Глава 67
19 декабря 2025 г., 16:50
Травмированные дети
…Во все стороны брызгала алая еле тёплая кровь. Её запах витал в воздухе, забивался в ноздри, оставался неприятным привкусом на языке. Казалось, тьма вокруг имела красный отлив, а земля под ногами была мокрой вовсе не от таящего раннего снега. Перед ним не стояла задача разобраться, где он находится, он как будто прекрасно знал эту местность, хотя не видел дальше, чем на три метра. Густой мрак поглощал старые здания с пустыми окнами, обезвоженные больные деревья отчего-то поскрипывали, хотя ветра не было, как не было шума, ни единого, кроме пыхтения, щёлканья зубов и мерзкого чавканья. Мечислав спустил взгляд к подвижным человеческим спинам. Клонясь к земле, люди с собачьими мордами сидели на корточках, агрессивно работая руками, словно пытались что-то откопать. Их клыки впивались в плоть и оттягивали её до неестественного для кожи рваного звука — такой можно услышать, кромсая в руках сухую кору. Натирая запястье, Островский с чувством медленно зарождающейся паники подошёл ближе, чтобы понять, вокруг чего собрались животные, что с таким удовольствием они пытались поглотить, от чего издавали гортанный рёв, какой обычно издают псы, если попытаться отобрать из их пасти вкусную кость. Парень наклонился вперёд. Так и застыл. Разобрать черты было невозможно — настолько обезображено тело, настолько погрызено, искусано, но на каком-то внутреннем, глубоком уровне он точно знал, кто перед ним, и не мог пошевелиться. Ужас пробрал его до костей, тело парализовало. Он почувствовал себя совершенно беспомощным, тем, кто способен только наблюдать — и оттого в стенах его обездвиженного тела нарастала злоба, направленная на самого себя. Нездоровый контроль, коим он болел, изничтожал его, вызывая настоящее физическое страдание, а за ним следовало эмоциональное. Всё, что мог, — трогать запястье. Один из недо-людей вцепился клыками в тонкую хрупкую шею. На лицо Островского брызнула кровь с душком гниющих плодов вишни… Грудная клетка растянулась от колоссального объёма поступившего кислорода, а затем произошла короткая задержка дыхания, после чего Мечислав еле разорвал веки, мазнув взглядом по комнате, тонущей в темноте раннего утра. Последовал продолжительный выдох, который способствовал лёгкому головокружению и замедлению сердечного ритма. Неясно, как долго он нащупывал действительность, прежде чем смог отличить её от неприятного сна, который испарился бы из его воспоминаний через две-три минуты, если бы не тревожное состояние и странный металлическим привкус во рту. Мич ещё не пришёл в себя, но всячески хватался за образы из сновидения. Кажется, подобное ему уже приходилось видеть, причём, совсем недавно. Только проснулся, а уже мрачный и хмурый он осторожно присел на кровати, ускользнув вниманием к шуршащему подолу плотных штор. Сквозной ветер тихо посвистывал, по окну постукивали острые ветки. Через полоску между штор проникал фонарный белый свет, который помигивал с изрядной частотой. Островского он не раздражал, потому что парень оставался погружённым в себя и всеми силами цеплялся за увиденные картинки, не заметив, как начинает натирать запястье, на которое спустя пару минут обратил внимание и подцепил пальцами чёрную фенечку. Вмиг его охватила тоска, он досконально вспомнил вчерашний день и еле воздержался от того, чтобы разбить себе голову чем-нибудь тяжёлым. Это же надо быть таким придурком, чтобы провернуть столь дешёвую манипуляцию и в итоге остаться ни с чем. На что он вообще рассчитывал? Зачем он открыл рот и заговорил с ней? Вот, что происходит каждый раз, когда он поддаётся эмоциям. Устал и хотел получить разъяснения «здесь и сейчас», немедленно, а иначе всё брошу и вообще забуду тебя как страшный сон! Мич прикрыл веки с пристыженным видом и надавил на них пальцами, обронив: — Блядь. Понятно, чего Боря зыркнул на него так неодобрительно. И что теперь делать? Островский не был честен, когда подводил черту, но в одном он оказался искренен — в истощении перед столь недоступным образом. Ева имела на него серьёзное влияние. Его настроение в каком-то роде зависело от её состояния. Не удивительно, что ему за эти два дня стало дурно. А вот если бы он дал пространство, да?.. Если бы провёл между ними грань, сам бы от неё отступил, чтобы наблюдать со стороны, может, ситуация показалась бы ему не такой плачевной? А ведь Романова от него явно не зависела. Смешно. Выдохнув, Мечислав принял решение сегодня не показываться людям и, по возможности, ни с кем не разговаривать. Ему требовалось хорошенько обдумать собственные чувства, совершённые поступки и в целом проанализировать все события за последние несколько месяцев жизни. Его ждала кропотливая работа, исключающая любое проникновение извне, дабы никто не мог навязать своё мнение и дать непрошенную оценку. Проще говоря, Островский решил залечь на дно, где прятал все свои детские страхи и травмы, чтобы покопаться в них и найти объяснение своим поступкам и чувствам в настоящем времени. Решив сделать перерыв от работы, Лара отложила журнал и, оставив дымящуюся сигаретку в пепельнице, поднялась с кресла. В её комнате всегда пахло никотином и немного резкими духами. Будучи матерью неряхи, сама Лариса тоже не отличалась любовью к порядку. Благо в хаосе Волковых можно было отыскать эстетические нотки: Дана была творческой личностью, а Лара — экстравагантной, что легко считывалось в их беспорядках. Судя по тишине, все ушли из бара. Чем-то таким вчера обмолвился Тимофей, мол, хотят наведаться в новый зал, поэтому, не переживая о столкновении с дочерью, дама покинула покои, но поступилась желанием спуститься вниз и выпить кофе, ведь заметила, что дом вовсе не пустовал. Дверь в комнату Даны была оставлена открытой. На кровати сидела Феврония и с закрытыми глазами раскачивалась назад-вперёд. Лара постучала красными ноготками по двери, привлекая её внимание. Заспанная, немного отёкшая девушка повернула к ней голову. Тогда Лариса с большим вниманием оценила её состояние и, не скрывая волнения, подошла ближе. — Как ты, крошка? Голова Февронии покачивалась как у игрушки-болванчика. Глаза никак не могли полностью открыться, чаще она держала их закрытыми. — Где все? — прошептала с таким трудом, словно у неё онемел язык. Лара опустилась на край кровати. — Пошли в зал. — Так рано? — Уже час дня, дорогая. Успенская уронила голову и еле вернула в былое положение, коснувшись пальчиками горячего лба. — Что-то мне не хорошо, — пожаловалась. На тот момент хозяйка бара уже заметила две упаковки лекарств на столе и спросила: — А сколько ты приняла? Девушка поднесла ладонь к лицу, как будто собиралась пересчитать таблетки по пальцам, хотя того не требовалось. — Михаил расписал тебе схему? — Лара отметила, с каким непониманием на неё взглянули. — Схему приёма и последующего повышения дозы. Феврония вяло моргала, пока обдумывала услышанное, и медленно утекла взглядом к окну, обронив: — А. Точно. — Она совсем забыла. Волкова-старшая озабоченно вздохнула. — И сколько ты приняла? — Изучала внешний вид Успенской. От сердца отлегло, когда та посчитала, указывая дрожащей рукой на стол: — Одну эту. Одну эту. — А где схема приёма? Девушка лениво покрутила головой, остановив внимание на альбоме, что валялся на полу. Лара подняла его и перелистнула, отыскав в одном из разворотов аккуратно сложенный листок, где Михаил печатными буквами (чтобы можно было разобрать) расписал рекомендации. Лариса прочла показания для первых дней. — А надо было по четвертинки. И одну утром. Другую на ночь. — А, — уже не пытаясь размыкать век, произнесла Феврония. Волкова посмотрела на неё с материнским беспокойством. — Я знаю, как тебе не нравится наседание, но, может, первое время я побуду твоим помощником в этом вопросе? Чтобы ты не запуталась. Конечно, девушка надула щёки, возможно, хотела бы воспротивиться, но её существующие на грани со сном сознание предпочло сдаться. — Спишь? — Лара сложила листок. Заберёт его себе. — Очень тяжело голове, — призналась Феврония с замученным видом. Тогда Волкова взяла её за плечи и помогла лечь обратно, после чего провела ладонью по лбу, убирая спутанные волосы с лица. Что-то неприятно сжалось в её старой груди. Напали непереносимые тоска и печаль, которой не составило труда заполнить собою немолодое сердце. Глядела на Февронию долго, не заметив, как она погрузилась в сон. Какая-то сила удерживала её рядом, не позволяя отойти от кровати. Когда-то, будучи неспособной правильно выразить любовь, нет, не будучи способной вообще любить кого-то кроме себя, она не дарила Дане необходимого участия. С возрастом женщина многое поняла, многому научилась, а главное призналась в том, что не способна быть матерью, что она — плохой родитель. Учитывая её больную гордыню, это дорогого стоило. Но толку? Эта дверь закрылась. Уязвлённая Дана её захлопнула — и верно поступила. Лара вела себя так же со своей матерью-кукушкой. Но, несмотря на неприязнь дочери, сейчас Волкова радовалась, что могла принимать хотя бы косвенное участие. Любви она не просила и не ждала, потому что сама никого не любила, и в отношении Даны она испытывала необходимость быть полезной. Возможно, то был её язык любви, просто она об этом не задумывалась. Зал, в который Боря привёл ребят, был расположен не в самой безопасной части города, зато находился под покровительством одно знакомого семьи, с которым Сергеев имел вполне приятельские отношения. Договориться о том, чтобы его друзья занимались бесплатно, не составило труда. Когда Юра оказался в раздевалке среди других парней и мужчин, его охватило что-то на подобии стыда, истоки которого для него были ясны. Он видел, как все на него посматривали. Кто-то косо, кто-то недружелюбно, кто-то с равнодушием. И, само собой, были те, кто наградил Пугало взглядом, полным отвращения. Жуков удивился, когда Сергеев о нём вспомнил. Ему показалось, тогда в деревне Боря предложил ему ходить с ними исключительно из вежливости. В итоге сам позвонил. Только не предложил присоединиться. А приказал. Сергеев имел привычку становится крайне холодным, властным и даже немного жестоким, когда речь заходила о тренировках. Тим вышел в зал к Дане. Юра переоделся, но принял решение держаться близ Бори, поэтому ждал на лавочке, пока парень обувался. Глаза Жуков не отрывал от пола, ощущая, как со всех сторон на него сыплются взгляды. — Может, я уйду? – уточнил на всякий случай, а то вдруг Сергеев начал жалеть о том, что позвал его. — А я думал, ты только рад всех побесить. — Люди меняются, — сумничал. Боря зашнуровал второй кроссовок и выпрямился, поставив руки в бока. — Забей. Они позыркают раз, второй — и привыкнут. Никто тебе ничего не сделает. Юра покивал головой, пока говорил: — Патамушта я с вами, ага, моя мать счастлива, что меня, неудачника, окружают представители сильной расы. — Вскинул взгляд на Сергеева, оценив его недовольную физиономию. — Ты должен был посмеяться. — Я не в духе. — Боря взял телефон и, дёрнув Пугало за плечо, направился к двери. — Ты с Евой не говорил? — Не-а. — Жуков подскочил, засеменив следом. — Она не отвеча... — Его плечо задел мимо проходящий парень, который затем осмотрел его с ног до головы и прыснул: — А ты раздевалки не перепутал, голубок? — Стас, — сквозь зубы произнёс Сергеев. Этот тип равнодушно пожал плечами: — Борь, ты башкой думай. — И, ещё раз мазнув взглядом по Юре, пошёл дальше. Жуков с непринуждённым видом похлопал ладошками по ногам. — Пу-пу-пу. — Идём, — скомандовал Боря. Ну, идём так идём. Они вошли в довольно просторный зал. Не битком набитый, но посетителей было достаточно, чтобы Юра сконфузился. Всякий встречный косился на него, затем на Сергеева. Возле одной из лавок стояли Тим с Даной. Волкова как раз демонстрировала подтверждение тому, что совершенно не помнила как правильно наносить удар. — Да уж. — Боря выразил максимум недовольства — всё, он вошёл в режим тренера. — Со стороны ты выглядишь как тирекс, пытающийся лапками замочить противника. Дана, которую успел позлить подобными комментариями Дроздов, огрызнулась: — Поэтому мне проще откусить ему башку. — Дай ему бинты. — Сергеев указал на Юру. — Пойду договорюсь. — Отчалил переговорить с главным тренером, то бишь, своим приятелем. Жуков озирался по сторонам. На самом деле, он испытывал сильное любопытство, но знал, что к хорошему привыкать не стоит. Как с турниками. Ему понравилось проводить время с парнями, но по понятным причинам больше туда не совался. Глупо вздрогнул, когда Тим стукнул скрученным бинтом ему по голове, и принял самый недоступный, самый недружелюбный вид, на который был способен. Взял бинты и... покрутил их перед лицом. Затем, подсмотрев за другим мужчиной, попытался за ним повторить, но то ли слишком перетянул, то ли не знал какого-то секрета по перевязке... В общем, когда у него с третьей попытки ничего не вышло, Дроздов отобрал раскрученный бинт и, грубо удерживая парня за запястье, начал наматывать, параллельно поясняя. — Напряги ладонь. — Отъебись, — затравленно пробубнил Жуков, еле вытерпев такое унижение. Со второй ладонью он уже попробовал управиться сам. — Ручки у тебя… — обронила Дана, рассматривая его пальцы, и запнулась, поймав его резкий взгляд. — Музыкальные. Вот, что я хотела сказать. Красивые руки, что плохого? Не замечала раньше. Юра что-то пробубнил нечленораздельное и низко склонил голову, зыркая на всех мимопроходящих с таким видом, словно готовился получить оплеуху, что, кстати, было вполне возможно. — Дали одну грушу на сорок минут. — Боря вернулся. — После этого на полчаса возьмём правую часть ринга. Жуков не понял: — А он зачем? — Люди — не груши, — прыснул Сергеев. — Они имеют привычку двигаться и уворачиваться. — Смешно, — с траурным выражением выдавил парень и поплёлся за ними. Его удручало всё, особенно чувство собственной слабости и ничтожности по сравнению с теми, кто его окружал. Даже Волкова, хоть и получала нелестные замечания от Бори, всё равно была в более выигрышном положении. — Дан, ну дерьмо, — заключил Сергеев после того, как она закончила тренировать удары. Девушка немного повеселела (она любила поколотить что-нибудь или кого-нибудь), оттого отреагировала беззлобно: — Зато у меня встроенный режим озверина. — Похлопала его по животу и наклонилась за бутылкой воды. Боря без улыбки обратился к Юре. Тот был следующим на очереди. Поскольку до этого Сергеев быстро освежил в их памяти всё, что уже когда-то рассказывал и показывал, он просто ждал, когда Жуков начнёт повторять упражнение за Даной, но тот лениво стукнул костяшками по груше и отстранённо сказал: — Оп. У меня нет таланта. Пойду, пожалуй. — Но стоило ему повернуть голову к Боре, как у него по спине пробежал холодок. Сергеев прожигал его агрессивным взглядом. — Рот закрой, — приказал и, подойдя ближе, дал ему сначала по одной ноге, потом пнул вторую, тем самым вынудив расставить их шире, после чего надавил кулаком меж лопаток. Скованный Юра расправил плечи и опасливо покосился на Сергеева, который отошёл обратно, приняв от Даны бутылку воды. В момент его отвлечения Тим шагнул к Жукову со спины и наклонился через плечо к уху. — Ты с этим лучше не шути. Юра побаивался шевелиться (ибо тренер поставил его в определённую позу), поэтому ему оставалось только прошипеть с раздражением: — А те лучше прекратить дышать мне в ухо. По-прежнему нависая над ним, Дроздов со спокойным видом кивнул и произнёс будничным тоном: — Точняк. А то опять кончишь. Непроизвольно по телу Жукова прошла нервная дрожь. Он резко оглянулся, оскалившись, но его попытка показать зубы осталась незамеченной. Взяв за плечи, Тимофей развернул его обратно, ногой стукнул по правой щиколотке, затем по левой, заставив встать пошире, и выровнял положение, подняв руки на правильный уровень, после чего отступил назад. Узелок в животе сковывал движения. Юра поморгал, отметая все возникшие мысли, и посмотрел на Борю, который продолжал сверлить его суровым взглядом. — Бей уже. Он ударил. И Боря дал ему подзатыльник (наследственное), снова повторив и показав всё, что уже повторял и показывал. К такому поведению друзья привыкли, но для Жукова подобное пока ещё было непривычным, и он буквально робел рядом с тренером, который находил ошибки даже в том, как он дышал. Юра надеялся, что эти занятия повысят его самооценку, но чем дольше он наблюдал за остальными, тем больше убеждался в том, какие у него... музыкальные, нахер, руки. Тощие. Не дряблые, конечно, какой-то намёк на мышцы у него имелся, но парень сомневался, что когда-нибудь сможет поднабрать в массе и завалить кого-нибудь из дворовых ребят. Конечно, бывало, что бешенство затмевало ему рассудок, но даже в таком случае он не выходил победителем. Звереть-то он зверел, а всё равно оставался побитым. Покончив с грушей, они взошли на ринг с щадящим покрытием и заняли отведённое правое крыло. Боря обернулся, раздав указания: — Я с Даной. Вы вместе. Через десять минут — я с тобой, Дана с Юрой. Потом я с Юрой. Бедный Юра поджал плечи от такой перспективы, а когда обернулся, застав напротив Тима, пожелал вовсе свернуть себе шею. Дроздов посматривал на него исподлобья, пока поправлял бинты. Жуков отчего-то долго наблюдал за тем, как он развязывает их, а потом натягивал обратно — и снова почувствовал себя ущербным, потому что у этого придурка плечи были широкие, руки — сильные и рельефные. Юра глянул в зеркало, которое как раз располагалось вдоль стены, и обронил вздох, подметив, насколько он был ниже всех своих противников. Какой-то щуплый и всё ещё похожий на школьника. — Харе любоваться собой, — подал голос Тим, и в ответ на его слова Юра замахнулся, врезав парню прямо в нос. Дроздов оказался не готов, потому что они официально не приступили к делу. Отступил, сжав переносицу, и зыркнул исподлобья на Жукова, который проклял себя за испуганный вид и желание спросить, всё ли в порядке. Вместо этого он выдал тихое: — Упс. Тимофей, не спуская с него стеклянного взгляда, провёл указательным пальцем под носом, и только сделал шаг, как Юра хотел было рвануть куда-нибудь, но был перехвачен за плечи. Дроздов пнул его под коленку и рывком развернул, опрокинув к полу, но перед столкновением удержал от болезненного падения. Впрочем, все последние разы он поступал так же. Юра густо покраснел от своего бессилия и дурацкого положения, а обратившийся к ним Боря ухудшил его состояние: — Вы в танце или в спарринге? Жуков не вынес смятения — пнул ногой в живот Тимофея. Тогда тот бросил его спиной в пол, но из-за небольшой высоты удар получился слабый. Юра тут же поднялся, не зная, за какую из зудящих мыслей зацепиться, и попытался ущемить Тимофея хотя бы морально: — Будь я большей массы, ты бы меня не завалил. Дроздов вздёрнул брови, заметив с издёвкой: — Я тя даже на лопатки не опрокинул, неженка. Минуя его, Юра проворчал: — А я не про сейчас. Сдавив зубы и еле придержав ругательства, Тимофей резко оглянулся ему в спину. Тренировка подошла к концу. Силы у всех иссякли, один Боря сверкал энергией и свежестью. Пока его друзья выдыхались на лавке, он выступил в спарринге с каким-то знакомым и вернулся довольный, ведь уложил его. А ещё он, наконец, обрёл назад собственные черты личности, вытеснив отцовские на задний план. Тим вручил ему бутылку и прижался спиной к прохладной стене, Дана сидела рядом, на полу в позе йога отдыхал измотанный и помятый Юра. Ему досталось от всех троих. Немного подумав, он всё-таки решил озвучить вопрос, вертевшийся у него на языке всё это время: — Почему Мича нет? Красная тряпка мелькнула перед глазами Волковой — и она неприятно прыснула: — Угадай, блин. Распознав нехорошие нотки в тоне, Юра сощурился, проговорив без эмоций: — Не имею понятия. То была провокация. Боря облизнул губы в волнении и бегло посмотрел на Тима. Тот поймал его взгляд. Дана изогнула брови. — Очевидно, они с Евой поссорились. Опять. — М. — Жуков вздёрнул нос. — Очевидно, тебя что-то бесит. Опять. Ну всё... — Меня бесит, что Ева не может взять себя в руки. — Волкова нахмурилась. — Такое чувство, будто она думает только о себе. — Собственную характеристику зачитала? — Ребят, — Сергеев решил вмешаться. Но Дана не имела привычку вовремя затыкаться: — Меня раздражает, что она не пытается. Не делай вид, будто не понимаешь, о чём я. И да — я мало испытываю счастья от того, что они пытаются тусить вместе. Юра ужалил её: — Ты мне напоминаешь Полину. У неё от раздражения дёрнулся уголок губ. — В таком случае оглянись вокруг. Одни сплошные Полины. Жуков невольно обвёл взглядом Тима с Борей, которые почувствовали себя крайне неуютно. — Тоже имеете что-то против Евы? — уточнил. — Нет, — ответил Боря. Но вновь Дана взяла на себя смелость открыть неприятную правду: — Они тоже считают, что Мичу лучше бросить это дело. Юра очень нехорошо улыбнулся, больно сардонически. — Еба. Знаток на знатоке. А сами, блядь. — Его лицо изменилось до неузнаваемости, когда он дал волю мыслям: — Взбалмошная девчонка, которая не может вырасти и взять на себя ответственность за собственную жизнь. Взрослый чел, который членом меряется с ебанутым батей лишь бы доказать, что он круче. — Взгляд сместился к Тимофею. Тот слишком очевидно сглотнул, с напряжением всматриваясь в его глаза. Юра сощурился и встал. Сергеев выдержал довольно серьёзный дискомфорт и даже подавил вспышку бешенства, понимая, что до добра это не доведёт. Какая прелесть: к двадцати двум годам он-таки начал воздерживаться от грубости в адрес друзей. А вот Волкова терпеть не стала, но, несмотря на вскипевшую в жилах кровь, заговорила она расслабленно, как будто они не ссорились, а делились важными друг для друга наблюдениями: — Человек, который соглашается на кого попало, даже на всяких ублюдков, лишь бы почувствовать, что его принимают. Тим резанул вниманием профиль подруги. Юра затормозил и медленно обернулся, переступив с ноги на ногу. Посмотрел на неё бесчувственно. — Те окажешь подобие любви — и ты побежишь как миленький, — продолжила Волкова. — Любой с улицы может подобрать. Жуков ещё секунду хранил внешнее безразличие, а затем уголок его губ самостоятельно оттянулся в бок. — Прямо как ты. — Плюнул ядом. — Мы с тобой случайно не родственники? Они ещё мгновение смотрели друг на друга, после чего Юра продолжил идти. Дана глубоко вдохнула и низко опустила голову, ощутив на себе внимание оставшихся друзей. Поддела ногтями этикетку на бутылке. Надула щёки. — Да знаю я. Отстаньте. Юра никого не стал ждать, ушёл сам, за что ему прилетело пару ласковых слов в мессенджере от Бори, который, судя по мании контроля, занимал должность Мечислава на время его отсутствия. Удивительно: эти двое изначально казались Жукову совершенно разными людьми, но чем больше он их узнавал, тем сильнее убеждался, что они какие-то ментальные братья, к тому же взаимозаменяемые. Домой Юра плёлся без сил. Он не испытывал ни физического подъёма, ни духовного. Всё, что он заработал за эту вылазку, — серьёзный эмоциональный дисбаланс. Уже непонятно, что вызывало в нём такую злобу. Он смотрел косо на всех, кто попадался ему на пути, и ждал, что кто-нибудь к нему пристанет — и у него появится возможность вспылить. Да, Юра был на волоске от срыва. Ему хотелось каким-то образом доказать себе, что он вовсе не так слаб, как сам же считает. Но никто до него не докопался, поэтому парень вошёл в подъезд с тем же тяжёлым грузом, с каким провёл последние часы. Он намеренно не торопился домой, намеренно выбирал не самые безопасные дворы, но не вляпался ни в какое дерьмо. Напротив двери Жуков остановился. Пусто смотрел под ноги, слегка дёргая рукой, отчего ключи тихо звенели. Глубоко вдыхал, делал паузу, выдыхал, делал паузу, вдыхал... Как учил Тёма, только в данный момент практика вызывала только головокружение. Никакого толку. Ладно, он сейчас запрётся в комнате, посидит час-другой в одиночестве, поиграет на гитаре или в компьютерные игры — и ему полегчает. Действовать старался бесшумно. Обычно в обед отец выезжал на завод с проверкой, а мама преподавала онлайн французский язык, потому Юра, увидев среди курток отцовское пальто, слегка смутился. И дверь в спальню была открытой (мама её закрывала, чтобы никто не мешал). Парень тихо разулся, прислушиваясь к голосам родителей. Они проводили время на кухне и о чём-то беседовали, кажется, не расслышав его возвращения. Жуков повесил куртку и с напряжением в теле направился в комнату. — Уже вернулся, — послышался голос матери за спиной. Она выглянула из-за угла с осторожной улыбкой. Парень сдержанно вздохнул и, не оборачиваясь, ответил кивком. Взялся за ручку двери. — Юрчик, — снова обратилась к нему мама. Вдох. Пауза. Выдох. — М? — Он чуть повернул голову, бросив взгляд ей в шею. Женщина говорила мягко, как будто о чём-то переживала: — Хотим кое-что обсудить с тобой, можно? Вдох. Пауза. Выдох. — Сейчас? — произнёс отстранённо и практически шёпотом, дабы в голосе наверняка не проскользнуло раздражение. — Хотелось бы, да. — Анна внимательно присматривалась к его профилю, находя его больно напряжённым, и уточнила: — Ты занят? Юра не привык её расстраивать, а ещё старался лишний раз не тревожить, а то, вон, у отца начались проблемы с давлением и сердцем. Конечно, они не говорили, что это от стресса и переживаний, но чутьё подсказывало парню, что он сыграл в болезни родителя не последнюю роль, потому что навсегда запомнил, как в детстве у матери случались истерические припадки — она не спала ночами и давилась рыданиями, Альберт сидел с ней и никак не мог успокоить. Однажды, когда Юра застал её в таком состоянии, она сказала, что ей иногда снятся грустные сны, но Жуков был ребёнком не глупым и смог отметить, что мама плакала каждый раз после того, как он возвращался побитый. Отец, напротив, держал всё в себе — и тут его здоровье резко подкосилось, казалось бы, без причины. Даже врачи разводят руками и только советуют избегать стресса. Опустив голову, дабы не пересекаться с мамой взглядом, Юра прошёл на кухню, немного поморщившись от тёплого света лампы. Сидящий за столом отец встретил его улыбкой: — Ну? Как сходили? Жуков хотел бы отмахнуться, но заставил себя хотя бы быть вежливым: — Норм. Альберт отметил его внешний вид, заодно оценил тон голоса и посчитал, что прошло всё не так удачно. Анна налила сыну чай, добавив в него клубничное варенье. Они попытались его разговорить, узнать подробности, но парень отвечал коротко и неоднозначно. Наконец, он не выдержал томления и, дабы поскорее избавиться от компании, спросил: — Что-то случилось? — Поднял на них глаза. К чаю не притронулся. Боялся, что будет им давиться из-за спазмов в горле. Анна с Альбертом сидели рядом, напротив него, и, обменявшись взглядами, приступили. — Нам придётся уехать раньше, — ответила мама. Юра помолчал пару секунд, щуря глаза, и мотнул головой от недоумения. — Что? — Отец может раньше совершить переход на новое место, — радостно сообщила, бросив быстрый взгляд на мужчину. — И мы нашли квартиру. — Думаем в конце января перебираться, — Альберт присоединился к беседе. — Ты можешь закрыть зимнюю сессию. С результатами попробуем поступить в Питере. — И, может, вообще в институт, — с восхищением заметила Анна. Они оба смотрели на Юру и... их счастье как-то постепенно меркло, потому что он, смещая внимание с одного на второго, всё сильнее сводил брови к переносице. — Нет, — произнёс глухо. — М? — Анна растерялась. — Вы говорили про лето. — Но мы подумали… — Женщина с лёгкой паникой посматривала на мужа, который тоже был озадачен такой реакцией. — Подумали, ты обрадуешься поскорее уехать. Юра, еле сдерживая чувства, прикрыл веки и заговорил с нажимом: — Вы говорили, я здесь закончу колледж. Потом сказали, что мы уедем летом. Теперь вы говорите про январь. — Упёр взгляд в стол. — Я не хочу. — Крепко сдавил губы. Анна в поисках поддержки посмотрела на Альберта. Тот пытался подобрать верные слова, хотя был неприятно удивлён такой реакцией: — Юр. Но всё зависит от моей работы. — И ты должен был выходить летом. — Жуков процедил сквозь зубы, по-прежнему не поднимая на них глаза. — Но появилась возможность пораньше. — И вы всё решили? — Зыркнул в их сторону. Родители были обескуражены. Никогда прежде им не приходилось наблюдать его таким. Конечно, они знали о его горячности, но ранее его эмоции не были направлены на них. — Почему ты злишься? — Анна убрала влажные ладони под стол. Юра задышал тяжело. Будь он в порядке, он бы сдержался, но сейчас ему ломило кости от желания наконец-то высказаться: — Потому что вы всегда так делали. — Встал. Альберту редко приходилось играть роль строгого отца, поэтому включал он его неумело. — Сядь, Юр, — попросил. — Всю мою жизнь. — Парень обернулся, более не убегая от зрительного контакта. — Вы всегда так делали. Принимали решение, ставили меня перед фактом и оправдывали всё это заботой. Мне восемнадцать, а я до сих пор шагу ступить не могу, не поставив вас в известность. Анна в волнении беззвучно открывала рот, пока не сумела произнести: — Потому что мы переживаем за тебя. — Я это понимаю, но я не ребёнок! — Юра, не кричи. — Отец нахмурился, пытаясь внешне проявить недовольство его поведением, хотя в большей мере испытывал тревогу. — Я всегда соглашался, потому что ты переживала. — Парень топтался на месте, не в силах терпеть повышенный тонус мышц, хотелось без конца двигаться. — Вы вечно это повторяете. Одно и то же. Напоминаете мне, какой я бедняжка, какой слабый, какой нежный мальчик, как легко меня обидеть и что все вокруг могущественные и сильные, и меня нужно защищать, потому что сам я не способен за себя постоять. Я это выучил и уяснил, спасибо. Может быть, в детстве они часто это повторяли, но с некоторых пор не говорили вслух. Анна и правда считала его нежным мальчиком, но не видела в этом ничего дурного, наоборот, ей казалось, это хорошее качество. Альберт, возможно, думал иначе, полагая, что парню надо быть более жёстким и с возрастом характер Юры немного изменился, правда, его внешний вид... Жуков на первый взгляд был безобидным и хилым. Наверное, поэтому Альберт видел его физически слабым, но, в конце концов, проблема была не в мягкости Юры, не в его внешней привлекательности, миловидности (которой, по мнению общества, мужчины не должны обладать). Проблема заключалась как раз-таки в окружении. Юра не был создан для скрепного Гнезда. Альберт накрыл рукой ладонь жены и мягко выводил пальцем круги на её костяшках. — Возможно, мы перегнули, но… — Женщина пожала плечами, еле удерживая эмоции. — Тебя же постоянно задирают. Все. Наше беспокойство не беспричинно. — Потому что я слабый. Я понял. — У него надрывался голос, как будто он вот-вот заплачет от бессилия. — Ты не слабый, просто... — Альберт чересчур громко начал и резко замолчал. Анна прикусила губу. Юра смотрел на отца, подёргивая запястьем. А тот невольно сглотнул и, нервно моргая, сдался, продолжив на выдохе: — Просто ты другой, Юр. Парень мазнул языком по губам. Отвёл глаза с бесчувственным видом и закивал, после чего, развернувшись, вышел с кухни. — Юрчик, ты куда? — Анна поспешила следом. Альберт, вперив хмурый взгляд в стол, слышал её голос в прихожей. — Н-ну… Ну, Юр. Звякнули ключи и хлопнула дверь. Анна не сразу вернулась, а когда встала на пороге, Альберт поднял на неё глаза и понял: она также сбита с толку, как и он. Они ни разу не ссорились и совершенно не знали, чего ожидать. Присутствие Февронии внесло изменение в режим всех жильцов бара: любящая подолгу бодрствовать в ночное время Дана после десяти чувствовала сильную усталость, Лара тоже ложилась раньше. Тимофея чума не обошла стороной: с тех пор как он поселился у Волковых, он падал в кровать часов в девять, так что после одиннадцати они все занимали постель. Таблетки воздействовали на Февронию постепенно. Она принимала четвертинку в восемь — и уже через полчаса в теле возникала слабость, а в голове становилось тише, что способствовало засыпанию. Дана лежала у стены, Тим на краю, а Феврония между ними, потому что Волкова быстро уставала от ночных приставаний Дроздова. Все трое находились на грани со сном, когда в комнате вдруг раздался телефонный звонок. — Чьё говно? — пробубнила Дана в подушку. Еле заставив себя шевелиться, Успенская извернулась в объятиях Тимофея. Тому пришлось лечь на спину, потому что девушка потянулась через него к краю кровати, где лежал её телефон. Не разбирая ничего не экране, она прижала его к уху, кое-как зашевелив языком: — Здравствуйте. — Упала щекой на ключицы Дроздова, который перестал размеренно дышать — проснулся. — М. М. Нет, — говорила заторможено, не размыкая век. — Он не приходил. И не писал. — Зевнула. — Я попытаюсь узнать... Хорошо... — замычала и отвела телефон от лица, лениво застучав пальцем по экрану. Дана отчего-то повернулась к ним, приподнявшись на локте. Феврония снова поднесла телефон к уху, послушала гудки, затем набрала другой номер. Из последних сил держалась за явь. — Привет... А Юра не у вас?.. М-м. Его мама звонила. Говорит, он ушёл... М-м... Они поссорились... она очень переживает. Мне он не ответил... М-м... Хорошо. Не зря Волкова ощутила странное волнение. Теперь она поняла его причину и покусывала губу. — Юра куда-то делся? — Угу. — Феврония снова застучала по экрану. Дроздов открыл сонные глаза и подложил ладонь под голову, задавшись вопросом: — Как можно поссориться с такими родаками? — Они сами не ожидали. — Успенская задышала глубоко. — Говорят, он был очень взвинчен. — Её рука упала, телефон выскользнул. Она вот-вот забудется медикаментозным сном. Дана кусала ноготки. В темноте Тим смог заметить сильное напряжение на её лице. — И где он? — Хмурилась. — У Мича с Тёмой нет, — прошептала Феврония. Хотела снова позвонить Юре, но не смогла нащупать мобильник, поэтому сползла с груди Дроздова и легла на подушку, сложив ладошки возле лица. Тимофей покосился на Дану. Та, не сумев подавить чувство вины, поднялась, переступила через друзей и пошла в коридор, оправдав свой побег житейским: — Я писать. Тим понял, что она чувствовала ответственность за ссору в семье Жуковых. Он медленно повернулся на бок, подперев ладонью щёку, и свободной рукой поводил по лбу Февронии, убирая с её лица прядки волос. — Вы ведь лучшие друзья, — сказал, казалось бы, не к месту. — М? — Девушка не поняла и кое-как взглянула на него одним глазом. — Да. — Может, ты могла бы предположить, куда он сбегает, когда его все заебали. — У всех имеется убежище, — произнесла и снова погрузилась в дрёму, правда, ненадолго, потому что парень вновь заговорил: — Ну и? — Я обещала никому не рассказывать. — Феврония нашла в себе силы посмотреть на него. — А тебе зачем? Тим пожал плечом, демонстрируя непринуждённое поведение. — Уже поздно, может, кому-то было бы правильно за ним сгонять. Не боишься, что этот придурок наживёт себе приключений на задницу? Это далеко от дома? Успенская согласилась с его доводами и попыталась вновь приподняться, чтобы достать телефон: — Я… я попрошу... Тёму. Но Дроздов с лёгкостью вернул её обратно на подушку и, зная, как она робеет от близости, навис головой над её лицом, поглаживая плечо. — Скажи мне. — Это не всегда работало. Несмотря на чудаковатость, Феврония обычно умела держать секреты, но, видимо, таблетки сыграли в данном случае немаловажную роль, сделав её податливой. Девушка выдохнула, засыпая: — Что-бы т-ы по-том изде-вался над ни-им? Тим прыснул: — Чё там за убежище такое? Убежища бывают разными. И порой проще ото всех спрятаться там, куда ты сам ни за что бы не пошёл. Юра сидел на одинокой лавке в пустом саду, расположенном внизу холма, на котором стоял храм. Здесь летом выращивали яблоки, ягоды, цветы, а ещё здесь, в тени деревьев, под землёй были захоронены настоятели. Данная традиция больше не соблюдалась, поэтому последняя надгробная плита была датирована 1986 годом. Впереди, окольцованное рощей, раскинулось основное кладбище. Собственно... вот, что Юра лицезрел в своём тайном месте, пока распивал водку. Он уже был в хорошей консистенции, когда расслышал шаги, поэтому отреагировал на чужое присутствие без должного напряжения. Лениво повернул голову. Сбоку стоял Тимофей, который, не шевелясь, взглядом повёл в сторону кладбища, затем в сторону храма и только после посмотрел на Юру. — Церковь? Серьёзно? Жуков, щурясь, глядел на него несколько секунд и прикрыл веки. — Феврония, — обронил шёпотом, поднеся бутылку к губам. Дроздов её выхватил и изучил этикетку, поняв, что в алкоголе этот придурок ни черта не смыслил. — Она хоть рублей двести стояла? Дешманское говно какое-то. Юра отобрал бутылку, процедив: — Чё те надо? — Хотел бы говорить жёстко, но уже было поздно, а он слишком устал за этот день, плюс, некачественный алкоголь притуплял эмоции и лишал его рассудительности. — Ну и пасёт от тебя, — заметил Тим. — Тя все ищут. — Ещё раз осмотрелся. — Еле тя тут откопал. Юра спросил не без издёвки: — А других претендентов для спасения не нашлось? — Я посчитал, это идеальная возможность выебать те мозг. — Пнул его по ноге и сел рядом, повторив: — Церковь? — Он правда был удивлён, ведь Жуков не скрывал своего негативного отношения к религии. Юра вздохнул, окинув туманным взглядом то, что его окружало. — Здесь спокойно и тихо. Дроздов заметил надгробия возле деревьев и повторил сухо: — Спокойно. Жуков сделал глоток и закашлял, корчась, сдавливая нос. Тимофей покосился на него, наблюдая за отражённой на его лице болью. — Чё случилось? — спросил в лоб, как будто имел право с ним разговаривать. Само собой, Юра вспылил: — Хочешь по душам побазарить? Тим беспечно пожал плечами. — Место располагает. Жуков отвернулся, так что Дроздов какое-то время смотрел ему в затылок. — Ну и? — устал ждать, когда он раздуплится. — Да ничё не случилось! — в первый момент воскликнул, а после снизил громкость, дабы не тревожить покойников. — Поругался с родаками. — Ты из-за Даны такой дебил? — У меня полно причин для тупого настроения. — Сузил глаза. — Одна из них ебёт мне мозг. Тим пропустил выпад мимо ушей: — А чё поругался? Поняв, что по какой-то неведомой причине Дроздов не попадал на провокацию, Юра снова выдохнул и, помявшись, сказал, глядя в землю, по которой шаркнул ногой: — Да про переезд. — Который в следующем году? — Хотят в январе отчалить. Они приняли решение. А меня просто поставили перед фактом. Тим взял на себя смелость предположить: — Они из лучших побуждений. Жуков прикрыл глаза с замученным видом. — Знаю, — выдавил и глотнул алкоголь, который вызвал у него неприятное жжение в носоглотке. Тимофей понаблюдал за его страданием и достал сигарету, спросив: — Почему водка? Парень с неприязнью посмотрел на бутылку. — Мне от неё больно. И отхожу потом дня два. Помогает не стать алкоголиком. Закурив, Дроздов продолжил разговаривать с ним чересчур обыденно, словно между ними не было никакого напряжения: — Не хочешь уезжать? Юра нахмурился, по-прежнему глядя в землю. — Не так скоро. Затянувшись, Тим открыто смотрел на его профиль, что, конечно, Жукова смутило: — Чё? — Окрасил лицо мрачностью. Тимофей признался в мучившем его любопытстве, усилившемся после того, какую характеристику Жукову дала Дана: — Я хочу кое о чём спросить, но, боюсь, ты разобьёшь мне голову. Юра злобно прыснул: — Да, ведь, как известно, я та-а-кой силач. — Отвернулся, чтобы так явно не демонстрировать своих чувств, которые резко переменились, стоило Дроздову уточнить: — Насчёт Кирилла. Жуков посмотрел прямо на него, от удивления приподняв брови: — М… А что тебе интересно? — Он одновременно испугался и был крайне озадачен. Тим смог его сбить с толку, переключив внимание и сменив эмоциональный фон. У Дроздова, правда, имелись проблемы с тем, как выразить свои мысли. — Я не до конца понимаю, о чём конкретно хочу спросить. Он же… ебанутый. Типа. Вы тусили? Как вы... перешли к этому? Юра всё ещё глядел на него без понимания. — Хочешь, чтобы я поделился опытом? — снова уколол, заставив Тимофея обронить вздох. — Я не пытаюсь над тобой издеваться. Просто ты не похож на идиота. Ты идиот по многим критериям, но в этом вопросе как будто нет. — И что ты хочешь знать? Парень отвёл взгляд, бегло смочив губы. Ну, например, чем вообще он мог тебе понравиться? Не дождавшись от него конкретики, Юра отклонился к спинке лавки, почесав репу. — Ну... я работал в кафе. Он пришёл позже меня сразу на место администратора зала. Был типа главный. Он не участвовал в травле и не издевался надо мной. Был дружелюбен и выручал меня. — Рассказывал, вроде, без напряжения. Видимо, алкоголь тому способствовал. — Почему ты продолжал там работать? — не понимал Тим. Юрка зыркнул на него исподлобья. — А почему я пришёл на турники? А. Точно. Он же всем тут пытался доказать своё бесстрашие. — Как-то раз, в прошлом году, выдалась тяжёлая смена, — продолжил Юра будничным тоном. — Было много посетителей, два детских праздника. В общем, грязи и мусора оставили дохера. И вся команда решила скинуть это на меня. Начальник не лез в наши разборки, но, мне кажется, ему это доставляло удовольствие. Все ушли. А потом выяснилось, что он остался. Предложил помощь. Я обрадовался, потому что работы было много, а время позднее. Я знал, что он какой-то глубоко верующий, что у него чуть ли не пятеро детей, и проникся к нему доверием, мне даже понравилось с ним разговаривать. Это вообще редкость, когда со мной нормально общается кто-то вне круга друзей. Вот. Он показался мне хорошим человеком. В тот вечер он меня изнасиловал. У Тима от столь внезапного поворота никотин встрял в глотке. Он громко закашлял под непонимающим взглядом Юры, который, кажется, ничего не испытывал, пока делился такими отвратительными вещами. Переводя дыхание и хрипя голосом, Дроздов с понятным недоумением спросил: — И... с хера ли ты с ним... общался? — Нет, он ничего не мог понять. Он... буквально был в ахуе. А этот придурок смотрел на него так спокойно, как будто в его словах ничего не могло вызвать такую бурную реакцию. — Он тебя всё это время доставал? — пытался найти адекватное объяснение. — Нет, он не лез. — Юра нахмурился. — Так, периодами, вёл себя странно, преследовал, к девчонкам приставал. Потом я уволился. И мы столкнулись случайно, когда я жил у Тёмы. — И? — Тим в нетерпении и разгорающемся бешенстве требовал продолжения. — И я сам согласился. Дроздов, прикрыв веки, дёрнул головой. — Захера? — посмотрел на него, как на сумасшедшего. Юра скосил уголок губ, посмотрев на парня снисходительно. — Те не понять. — Чё смешного? — Тимофей злился на свою открытую эмоциональность и на то, что Юра смел над ним потешаться. Жуков расслабленно пожал плечами, застучав пальцами по бутылке, которую держал между ног. — Это норма, знаешь. — Он рассуждал столь беспечно, что Тиму показалось, будто это у него с башкой не ладно. — Все, кто со мной связывался. Это была норма. И всё через ненависть к самим себе. И эту ненависть они выносили на меня. — Юра посмотрел на кладбище, наконец, выразив подобие хмурости. — Я всё думаю об этом печенье. И о том, что во мне есть нечто такое, что заставляет других обнажать самые животные стороны. — Перешёл на шёпот. — Не понимаю, чё все до меня доебались. Распознав более здравую реакцию на собственный рассказ, Тим попытался говорить с ним осторожнее. Скорее всего, поведение Юры — самая обыкновенная защитная реакция. — Кто все? — Влад, Вадим. — Влад? — не понял. — А что тебя удивляет? — Жуков скользнул по его лицу каким-то чужим взглядом. — Вы, кстати, с ним похожи. Сначала бьёте. А потом... — Замолчал на секунду. — А потом снова бьёте. Ебучие качели. — Погоди. — Тим старался разобраться. — До сих пор? — Нет. Может, лет пять назад мы в последний раз нормально говорили. Ещё в школе. А потом он стал только бить. — Вы, типа, дружили? — Мне кажется, он пытался дружить. Но у него не получилось. Дроздов умолк. Его настигло озарение такой силы, что у него случился паралич. Сложил два плюс два — и тронул ладонью лоб. Ведь... Выходило, что всё это время Влад... — Сейчас, кстати, ни то, ни другое, — отметил Юра после раздумий. — Судя по поведению, он жёстко на чём-то сидит. — Снова глотнул водки. Если до этого Тимофей ещё ощущал сонливость, то теперь всё как рукой сняло. Он косился на Юру, испытывая от его компании смешанные чувства. — Кто такой Вадим? — раз уж он сам упомянул это имя. Видимо, Жукову противопоказано пить, так как алкоголь обнажал его не совсем здоровое нутро, учитывая, с какой простотой он говорил: — Тот тип из кружка. Вместе с Тёмой работал. — Улыбнулся искренне, чем ещё больше напряг Дроздова. — Мне с ним очень нравилось общаться. Он был такой начитанный, интересный, умный, весёлый. — Вещал бодро. — Мне было четырнадцать, когда мы познакомились на занятиях. Я относился к нему, как к старшему брату. Настолько он расположил к себе. Мы вместе ходили на рыбалку, в лес с палатками. Он часто устраивал всякие весёлые развлечения. Всем он нравился. А потом он меня изнасиловал. Облокотившись на колени, Тим то смотрел на Юру, то отстреливал взглядом куда-то в сторону. Сложно сказать, что именно выражало его лицо. Он не думал, что... Он считал, что это вот всё у Жукова было обоюдно, и готовился к весёлому обсуждению его похождений, но... Дроздов задержался вниманием на его профиле и впервые увидел перед собой не пустоголовое пугало, а довольно травмированного человека. Будучи погружённым в себя, Жуков продолжал рассуждать: — Не понимаю, почему. Я реально не понимаю. Чё во мне такого? Тимофей не знал, как правильно поддерживать этот разговор. — Тёма узнал, да? — Он быстро смекнул. Начал следить за нами. А потом застал нас, как в самой тупой драме с первого канала. Дроздов не смог сдержать хмурости. — То есть... он сделал это не один раз? — Не-а. — Юра отозвался с той же простотой. Тимофей больше не мог притворяться и, чуть наклонив голову вперёд, с мрачной тревогой изучал больное лицо парня: — Почему ты никому не рассказал? Жуков зыркнул на него сурово: — Моя мать бы ёбнулась. — Снова уставился перед собой. — И дело в том, что... я всё понять не мог. Подумал, ну, может, я ему нравлюсь, а он меня не так понял? Он был для меня прям как брат. Это... — Сглотнув, впервые проявив подобие напряжения. — Наверное, я что-то не так делал. Тимофею отчего-то стало дурно. Он вдруг подумал о том, что, получается, все, к кому Юра проникался доверием, в итоге это доверие предавали. Речь сейчас не про Еву и Февронию, речь про людей одного с ним пола, к которым он имел счастье испытать приятельские и даже, как в случае с Вадимом, братские чувства. Удивительно, как он вообще продолжал после такого подпускать к себе новых людей. Создавалось впечатление, будто Юра волшебным образом пробуждал в других что-то зловещее. Очевидно, не во всех. Его влияние затрагивало людей, в которых уже имелось отличительное зерно. И Тимофей тоже попал под это влияние. Оправдание, конечно, но всё же. Юра был необъяснимым феноменом Осиного гнезда. Все ненавидели его по умолчанию. Куда бы он ни приходил, где бы ни показывался, все смотрели на него косо. Ничего не делая, он пробуждал к себе ненависть. — Дебил. Тим моргнул и поднял на него растерянный взгляд. Юра смотрел на него озлоблено, словно до него начинало доходить, о чём они вели беседу. — И вопросы у тя дебильные, — прошептал. Дроздов сощурился. — Язык придержи. — А то чё? — Парень одарил его ядовитой улыбкой. — Опять кончишь? Воздух застрял в горле. Тим крепко сдавил зубы, надломив пальцами сигарету. — Как же тя бесит. — Юра с удовольствием копался в его внутренностях. — Бесит, да? Что у тя встал, блядь. — Глаза его опасно сверкали в темноте. Фразы не были связаны между собой, он просто выдавал их невпопад: — Это ведь ты начал. Башку се разбить хочешь? Я всё думал, когда же ты начнёшь блевать, блядь. Может, когда поймёшь, что делаешь? Или когда я попытаюсь тебе объяснить, что ты делаешь? Нет. Напряжение Дроздова сменилось испугом. Он резко увёл глаза в сторону, смяв сигарету. Та обожгла ему ладонь. — А что теперь? Протрезвел? Мерзко? Чё ты вылупился? — шептал. Его лицо вновь обрело пугающие, чужие черты. Он мог бы легко сойти за восставшего из могилы мертвеца. — Это ты делал. Всегда. Ты меня дёргал. Задавал вопросы. Искал подтверждение и принуждал меня сознаться. Не успокаивался, если я опровергал твои предположение. Каждый раз, когда ты следил за моим поведением, я это видел. Ты будто вынюхивал что-то. Тебе хотелось, чтобы я признался. Тим грыз зубами нижнюю губу. — Ты поэтому здесь. Потому что ты в ахуе и считаешь, что те показалось. Ищешь причину во мне, чтобы оправдать себя. Опять. — Нет, — Дроздов неожиданно прервал его монолог. Прямое внимание Юры жгло кожу. Тимофей, моргая, проглотил комок и выдавил: — Я просто подумал, что тебя надо отвести домой. — Заставил себя поднять глаза и испытал неприятное жжение в груди при виде того, как изменились эмоции Жукова: он смотрел на него подавленно, с явной усталостью, и, казалось, глаза у него были на мокром месте. — Как ты меня заебал, — он прошептал с надрывом. — Лучше б ты меня просто пиздил. — Встал слишком резко, отчего оступился, тронув пальцами лоб — в голову ударила боль. Тим перехватил его за локоть. Он его выдернул и шатким шагом пошёл по тропе наверх. Дроздов выдохнул и поднялся, последовав за ним. Ни о чём не хотелось думать. Он всячески отгонял от себя назойливые мысли, размышления, к которым не был готов. Юра внезапно остановился на развилке и поднял взгляд на храм, сказав ровно: — О. Опять. Тим встал рядом и навострил уши. Расслышал какой-то вой. Чей-то крик. Женский. Юра сменил направление и продолжил подъём к храму, хотя им надо было выбираться через сад. Тимофей молча пошёл за ним, на автомате сунув в карман ладонь, чтобы нащупать складной ножик. Они не взошли на каменную кладку, остались на ступеньках, откуда было видно, что происходит у ворот храма, которые спиной загораживал нетрезвый, но добрый душой охранник. Тощий мужчина не позволял кричащей проклятия женщине войти внутрь и снова обрызгать свиной кровью двери храма. Дроздов присмотрелся, не узнав её, а вот третьего участника этого спектакля он опознал — и сразу же его кровь застыла, лицо побледнело от ярости, а рука вытащила из кармана холодное оружие. Влад стоял в шаге от матери, которая, судя по всему, переживала очередной приступ психоза и рвалась внутрь, выкрикивая слова господа. Своего, само собой, она же пала жертвой одной местной секты. Охранник явно ждал помощи от сынка этой сумасшедшей, но тот присутствовал только с целью наблюдения. От шума в одноэтажных домиках начал загораться свет. В скромном жилище, в котором ночевал настоятель храма, отворилась дверь. Мужчина в чёрных одеяниях оставил молитву, направившись к воротам. Он обычно пытался успокоить женщину, хотя она не велась на его речи. Юра молча поднял взгляд на профиль Тимофея. Парень слегка дрожал при дыхании и неотрывно смотрел на Влада, крепко сжимая нож. Тогда Жуков мазнул вниманием по его щеке, где остались белые шрамы, а после, ничего не сказав, развернулся и направился обратно вниз. Дроздов отмер, бросив ему в затылок взгляд, после чего вернулся им к Владу, сидящему на корточках подле рухнувшей на мокрую землю матери (она колотила её и громко рыдала). Выдохнул густой пар из ноздрей. Влад смотрел мимо него, явно успев заметить Юру, после чего обратил внимание на Тимофея. И, опустив глаза, странно так усмехнулся, как-то пусто и горько, после чего глядел исключительно на страдающую мать, не испытывая никого интереса в адрес этих двоих. Тимофей всё никак не мог преодолеть животную потребность изрезать его лицо, но всё же здравый смысл подсказал, что ему стоит уйти, поэтому, спрятав нож, он спустился вниз, с удивлением обнаружив, что Юра всё это время его ждал. Дорога домой оказалась не самой простой. Юра будто намеренно выбирал опасные пути. Какое-то время Тимофей терпел его поведение, потом, наплевав на его агрессию, начал проявлять силу и заставлял идти туда, куда ведёт он. Жуков напился так, что перестал разговаривать. По крайней мере, Дроздов так объяснил себе его молчание. К дому они подошли во втором часу ночи. Тимофей остановился перед подъездом, сунув замёрзшие ладони в карманы, и упёр взгляд в спину Юры, который дважды неверно ввёл код от домофона. Дроздов терзал зубами губу, носился взглядом по земле и без конца оглядывался. В таком нервном состоянии он находился до тех пор, пока не заставил себя сказать: — Прости. — Не сразу, но посмотрел исподлобья на Юру, который к тому моменту уже встал боком. Щурился недоверчиво. Дышал тихо. Тиму снова стало не по себе. — За что именно? — с наглостью поинтересовался Жуков. Ладно. Дроздов смирился с ситуацией и расправил плечи. — За всякую хуйню. — И заранее за всё то, что ты сделаешь в будущем, да? Тимофей глубоко вдохнул и, вытерпев неприязнь с его стороны, сделал шаг к ступенькам, протянув одну ладонь, стиснутую в кулак. Внутри стало жарко. Он надеялся, что не покраснел, а если покраснел — что Юра этого не заметит. Жуков пусто поглядел на его кулак, после чего отвернулся, наконец, верно набрав код. — Идём. — отворил железную дверь. Тим даже отступил от неожиданности. — Уже два, — с безразличием объяснил Юра. — Те ж вроде нельзя ебалом светить. — И, видя чужое сомнение, сказал: — Идём, а то кулак этот в жопе у тя окажется. — Вдруг ткнул в него пальцем: — Только посмей. Дроздов растерялся. — Я ничё не сказал. — Я предсказываю твои тупые шутки. — Жуков толкнул дверь, чтобы та открылась шире, и зашёл внутрь. Тимофей выдохнул и, не имея времени для раздумий, в два шага оказался у двери, проскользнув в подъезд. Поднимались молча. Дроздов знал, что не переживёт этого. Знал, что сейчас ему будет очень непросто... Только Юра предпринял попытку попасть ключом в замочную скважину, как дверь открылась. На пороге стояла взволнованная мать и не бросилась обнимать сына только потому, что увидела Тимофея. — М-мы... — заикнулась, вернувшись вниманием к Юре. — Тебя искали. — Мне восемнадцать. — Не посмотрев на неё, Жуков вошёл в квартиру. — Юра. — Только и могла расстроено обронить Анна. Дроздову стало её жалко. А ещё он не знал, куда ему деться. Ладно. Он доставил этого придурка домой — задача выполнена, он может уйти. — Останешься? — Анна прикоснулась к его локтю. — Поздно уже. Тим хотел мотнуть головой, но Юра снова подал голос: — Да, он остаётся. «Блядь», — про себя подумал Дроздов. Анна отошла с прохода, чтобы он мог войти. Изнемогая от дискомфорта, Тимофей вошёл в прихожую и тут же застыл, поджав плечи. У стены стоял Альберт. Мужчина смотрел в спину сына, который шаркал в комнату, затем окинул вниманием Дроздова. С ног до головы. Оценивающе. Изучая. Когда их взгляды пересеклись, Тимофей хотел сдаться и уйти, но Анна как будто читала его мысли и намеренно ухватила за локоть одной рукой, второй заперла дверь. — Не голоден? — Она очень не хотела, чтобы он ушёл. Юра мог решить, будто это они его прогнали. — Нет. — Дроздов опустил глаза и больше не поднимал их, пока скидывал кроссовки. — Извините. — Шагнул вперёд, но Анна взяла его за рукава куртки. Тим молча снял её и, ниже наклонив голову, миновал Альберта, до последнего ощущая на себе его строгий взгляд. Зашёл в комнату, в которой горела настольная лампа, и плотно вжал дверь. — Нахуй ты меня оставляешь с ними? — Злобно уставился на Юру. Парень лежал поперёк кровати, накрыв локтями лицо. Тяжело дышал. — Неженка. Чтобы избавиться от нездорового жара, Тимофей снял толстовку и бросил её в кресло. Наступил на кофту Жукова, которую он, по всей видимости, скинул на пол, поднял, скомкал и метнул в него, прошипев: — Придурок. Странно, его организм будто только что вспомнил об усталости. Тим подошёл к кровати и рухнул рядом с Юрой, уставившись в потолок. Он тоже пал жертвой атмосферы, свойственной этой квартире. Слабость навалилась разом, Дроздов при всём желании не мог ей сопротивляться. Краем глаз заметил, что Юра на него смотрит, и повернул голову, вопросительно кивнув. Жукову показалось, что лицо Тимофея выражает необычные эмоции, потому он поинтересовался: — О чём думаешь? Тим хмыкнул, отвернувшись: — О тёлках. Юра рассмеялся. Перемене его настроения Дроздов не удивился. Пьян, как ни как. Наступила молчаливая пауза. Оба смотрели в потолок. — От меня сильно воняет? — вдруг озаботился Жуков. Тим вздохнул. — Очень. — Ты хорошо плаваешь? В смятении Дроздов снова повернул голову к Юре. — Ну... нормально. Жуков говорил с ним непринуждённо: — Вы когда-нибудь соревновались, кто дольше всех протянет без кислорода? — Постоянно. — Кто выигрывал? Тим улыбнулся, припоминая те времена. — Боря, конечно же. Я был серебряным призёром. Потом Мич. Потом Да… — Запнулся, сведя брови, и посмотрел на Юру уже как-то иначе. Вновь в теле нарастало напряжение. Юра же был совершенно безразличен к его чувствам: — Пять секунд продержишься? Тимофей попытался отшутиться: — Ты настолько не веришь в мои возможности? — Пятнадцать? — Тридцать, сорок, пятьдесят. Минуту, если надо. — Надо.
