. Никто из гостей не обратил на неё внимания, в зале переплетались пьяные голоса и громко играла музыка. Девушка с бескровным лицом опустилась на колени и принялась собирать крупные осколки. Как раз с тряпкой подоспела Феврония. — Испачкала? Ева не поняла, о чём она. Тогда подруга указала на её кофту, на которую девушка обронила выпивку. Романова оттянула мокрую ткань от живота и, если бы не Успенская, наверное, ещё бы долго просидела в таком положении, пытаясь понять, а что, собственно, не так. — Йди возьми у меня футболку. — Феврония опустилась рядом, вытирая остатки пива. — Простите, — неясно, у кого попросила Ева и встала, направившись к лестнице, где её перехватил Юра, осторожно забирая осколки стакана. — Простите, — повторила и пошла наверх. Жуков смотрел ей вслед, после чего дёрнул головой и с мрачным видом отправился выбросить разбитую посуду. Все вернулись к своим делам. Кроме Даны. Она коротко глянула в затылок проходящего мимо Островского и, тяжко вздохнув, поплелась на второй этаж. Если в напряжении между этими двумя была её вина, то ей следовало переговорить с Романовой и объясниться. В своей не обременённой культурой манере Волкова отворила дверь, чем заставила бедную Еву всю сжаться и рывками натянуть кофту Февронии на голое тело. Дана успела лишь открыть рот до того, как её мозг обработал зрительную информацию. Романова не поворачивалась к ней лицом. Обняв себя руками, она крепко стиснула одно плечо и неслышно дышала через нос, до бледноты сдавив губы. Волкова шла к ней с хорошими намерениями, но стоило ей разобраться в увиденном, как все её нервы натянулись, как вспыхнул огонь негодования. — Нахуй ты это делаешь? — прошипела. Ева согнулась, чувствуя, как её взгляд жжёт ей кожу. — Ты знаешь, как он отреагирует? Ты знаешь! — вдруг повысила голос Дана, не умеющая фильтровать эмоции. — Нахуй поступаешь так с ним? — Она искренне не понимала, за что, просто за что Ева так обходилась с Островским. Волкова видела, как сильно он тянулся к ней, и её это убивало. Почему Ева не могла хотя бы постараться? — Ты душевнобольная. — Дана намеренно использовала именно это слово, потому что оно в её понимании не имело никакого забавного оттенка. В их компании использовались «психичка», «истеричка», «дура» и «дебилка», когда хотелось в шутливой форме обратить внимание на нестабильность другого. Душевнобольной — это не смешно. Волкова вышла, громыхнув дверью. Романова вздрогнула всем телом, крепче вцепившись в плечо. Дыхание стало отрывистым, нервным. Она пыталась быстро переодеться, она выбрала кофту с рукавами, она же позаботилась, чтобы никто не видел, разве, это не делает её хорошей и не достойно похвалы? Всё, как предсказывала Полина: «Даже твои попытки будут восприниматься как что-то нездоровое». Желание наказать себя усилилось. Смену закончили в одиннадцать вечера по просьбе Бори, который позже, собрав друзей (Тима, Мича и Дану) в подсобке, объяснил причину — рассказал про случившееся на поле и выдвинул предложение всё-таки сократить ночные прогулки ради безопасности. Выслушав его рассказ, Дроздов нахмурился и провёл ладонями по лицу. — Я схожу завтра. — Нет. — Мечислав, стоя у стены, сразу же оборвал его задумку. — Они тя просто отхуярят. Тимофей прыснул: — Они не станут меня бить. — Правда, он не был уверен на сто процентов... — Я против, — прямо заявил Островский. — Я тоже, — поддержал Боря, шаркнув кроссовком об пол. Дана разделяла их волнение: — И я. Тим хотел вступить в спор, но Сергеев заговорил первым: — Если идти, то с нами. Одному нельзя. И лучше вообще собрать каких-нибудь ребят. — Они не нападают? — Волкова припомнила то, что рассказывал Юра. — Значит, реально просто попугать решили. — Пока что, — Дроздов обращал на это всеобщее внимание. — Хотели бы дать пизды, дали бы. — Дана рассуждала. — Этот твой Цык даёт понять, что в курсе, где ты тусуешься. А ты можешь просто написать ему смс-ку? Мол, прости, дорогой, но нам не суждено быть вместе. Её попыткой отшутиться Тим не проникся. Только он, единственный из них, в полной мере осознавал, по каким правилам существует Окраина. Так-то Дроздов очень многое скрывал о своей второй жизни. Например, ребята не были в курсе, какими делами он промышлял вместе с Цыком и Синим. И не заикался о том, что однажды, чтобы правильно поставить их всех перед «знатью» Окраины, Цыку пришлось убить человека. — Я вас подброшу сёдня. — Боря оттолкнулся от полок, направившись к лестнице. Тим пошёл за ним, а Дана задержалась, пару раз оглянувшись в спину уходящим, и перегородила Мечиславу путь. Тот шумно выдохнул и отступил обратно к стене, сложив на груди руки. Волкова еле вытерпела его стеклянный взгляд, точнее... нет, она его не пережила и, вмиг воспылав гневом, заговорила обвинительным тоном: — Я ничё не хочу сказать… — Но ты всё-таки что-то говоришь. — Мич задёргал коленом, прикусив край губы. — Я тут не при чём! — Воскликнула Дана, но вовремя одумалась и перешла на хриплый шёпот. — Игнорит она тебя не из-за меня. Парень отбросил взгляд в сторону, украсив лицо раздражённой улыбкой. — Да? — Да, потому что вряд ли она стала бы резать себя из-за моего поганого рта. Последовал долгий выдох. Мич активнее задёргал ногой, какое-то время продолжая исследовать помещение, после чего вперил взгляд в лицо Даны. Волкова не сумела разобраться в его чувствах, поэтому, подавляя напряжение, продолжила: — Я поднялась извиниться. Она переодевалась. Я увидела. Она расхуярила се руку в мясо. Порезы совсем свежие, как будто ток сёдня сделала. Островский молчал. Смотрел. Дёргал коленом. Дана сглотнула, моргнув, и с искренним беспокойством попыталась всё-таки донести до него неприятную действительность: — Она не меняется, Мич. Зачем тебе эти проблемы? В салоне было тихо. Дышать нечем. Боря даже слегка опустил стёкла окон, чтобы спастись от духоты. Рядом с ним сидел Мечислав, позади Ева и Зоя, между ними Юра. Все молчали. Шмидт не была достаточно знакома с Островским и Романовой, но без труда смекнула, что отношения этих двоих отчего-то серьёзно влияют на настроения в группе. Какая-то между ними просматривалась созависимость. Ева еле вытерпела поездку. Она знала, что всех раздражает, что никто не хочет её видеть и мечтала поскорее освободить ребят от своей удушающей компании. Боря припарковал машину напротив её подъезда. Не медля, девушка вышла, аккуратно прикрыв дверь, и, обхватив живот руками, поторопилась к дому. Мечислав потёр пальцем висок и немного наклонился вперёд, чтобы видеть, как Романова поднимается к железной двери. Наверное, имелась у него особая чуйка, потому что в следующую секунду он заметил лёгкое движение в тёмном окне первого этажа, словно кто-то подошёл и резко отстранился. Островский нахмурился и сжал ручку. — Погодь. Сергеев разжал губы, но не смог ничего сказать. Он считал, что разговаривать с Евой сейчас бессмысленно, и надеялся, что Мич не будет до неё докапываться. Мечислав бесшумно подошёл к Еве со спины и протянул руку, чтобы отворить дверь. Романова так резко от него отскочила и с таким ужасом посмотрела, что он невольно сам испугался. Но ничего не сказал. И она ничего не сказала. Вошла в подъезд. Островский последовал за ней, с напряжением глянув на дверь одной из квартир, но, к счастью, поднялись они без происшествий. Не желая его напрягать, Ева молча взмахнула ладонью, бросив взгляд на его шею, и взошла с площадки, где он остановился, на четвёртый этаж. Мечислав держал руки в карманах, чтобы ненароком не схватить её, а очень хотелось её растрясти и физически выбить хоть что-нибудь. Почему она его игнорировала? Почему она резала себя? Что успело произойти в её голове за эти сраные три дня? А что произошло с ним за это время? Тревога и неспособность контролировать ситуацию лишили его выдержки? Почему он испытывал столько раздражения? Почему не мог видеть это отсутствующее закрытое создание, которым так долго восхищался? Усталость? Он себя ею накрутил или всё-таки вина в большей степени лежала на ней? А, может, в его состоянии были виноваты Тёма, предсказавший расставание с Евой, и Михаил, полагавший, будто в этот раз он тоже не справится? Островский сдержанно выдохнул и хотел было шагнуть вниз, но, встав боком, остановился, мгновение исследуя коричневый пол, после чего мазнул влажной ладонью по лицу и это же рукой взмахнул к Еве. — Ладно, слушай... Поскольку девушка должна была убедиться, что он без происшествий покинул подъезд, войти в квартиру она не торопилась и всё это время стояла у подножья лестницы, уперев взгляд в одну из ступенек, в то время как внимание Мечислава исследовало её отрешённое лицо. Видя её как будто бы незаинтересованное выражение, он терял уверенность, но молчание било по нему сильнее, чем Романовская холодность. — Наверное, ты не расположена к разговору, но я не могу держать это в себе, поэтому просто выложу, как есть — я начинаю немного уставать. — Парень был крайне внимателен к подбору слов, чтобы выражаться ясно, прямо, но не грубо. — Я вижу, что ты о чём-то переживаешь. Я очень хотел бы знать, что происходит, но по каким-то причинам ты продолжаешь скрывать. Я думал, мне удалось добиться твоего доверия. Ты же подарила мне фенечку, я посчитал это хорошим знаком. — Безрадостно улыбнулся, не испытывая ничего положительного, просто посчитал, что этот факт её повеселит, но Ева никак не отреагировала. — Понимаешь, я не смогу всегда с терпением относиться к твоей привычке замыкаться и держать всё в себе, мне от этого очень тревожно. Я не смогу каждый день сталкиваться с необходимостью пробиваться через твои защиты просто для того, чтобы узнать, как твои дела. Давненько Мич не чувствовал себя жалким и нелепым, прямо как в начале их знакомства. Он был так открыт в том, что испытывает. Не без трудностей, да, но он не утаивал своих эмоций и старался показывать их, доказывать их. Поведение Евы — всё равно что удар ножом по вскрытой груди. Островский начинал жалеть, что решился высказаться, потому что у него предательски зажарило глаза, а изнутри поднималось опасное чувство обиды. Непонимание и злость он скрывал от неё всеми силами, ведь не желал ссориться, просто пытался понять, что пошло не так. Но так или иначе наружу прорвались те мысли, которые парень не хотел высказывать вслух: — Да, мои чувства — это моя ответственность. — Закивал, моргая столь активно, что на мгновение у него ухудшилось зрение. — И вообще, если подумать, то... это я навязывался тебе. Я добивался твоего расположения, твоей дружбы. Тебя, короче. Я видел и понимал, какая ты, и, наверное, я всё-таки наивно полагал, что смогу тебе помочь и ты изменишься. Наверное, всё-таки эта мысль у меня была, хотя я до последнего её отрицал, уверяя себя, что ты мне нравишься вот такой. — Сглотнул, переводя дыхание, и признался: — Но ты мне не нравишься вот такой. Ты бываешь другой — и другой ты мне нравишься. Но, возможно, это лишь малая часть. Возможно, на самом деле эта малая часть тебя мне и нравится, а всё остальное — это только притяжение твоего таинственного образа. — Заулыбался больше от нервного перенапряжения, нежели от желания скрыть непереносимые для себя эмоции. — И я думал, что симпатичен тебе настолько, чтобы ты постаралась, потому что лично я старался. — Начал переступать с ноги на ногу, постукивая кулаком по бедру, ведь более не мог выносить возникшего в теле беспокойства. — Ты вообще... — Запнулся. — Типа... Ты хотела бы попробовать? Со мной. Хотела бы? Он не сомневался, что нравился ей, но одно дело испытывать взаимную симпатию, другое — желать развивать её. Ева продолжала молча присутствовать в разговоре, к которому Мич оказался сам не готов. Он ожидал, что у них получится диалог и придут к какому-то пониманию, куда двигаться дальше, но на деле парень вёл беседу с мраморной статуей. Безжизненной и лишённой чувств. — Может, ты хочешь, но не можешь? — пытался нащупать более приятное для себя объяснение, но она не отреагировала, не подала никаких сигналов ни в лице, ни во взгляде. Островского подводили дыхание с выдержкой. Он не смог и дальше поддерживать мягкость и спокойствие, заговорил с ней серьёзно: — Мы даже не попробовали, Ева. Всё ещё надеялся, что она что-то скажет, но ничего. Эта неизвестность вызывала у него бессилие, с которым парень, смочив губы, отвернулся от неё, шагнув к окну, а затем повернулся обратно. — На протяжении нашего общения у меня часто возникало чувство, будто я подвергаю тебя насилию, пытаясь вытащить из скорлупы. — Говорил он с ней теперь твёрдо, ровно, пытаясь защититься от собственной эмоциональности. — Наверное, тебе там комфортно и безопасно. Прости, что действовал в угоду своих интересов. Это было эгоистично. Наверное, тебе и правда лучше оставаться в себе. — Тоже не смотрел ей в лицо, потому что не мог больше выносить эту каменную маску. — Но мы по-прежнему друзья, — добавил на выдохе, заговорив уже мягче. — Все мы. И если ты надумаешь поделиться переживаниями, то мы рядом. Нет, Мечислав не планировал, что подведёт черту. Он не хотел вот так глупо завершать эту долгую для себя историю, но… принудить её к ответным чувствам он тоже не в праве. И, честно сказать, наивно полагал, что Ева испугается такой перспективы и даст знать о своих чувствах, но нет. Ничего. Она находилась в другом месте, видимо, глубоко зарытая под слоем защит. Островский вдохнул поглубже. Выдохнул. — Пока, — обронил и пошёл вниз, постукивая кулаком по перилам. Сбегал, потому что у него болезненно стиснуло горло, потому что грёбаные глаза увлажнились, потому что ему стало невыносимо жарко. Ева медленно повела взглядом по полу, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. Послышался писк домофона — Островский покинул подъезд, а Романова шатко ступила к квартире, опустила обе руки, звякнув ключами, и прижалась лбом к кожаной обивке двери. Веки сомкнулись. Утонула. Захлебнулась. Она не была готова расстаться с ними, даже если считала, будто поступит правильно, ведь она разделяла мнение Полины. К тому же, внешний мир подкинул ей очередное испытание, которое самым насильственным образом склоняло к уходу, но... я не хочу уходить. Морщась, Ева громко всхлипнула и, утратив последние силы, снова заплакала. Тимофей закрыл двери бара на три замка и вернулся к стойке, за которой сидела Лара, покуривая сигаретку и потягивая приготовленный парнем коктейль. Себе он налил ром, разбавив колой, и встал у раковины, бесцельно гуляя вниманием по залу. Его задумчивый вид показался женщине крайне занятным. Что-то этакое в нём просматривалось, очень необычное и далеко ему не свойственное. Подперев щёку и украсив лицо лукавой улыбкой, Волкова-старшая поинтересовалась: — И кто она? — Чё? — Парень растерялся, прекратив витать в тучных облаках. И пока он держал оборону под натиском любопытной Лары, Дана варилась в кипятке в ванной, а в комнате возле стола застыла Феврония. Смотрела на две упаковки лекарств, долгое время не решаясь к ним притронуться. Её обуяло множество страхов, большинство из которых она не смогла себе объяснить. Внутри терзало столько сомнений. Неизвестность пугала, пугали возможные неприятные последствия, а ещё она боялась столкнуться с чем-то настолько непереносимым, что неподвластный и жестокий по отношению к ней мир фантазий покажется ей самым комфортным местом. Феврония направила в рот две таблетки только из чувства долга и вины перед друзьями, которые оказывали ей поддержку. После этого она, напуганная, забралась под одеяло и сжалась в комочек, молясь, чтобы Тимофей или Дана поскорее пришли. Ей нравилось спать с Дроздовым, он смешно прижимался к ней ночью и постоянно обнимал. Сердце гулко билось, принося не самые приятные ощущения. Девушка немного взмокла от переживаний. Откинув с лица одеяло, она сдула с губ прядку волос и готовилась позвать Тимофея, как вдруг рядом с подушкой завибрировал телефон. Успенская перевернулась на живот и взяла его в руки, ткнув на уведомление. Открылась переписка, которая до этого пустовала. Саша выслал ей какой-то файл, но, поскольку диалог происходил не в мессенджере, предназначенном для отправки видео, картинок, голосовых сообщений, она получила сжатый файл, который нужно было скачать. Бездумно нажала на него и стала ждать, когда загрузится, после чего перешла в альбом, чтобы посмотреть. Открылась фотография. Успенская присмотрелась и, взвизгнув, отбросила телефон, вжалась пылающим лицом в подушку, забила носками по кровати. Ну… она же ему не верила про тёлок, вот он и прислал доказательства. Краснея до кончиков ушей, девушка громко-громко завыла, не прекращая колотить ногами матрас: — Д-д-у-р-р-но-о-ой-й-й!
