Глава 71
16 января 2026 г., 12:05
Последствия
«Ты чё опять из ся пытаешься строить?» «Прости. У нас тут кошмар. Я пока не в состоянии говорить». Цык дёрнул бровями, а затем нахмурился и, сдавив в зубах мятую сигарету, настрочил: «Доебался кто-то?» От Февронии ответа не последовало. Его терпение кончилось минуты через три. «Ес кто-то доебался, говори, порешаю», — отправил и смутился. Ему было тошно от того, как он навязывал кому-то свою компанию, но возвращаться в реальность — куда неприятнее. Серое утро тусклым светом наполняло прохладную гостиную. Сидя на диване, парень поднял глаза от экрана. Стоя возле кухонной тумбы, Лана ела творог. Рядом пил кофе Синий. Они разговаривали тихо, Цык не мог понять, о чём велась беседа, и его удручало, что с некоторых пор эти двое будто бы скрывали что-то от него и существовали отдельно, друг с другом. На самом деле, паранойя не имела ничего общего с действительностью: просто сестра опять подсела на наркотики и старалась скрыть это от брата, а их общий друг пытался её вразумить. Синий до сих пор питал к ней чувства далеко не дружеские, правда, то никому не было известно. Прекрасно зная о её больной зависимости от Тима, он не допускал никаких намёков. Звучит жалко, но ему было достаточно хотя бы просто быть рядом и радостно от мысли, что она ему доверяла свои проблемы. После ухода Дроздова Лана, конечно, изменилась до неузнаваемости: ещё больше похудела, волосы перестала красить в чёрный, поэтому сейчас от корней тянулись светло-русые пряди, кожа у неё стала нездоровой бледноты, глаза какие-то мутные, а под ними — тёмно-синие круги с мешками. Из-за наркотиков она стала суетная, с трудом могла усидеть на месте, постоянно носилась, двигалась и несла порой бессвязную чушь. С детства страдая малокровием, теперь обессиленная девушка чаще падала в обмороки и неделями не поднималась с кровати. Синий с Цыком хорошо заработали в этом месяце, купили нормальной еды, насильно пытались заставлять её есть, но она продолжала отдавать предпочтение лёгким перекусам и энергетикам. В общем: никакие усилия не окупались. Лана увядала на глазах и всё труднее поддавалась контролю со стороны Цыка. Если раньше Синего раздражали власть и сила, которую друг применял по отношению к сестре, то с некоторых пор он скучал по тому влиянию, которое Цык оказывал на Лану. Теперь, когда она его не боялась и не слушалась, она как будто постепенно убивала себя. Цык покусал губу, окидывая сестру с ног до головы. Девушка ответила на слова Синего вялой улыбкой, наверное, он её чем-то смешил. Сам Синий лишь косил уголок рта. Его глаза были совершенно пусты и безжизненны. Цык тихо вздохнул и откинул голову на спинку, устремив взгляд в потолок. Как раз в эту секунду раздался щелчок. Парень пошире раскрыл глаза и резко сел прямо, одеревенелыми руками упираясь в обивку дивана. Смотрел в сторону коридора. Расслышав, как отворилась дверь и зазвенела связка ключей, Лана переменилась в лице, почему-то взглянув на Синего с испугом, а тот, весь напитавшись напряжением, сначала посмотрел на Цыка, затем только на угол стены, из-за которого спустя мгновение выступил Тимофей. В первый миг всем показалось, словно это мираж. Настолько не верилось в то, что он предстал перед ними в гостиной, поэтому его явление вызвало временный паралич. Не только физический, но и эмоциональный. А затем каждый из присутствующих испытал на редкость полярные чувства: Цык ощутил бешенство, одновременно с тем душевное успокоение; Синий, по-прежнему страдая от перенапряжения, еле воздержался от того, чтобы на радостях приблизиться к блудному другу. Из оцепенения всех вывел звон ложки. Это Лана, не спуская глаз с Дроздова, хотела поставить творог на столешницу, но промахнулась — стаканчик упал на пол, содержимое выплеснулось. Девушка с нервной улыбкой и болезненным сжатием в груди в одно мгновение пересекла комнату и бросилась Тиму в объятие. Синий невольно втянул воздух ртом, в панике ожидая реакцию Дроздова, но тот с отстранённым видом положил ладонь на девичью поясницу. Не оттолкнул, чем сорвал с губ Синего расслабленный выдох. Лана не пережила бы его откровенной холодности. Тимофей не наградил никого вниманием. Никого, кроме Цыка. Тот смотрел на него с какой-то жадностью, словно пытался отыскать намёк на чувство вины или сожаления, но лицо Дроздова ничего не могло сообщить о его чувствах. Стоял он прямо. Смотрел прямо. Молчание как-то затянулось. — Ну? — Тим произнёс хрипло, не сводя взгляда с Цыка. — Чё ты хотел сказать? Синий расслышал нехорошие нотки в его тоне и оторвался от тумбы, сделав шаг вперёд, но не потому, что готовился наподдать Дроздову. Его внимание было приковано к Цыку. Тот оценил надменный голос, твёрдый, недовольный, и сощурился, крепко стиснув зубы. — Я пришёл. — Тим не понимал этой немой паузы. — Ты ж ради этого наслал крысиный отряд. Лана оторвала щёку от груди, сначала бросив непонимающий взгляд на его лицо, затем — на брата. Цык всё ещё молчал, но смотрел уже исподлобья. Дроздов спокойно продолжил: — Учитывая, что они сделали с моей подругой, полагаю, у тебя что-то невъебически важное. — Чё ты сделал? — У Ланы нарушилось дыхание от паники — она начинала подозревать неладное. — Ты же обещал! Синий непроизвольно смерил Цыка таким же сердитым взглядом, потому что Лана и на него посмотрела с неприязнью, полагая, что в делах брата он принимал непосредственное участие. Цык сдавленно сглотнул, скрывая свою уязвлённую сущность поглубже, и процедил: — Ты же знаешь: никто так просто не выходит из системы. — Саш! — огрызнулся Елисей, тем самым пытаясь донести до друга, что он должен говорить совершенно о другом, что ему стоит выйти из образа и впервые за долгое время не побояться показать забытую всеми ими натуру, потому что сейчас тот самый момент, когда всё катится к чертям. Тимофей не придал его угрозе никакого значения и, продолжая удерживать подругу за талию, бесчувственно произнёс: — Помнишь, что ты сделал, когда подобное произошло со Светой? Саша моргнул. Он не имел понятия, с какой претензией заявился друг, но теперь начинал догадываться. Собственно, Елисей тоже мигом сообразил и у тот же момент осознал — всё кончено. Бесповоротно. Света растерянно глядела на Дроздова. У того слегка дрогнул голос — признак, что эмоции начинали выходить из-под контроля: — Тебе повезло, что я — не ты. — Сжимал и разжимал пальцы. — Но я тебе этого никогда не прощу. — Чё вы сделали?! — Света сорвалась на крик, крепче обхватив талию Тимофея. Никто не реагировал на её вопрос. — Отъебись от моих друзей. — Тим из последних сил держал себя в руках. К слову, Саша тоже был на волоске от вспышки: — Ты должен вернуться. Сам знаешь. Или… — Или, — перебил его Дроздов и в подтверждение закивал. — Пускай. Саша не разбирал своих чувств — всё смешалось в кашу. Гнев заставил его вскочить с места. Обида — остановиться. Елисей стремительно подошёл ближе, дабы успеть пресечь агрессию с его стороны. Света оскалилась, закрывая собою Тимофея. Тимофей же не шевельнулся. Мысль о том, что он посмел предать его доверие после всего, чем Цык пожертвовал, после всего, что сделал, подавляла самообладание. Горечь защипала во рту. Сухо стало в глотке. Ладони похолодели, увлажнились, но при этом — жарило лоб и глаза. В ответ на его нескрытую ярость, Дроздов тоже терял терпение и, чуть наклонившись вперёд, выдавил сквозь зубы: — Я видеть ваши ебальники физически не могу. — Бросил взгляд на Елисея. — Уроды. — Он не сомневался, что эти двое несли ответственность за то, что произошло с Евой. И стоило мерзким воспоминаниям прорваться в голову, Дроздов не выдержал и шагнул к Саше, раскинув руки: — Торжествуй, нахуй! — Света вцепилась в него пуще прежнего, пытаясь удержать на месте. — Всемогущий! Великий! Ужасный! И такой крутой! — Дроздову ничего не помешало приблизиться к Саше вплотную, чтобы выплюнуть в лицо. — Блядь, какое же ты на самом деле ничтожество. Саша спрятался внутрь, а Цык взорвался и с яростью схватил Тима за куртку, беспощадно, приложив максимум усилий, впечатал спиной в стену. Света взвизгнула и пихнула брата в грудь, пытаясь пролезть между ним и Дроздовым. Оказавшийся рядом Елисей отдёрнул её и сам перехватил Цыка за запястья, прорычав: — Саш, отпусти. У Цыка глаза сверкали стеклом, но царапающее изнутри бешенство не было способно заставить его проявить насилие. Тому препятствовала сокрытая в глубинах радость, вызванная присутствием близкого друга, которого парень сильнее вдавливал в стену лишь потому, что боялся быть пойманным на тёплых чувствах — на слабости, от которой у него возник приступ нервного моргания. Несмотря на чужое физическое превосходство, Тимофей сохранял тот же хладнокровный вид. — Только посмей. — Дышал пламенем, сверля Цыка взглядом. — Ещё хоть что-нибудь. Только попробуй. — Ты угрожаешь мне? — Цык не отвечал за мимику своего лица — его губы тронула непонятная улыбка. — Ну да. — Тим продолжал говорить с пугающим равнодушием. — А чё? А, точно. Я же должен зассать. У тя же столько людей. Я в ужасе. — Сам усмехнулся, смакуя яд, которым отравлял рассудок друга. — Чё? Всех нас накачаешь и выебешь? А ведь с такими друзьями, как вы, никаких врагов не надо. Ощущая сопротивление Елисея и дрожь в его руках, Цык злобно зыркнул на него и, скрипнув зубами, исподлобья посмотрел на Тима, повторив то, что имело наибольший вес в сложившейся ситуации: — Ты не можешь просто так выйти из системы. Я предупредил. Дроздов продолжал издеваться: — Благодарю. А то я дебил. Не догадываюсь, что ты натравишь своих крыс. — Перехватил ладонями его за шею, притянув ближе. — Саш, а ты ваще в курсах, что не ты управляешь системой, а она — тобой? Так что ебало попроще сделай. Важный, блядь. — И, дабы принести ему максимум моральной боли, поделился малоприятным прогнозом: — Им всем пизда. Из-за тебя. Саша вновь сглотнул, понимая, что речь зашла о Свете с Елисеем. — Вот увидишь. — Тим закивал, чувствуя, что смог прикоснуться к его самому сильному страху. — Это будет твоя вина. Саша задышал отрывисто и, не помня себя, замахнулся кулаком. Его руку перехватил Елисей и, приложив усилие, рванул друга назад, а Света тем временем ударила брата по затылку. Получив свободу, Тимофей не торопился сбежать, чем ещё раз подчёркивал своё бесстрашие перед Сашей, которого крепко держали уже двое — и сестра, и друг. — Всем пока. — Дроздов спиной отступил к коридору и одарил ребят фальшивой улыбкой. — Хотя мы ещё увидимся, когда вы, ущемлённые и такие дохуя важные, соберёте людей и придёте меня пиздить. — Махнул ладонью и беспечным шагом направился в прихожую. Бросив брата на Елисея, Света помчалась за Тимофеем, босиком выскочив на лестничную площадку. — Тим! — Она не рыдала только потому, что была серьёзно истощена и последние силы истратила на то, чтобы догнать парня, но стоило ей схватить его за локоть, как он резко отдёрнул её руку, гавкнув: — Отъебись. — Навис над ней с грозным видом, с пляшущей в глазах ненавистью, от которой у девушки подкосились ноги. Она отошла, приподняв ладони к шее, смотрела на него в ужасе. Бледные губы задрожали. От влаги заблестели глаза. Всё в ней сообщало о сильной нужде, о нестерпимой, больной необходимости в этом человеке, которую она слепо принимала за любовь, но на деле это чувство было немного иного характера. Что-то неприятно кольнуло в его груди. Тимофей моргнул, с печальной хмуростью изучая её лицо, её открытую душевную разбитость. После того, как парень временно удалился от группы, забыл свою неприязнь к её потребности быть с ним в постоянном контакте, он смог посмотреть на её зависимость со стороны, под другим углом — и ему вдруг стало её жалко. Он увидел её той маленькой девочкой в грязной майке, потерянной и вечно зовущей маму, — и навалившаяся на грудь тяжесть породило в нём нездоровое желание забрать её отсюда, но он не мог. Даже сейчас, испытывая столько негативных чувств к Саше, он понимал, что это будет серьёзным ударом. Саша буквально чокнется без неё. Тим не возьмёт на себя такую ответственность. Поддавшись порыву, парень обнял её как можно крепче, вдруг ощутив, как его парализует от какого-то странного чувства. Отчего-то ему показалось, что она умерла — и в ответ на это ощущение у него проступили слёзы. Но он их проигнорировал и, чувствуя, как она из последних сил цепляется за него, прошептал: — Пока. — Пришлось приложить усилие, дабы освободиться от её рук. Избегая её взгляда, Тимофей поспешил вниз, надеясь, что Света не последует за ним, иначе что-то в нём окончательно надорвётся. Он не ожидал, что она вызовет у него такую реакцию, но это потому, что парень в целом запретил себе испытывать к ним какие-либо чувства. Ведь как можно любить их? Как можно скучать по ним? Как можно желать им лучшей жизни? После всего, что произошло. Но... Вырвавшись из подъезда, Тим сдавил пальцами переносицу, задыхаясь от навалившихся на него эмоций. Глаза горели. Горло горело. Тело горело. Сознание пылало в огне, пытаясь изничтожить приятные воспоминания. Несмотря на все попытки презирать их, прежде чем свернуть за угол, Тимофей оглянулся на запыленные окна брошенной им квартиры и выдавил весь воздух из лёгких. Елисей не выходил. Топтался возле входной двери и, когда та отворилась, поднял на Свету чересчур распахнутый взгляд, полный такой чувственности, на которую вряд ли кто-нибудь из них мог быть способен. Он сам не подозревал, сколько в нём скрывалось нежности, какой он обладал богатой эмоциональной жизнью, к которой у него, по понятным причинам, был закрыт доступ. Если бы Света взглянула на него, она бы обомлела, но её глаза были прикованы к полу. Прошла мимо. Елисей позволил себе дотронуться до неё, и она тут же огрызнулась: — Не прикасайся, урод. — Завернула в ванную и запрела дверь. Парень простоял ещё какое-то время на месте, прислушивался к повисшей в квартире тишине, затем медленно побрёл обратно в гостиную. Там, на диване, сидел Саша и, пронизывая взглядом пустоту, игрался с ножом: то складывал, то раскладывал. Елисей обошёл диван и встал перед другом, опустив к нему больно измотанный взгляд. — Значит, мы тоже не выйдем из системы? — спросил сиплым голосом. Саша перестал дёргать оружием. Медленно поднял глаза, поразившись тому, как на него смотрел парень, и, наверное, только сейчас, когда душевное состояние Елисея прорвалось наружу и отразилось на его лице, почувствовал непонятный стыд. Елисей заморгал, нервно смочив губы. — Мы никогда не уйдём? Саша утратил черты, за столько лет ставшие для него естественными: его глаза были широко распахнуты, рот приоткрыт. Он выглядел как потерянный ребёнок. Какого хера? Я делал столько... И теперь они под защитой, никто не посмеет их тронуть, они буквально ебучая аристократия, они... Возможно, Саш, но ко всему прочему они были глубоко несчастные. Не получив ответа, Елисей шумно выдохнул и, подавленный, направился в коридор. Ему хотелось сбежать, но он не мог бросить Свету. Не меняясь в лице, Саша вслушивался в его шаги и, неясно, почему, резко обернулся, закинув руку на спинку дивана. — Елисей. Того странно передёрнуло, прибив ногами к полу. Сколько лет прошло... он так давно не обращался к нему по имени. Елисей как в тумане развернулся, вперив в друга как будто немного испуганный взгляд. Саша вроде набрал воздуха в лёгкие, но не сразу заговорил вновь. — Не в курсах, Марк с ребятами далеко свалили? — кое-как продавил, сказав совсем не то, что хотел, и совершенно не тем тоном. Но, несмотря на равнодушие, коим были наполнены его командный голос и высокомерный вид, Елисей неожиданно рассмотрел в таком выпаде попытку что-то исправить. Как бы Саша не пытался утаить своей слабости, Тимофею удалось его напугать, ведь самое страшное для него — перспектива лишиться семьи. Елисей откашлялся, избавляясь от немоты: — Нет. Но я узнаю. — Сам попытался принять привычный образ и снова стать Синим. Цык как-то дёргано закивал. — Ок. Несмотря на неутешительные прогнозы врача, в четверг рано утром Ева Романова разомкнула слегка отёкшие веки и направила взгляд перед собой, в светлый потолок с еле заметными тёмными разводами. В глазах, цвета всё такой же холодной карамели, не отражались блики света, падающего со стороны окна. В них мало что можно было отыскать — отстранённые, далёкие, они были лишены ясности достаточно продолжительное время, а когда она пару раз моргнула... ничего не изменилось. Застывшая мимика её бледного лица не могла сообщить полезную информацию, например, болит ли у неё что-нибудь. Впрочем, будь ей доступен весь букет эмоций, всё равно не удалось бы оценить собственное состояние. Рассудок был оторван от тела. Не ощущала его тяжести, не чувствовала рук, ног, подвижности грудной клетки. Хотя она дышала еле-еле, поэтому иной другой человек тоже не смог бы отследить подобное. Глаза чуть сощурились. Появилась лёгкая межбровка. Шумный вздох сорвался с обкусанных губ. Ева медленно повела взглядом в сторону, затем повернула голову набок. Лениво осмотрела небольшую комнату с бежевыми стенами и белой мебелью. Рядом с ней стояла пустая кровать, у противоположной стены — невысокий шкаф и ещё одна койка, на которой развалилась тучная женщина с журналом в руках. Судя по отдалённому шуму, она с кем-то говорила. Разобрать речь Романова не пыталась. Её голова легла ровно, внимание продолжило скользить по палате и обнаружило ещё одного человека — девушку в белом халате. Как раз-таки с ней вела беседу соседка по палате. Не испытывая к ним никакого интереса, Ева перевела взгляд к окну и разлепила сухие губы, исследуя волны пасмурного неба. На ветру раскачивались кроны голых деревьев. На ветках сидели тощие вороны. У стекла вздымались гнилые листья, к облакам силами ветра был вознесён рваный пакет. Ева без эмоций любовалась непогодой. Созерцание хмурого внешнего мира её успокаивало, убаюкивало. — Здравствуй. — С другой стороны кровати подошла молодая медсестра. Её приветствие осталось незамеченным. — Я — Маша. — Девушка чуть наклонилась вперёд, пытаясь привлечь внимание пациентки, но Романовой до неё не было никакого дела. Романова смотрела на быстро текущие по небу облака. — Я позову врача. Он тебя посмотрит. — Маша имела опыт работы с разными больными, потому поведение девушки её не смутило. Она мило ей улыбнулась и направилась за доктором, который, явившись, с тем же терпением старался привлечь пациентку к разговору, но ничего не вышло. В поведении Евы не было ничего преднамеренного. Она действительно не замечала ничего вокруг, собственно, как и себя. Ей нравилась буйная непогода. Маша с сомнением приступила к исполнению поручений: требовалось собрать у пациентки кровь и мочу, взвесить, заменить повязки, дать лекарства и проследить, чтобы поела, затем отвести к гинекологу на осмотр. Некоторые из задач показались девушке неуместными на данный момент, словно, способные подвергнуть Еву повторному стрессу, но покорность последней поставила её в тупик. Когда Романову попросили сесть, она села. Даже не поморщилась, хотя, очевидно, движения должны были вызывать у неё боль. Маша пообещала дать ей обезболивающее — ответа не последовало. Пока медсестра умело брала кровь, Ева смотрела в окно. — Нужно пойти в туалет. — Маша со смятением озвучивала просьбу. — Сможешь встать? Романова молча повела взглядом по ногам, затем придвинулась тазом ближе к краю и достала пятками до пола. Маша обратила внимание, что ей явно было непросто шевелиться, но отчего-то лицо не выражало даже намёка на дискомфорт. — Я помогу? — Медсестра улыбнулась и взяла её под руку. Тут-то начались первые проблемы: шла Ева с трудом. Маша могла лишь предполагать, что на самом деле её мучили болезненные прострелы между ног и ушибленное тело, потому что мимика оставалась спокойной, глаза — отсутствующими. Она шатко переступала, пошире расставляя ноги, покачивалась, не отрывая взгляда от пола. Они долго добирались до уборной. Маша ждала её у кабинки, надеясь, что Ева сама справится. Ева справилась, но анализ вышел мутный. Медсестра предположила, что туда попала кровь. После поступления в больницу девушку они кое-как помыли, видимо, кровь продолжала выделяться изнутри. Маша попыталась уговорить терапевта притащить весы в палату, за что он на неё странно покосился, после чего отказал — и медсестра была вынуждена подвергать Еву испытаниям. Ей казалось, что от ходьбы и напряжения у неё усиливалось выделение крови. В карточке пациентки был зафиксирован вес — сорок два килограмма. Маша предпринимала попытки вывести девушку на контакт, но Ева либо смотрела под ноги, либо отдавала предпочтение окну, если оно было рядом. Медсестра вела с ней незамысловатые беседы, пока помогала принять душ, затем пока помогала одеться, меняла повязки, накладывала мази. Она хотела бы взять паузу и принести ей завтрак, но врач-гинеколог потребовала привести пациентку пораньше, так что Ева была доставлена в другой кабинет, где с той же покорностью и моральным отсутствием пережила чужие прикосновения. Наконец, Маша вернула её в кровать, поправила одеяло и принесла завтрак: кашу, чай и бутерброд с маслом. — Попробуешь поесть? Овсянка. — Протянула Еве ложку. А Ева смотрела в окно. Маша выдохнула и присела на краешек. — Слушай. Поесть надо. Иначе сунут трубку в рот. А в этом нет ничего приятного. — Замолчала, наблюдая за тем, как Романова медленно мазнула вниманием по комнате, затем опустила его к животу и, слабо сведя брови, прошептала: — Больно. — Что? — Больно. — Девушка повторила бесчувственным, ровным тоном, при этом замечая, как неожиданно принялись нарастать телесные ощущения, как она начинала воспринимать свою физическую оболочку, что принесло ей жгучий дискомфорт. Разомкнув губы, Ева глядела куда-то в ноги, повторяя: — Больно. Маша, наконец, разобрала её речь: — Сейчас принесу лекарство. — Встала. — Только его лучше не принимать на голодный желудок. Съешь хотя бы пару ложек и укуси хлеб. — Поспешила в коридор, по которому понеслась в сторону кабинета фармацевта. Романова сидела неподвижно. Дышала глубоко, хрипло. Глядела неясно куда. — Больно, — повторила. — Хоспади. — Не вытерпела соседка, которая пыталась читать модный журнал. — Мы поняли. Будь добра, замолчи. Обезболивающее вернуло приятную туманность, столь необходимую психике для поддержания жизнедеятельности. Ева вновь утратила связь с телесными ощущениями, и ничего не мешало ей наблюдать непогоду за окном. Кроме Маши, которая продолжала напоминать ей про еду, но делала она это без давления, просто ненароком обращала внимание на тарелку в её руках. Романова положила ложку в рот. Вкуса не почувствовала и снова отвлеклась на окно, из-за чего забыла проглотить, а когда вспомнила, то подавилась. — Красиво, да? — Маша всё пыталась наладить с ней контакт и тоже выглядывала на улицу. — Правда холодно. Дверь в комнату отворилась. Медсестра перевела взгляд на посетителей и сообщила с улыбкой: — К тебе пришли. Романова безучастно обвела вниманием помещение и до того, как обнаружила гостей, дёрнулась, ведь её кровать сильно тряхануло. Это мама без сил уселась рядом с ней. — Ты как? — Женщина с долей паники рассматривала её лицо, шею, руки. — Болит что-нибудь? Вы дали ей обезболивающее? Прежде чем Маша успела ответить, она продолжила — говорить: — Я приготовила тебе суп и чай на травах. И булочки с творогом. И... — Ей бы хотя бы с каши начать, — неловко заметила медсестра, после чего направилась на выход, дабы оставить семью наедине. Ева плохо понимала чужую речь. Немного щурясь, она осмотрела материнское лицо: как-то родительница необычно выглядела, постарела, что ли, исхудала. Отец с братом стояли напротив кровати и оба были красные, и пахло от них пивом. Судя по мимике и жестам, они все находились не в лучшем эмоциональном состоянии. О чём-то громко разговаривали, как будто спорили. Ева не трудилась вникнуть. На неё навалилась серьёзная усталость, душа просилась выпорхнуть из тела и умчаться куда-нибудь. Например, в сторону пасмурного неба. Мама махнула на собеседников рукой и вернулась к дочери: — Ты не ешь? Не голодна? — Лиза, — сквозь зубы произнёс отец. — Да-да. — Женщина закивала, ткнув пальцем в тарелку с кашей. — Кушай. Сложив руки на груди, Лёша с нескрываемым гневом топтался на месте. — Пиздец, — обронил, зыркнув в стену. — Лёшка. — Мать шикнула на него неодобрительно. — Тихо. Но парень был вне себя и еле сдерживал злобу: — Менты не звонили? — Замолчи. Не здесь. Он забродил по комнате, чем вызывал раздражение у соседки, но на этот раз она ничего не сказала, а лишь громко вздыхала и резкими движениями перелистывала глянцевые страницы. Пока Лёша суетился, отец с угрюмым видом глядел в пол, держа ладони в карманах джинсов. Одна мать предпринимала попытки разговорить Еву: — Кушай же. — Взяла её за локоть и легонько потрясла. — Тебе очень надо. Иначе сил не будет. Поскорее восстановишься. — Ей хотелось обнять дочь, но что-то было боязно к ней прикасаться. Девушка выглядела неприятно отстранённой, что вызывало у родительницы сильную обиду. Они все чуть с ума не сошли от известий, ждали, когда она придёт в себя, а она, кажется, продолжала быть собой. Кошмарное происшествие никоим образом её не возмутило? Неужели, она даже не сделала никаких выводов? Женщина поджала губы, но решительно утаила от неё свои чувства и пообещала себе: даже если дочь возненавидит её, она более не позволит ей поставить свою жизнь под угрозу. Не выдержав молчания и пустоты, с которой Ева их встретила, отец и брат отправились перекурить. Им требовалось выразить свой гнев, обсудить план действий, а вот эти сопли пусть женщины размазывают, мужчинам это ни к чему. Заодно пропустят по ещё одной баночке пива. Для поддержания нервной системы, так сказать. Каша остыла. Чай тоже. Ева смотрела в окно. Мама по-прежнему сидела рядом, изучая её профиль, и пыталась рассмотреть хотя бы намёк на эмоции, но лицо у дочери было преспокойным. В том женщина видела главный симптом её психического нездоровья. Она обязательно обсудит это с врачом. — Ну как ты? — не выдержала и подалась к девушке, покрепче взяв её за руку. Ева медленно опустила взгляд к её ладони. — Не молчи. Прошу, — взмолилась, начиная проявлять требовательность. — Хватит с тебя. Уже довела до крайности. — Тяжело иметь дело с таким человеком. Кто-то постучал ноготками по двери. Женщина оглянулась, застав на пороге Полину, и облегчённо выдохнула. — Тук-тук-тук. — Лебедева заставила себя улыбнуться. — Как хорошо, что ты пришла. — Елизавета поднялась с кровати, нехотя выпустив руку дочери. — Посиди с ней. Мне нужно поговорить с врачом. — В её груди теплилась надежда на то, что Ева расслабится в компании близкой подруги и постепенно выйдет на контакт. Родительница вышла из комнаты, а Полина, немного помявшись глядя под ноги, тихо вздохнула и, собравшись, направилась к кровати, не забывая дарить Романовой улыбку. Правда, подруга всё равно смотрела в окно, поэтому... Стоп, неважно. Полина знала, как должна себя вести, чтобы оказать ей поддержку. — Привет. — Остановилась у кровати и наклонилась вперёд, рассчитывая заполучить её внимание. — Ты как? — Лебедева чувствовала себя потерянной. Она не знала, как стоит общаться с подругой, о чём спрашивать, и полагала, что ей поможет разобраться её реакция. Спокойствие Романовой она приняла за холодность — и неприятно удивилась: казалось бы, пережить такое и всё равно продолжать поддерживать прежние поведенческие паттерны. А они все с таким стрессом пережили эту ночь, мать себе места не находила, и Полина вместе с ней. Лебедева присела на край и дотронулась до её руки. — Ты как? — повторила вопрос, всматриваясь в глаза. Она готовилась выдержать её рыдания, её жуткий рассказ о произошедшем, но ситуация обернулась самым неприятным образом — Ева молчала. — Это ужас. — Полина дала волю эмоциям — по щекам заструились горячие слёзы. Шмыгнув, она сдавила веки и низко опустила голову, а когда набралась сил вернуться взглядом к Романовой, то почувствовала себя крайне неуютно. Ева как будто бы с долей непонимания смотрела на неё. Лебедева накрыла ладонью губы и, несмотря на обещание быть стойкой, разревелась. Правда, плакала она в большей степени не из-за сопереживания подруге, а потому, что эта подруга так хладнокровно обходилась с её чувствами. Всё можно было оправдать шоком. Да, верно, Ева просто была не в себе. Ей нужен психиатр или невролог — кто-нибудь, способный вернуть им ту Романову, которую они все знали в далёком прошлом. Полина пыталась подавить рыдание, но без толку. Она крепко держала Еву за руку, второй ладонью утирала глаза, и что-то говорила, мол, всё позади, всё будет хорошо, ты поправишься. Романова мигнула один единственный раз и снова повернула голову к окну, запоздало ответив на вопрос, ранее заданный Машей: — Да, красиво. Сбылось предсказание Артёма: Мечислав, конечно, предпринял попытку подняться утром, но в итоге был повержен и прикован к кровати вплоть до вечера, что присутствующие не сочли негативным вариантом развития событий. Им куда спокойнее было наблюдать за спящим Островским, нежели, если бы он принялся наводить суету и стремился отправиться в больницу, толком не усмирив захватившую его эмоциональную бурю. Впрочем, когда парень пришёл в себя, он не подтвердил чужие опасения: вяло и неспешно бродил по дому, отстранённо отвечал на вопросы и мог подолгу смотреть в окно, сидя на кухне. На его лице отражалась глубокая задумчивость, в том, как двигалось его тело, нельзя было отыскать намёк на взвинченность. Большая доза нейролептика продолжала воздействовать на мозг, на чувства — Мич испытывал приятную вялость, мысли его текли медленно. Главное, он мог ими владеть и заткнуть при необходимости. Пока он принимал душ, пришли Боря, Дана и Феврония. Когда покончил с ванными процедурами, приехал Юра, который прошёл за Тёмой на кухню и приподнял ладонь, молча приветствуя собравшихся. Он переживал, что попадёт в эпицентр нервозности, уныния и агрессии, но, к счастью, обнаружил, что все вели себя относительно спокойно. Потому что никто не хотел распалять Островского. Каждый мирился со своими эмоциями в угоду его равновесия. Тёма открыл форточку, впуская в помещение прохладный воздух. Боря, который стоял у кухонных тумб, кивнул Жукову: — Ты как? — Ну... — Юра перетёк взглядом из стороны в сторону и махнул рукой. Ему не хотелось снова отдаваться чувствам, к тому же, по ощущениям, что-то внутри него умерло — и он как будто отдалился от своего «я». — Тим не с вами? — спросил вместо ответа. — Не-а. — Дана сидела на краю дивана. У другого края сидел Мич, между ними — Феврония. Она — единственная, чьё лицо сообщало о сильных переживаниях, но никто не пытался запретить ей выражать эмоции. Островский, подперев ладонью щёку, продолжал наблюдать бурю за окном. — Мы ваще думали, он с тобой, — решил признаться Сергеев без стремления смутить Жукова. Тот и не смутился, отреагировав лёгким наклоном головы. — Он ушёл утром. — Чай будешь? — Тёма занимал себя обслуживанием других. Юра ничего не хотел, но кивнул и присел на стул, принявшись хрустеть пальцами, при этом без конца поглядывая на Мечислава. Раздумывал, стоит ли ставить всех в известность... Снова кашлянул, возвращая себе способность говорить. — Полина написала, что Ева пришла в себя. Все обратили на него внимание, в том числе Мич, который, сложив руки на столе, сосредоточил на нём вполне адекватный взгляд. — Когда? — спросил. — Утром. — Хорошо. — Островский глубоко вздохнул и откинулся на спинку дивана. Феврония ожила и тревожно защебетала: — Пойдём к ней! Юра перешёл к малоприятному факту: — Я пошёл в больницу, но меня не пустили. — Почему? — Тёма поставил перед ним кружку и упёр руки в бока. — Мама Евы посчитала, будто я тоже виноват. Не то, чтобы мы поругались, но... Короче, они там все как с цепи сорвались. — Можно понять, — заключил Мич, уже с большим смирением относясь к поведению семейства Романовых. — Я не осуждаю, просто странно, — объяснился Жуков. — Надо же как-то объединить усилия, а не разобщать нас. В прихожей раздался звонок. — Я так понимаю, это наш блудный сын. — Артём направился открывать дверь и вернулся уже с Тимофеем, который знал, что здесь соберётся вся тусовка, но не рассчитывал увидеть Февронию с Юрой. Ему казалось, они должны держать этих двоих на безопасном расстоянии, в том смысле, что при них как будто не стоило обсуждать произошедшее. Сергеев посмотрел на него с ноткой недовольства: — Наверное, ты насрал на наше мнение и сходил. Дроздов сухо отшутился: — Как видишь, я жив. Все ждали, когда он расскажет, чем обернулась вылазка, но Тим обошёлся коротким: — Если не отъебутся, пойдём бить. — И, встав рядом с Борей, перескочил на другую тему: — Нет новостей? — Пришла в себя, но, судя по всему, нас к ней не пустят. — Дана скосила взгляд на Февронию, которая принялась фыркать, наливаясь сердитым румянцем. Мечислав опять обронил вздох и принял решение, которое показалось ему правильным: — Не будем сёдня их трогать. Завтра пойдём.***
Когда Маша вышла на смену, она нисколько не удивилась внутренним переменам, отразившимся на лице Евы: будучи такой же немногословной, девушка продолжала глядеть в окно, только теперь её не занимала красота дождливого неба. Она была хмурой, мрачной и погружённой в себя, а ещё, может, Маше лишь казалось, но как будто бы во взгляде можно было рассмотреть намёки на агрессию. Медсестра пыталась придумать, как бы подобраться к ней, но быстро смекнула, что будет достаточно вести себя вежливо и не оказывать никакого давления. — Привет. Завтрак. — Опустила поднос на тумбочку. — Изолируйте её! Она устраивает тут! — пожаловалась соседка. Ложь. Просто ей хотелось вновь быть одной в палате. Романова не буянила, но могла полночи бродить по комнате, пренебрегая наставлениями врачей. Ей запрещалось перенапрягаться. Маша обошла кровать, чтобы заглянуть в глаза. Девушка лежала на боку, подсобрав коленки к животу, редко моргала, прямым взглядом вгрызаясь в стекло. Прежде чем медсестра успела заговорить вновь, Романова произнесла ровно: — Мне нужно обезболивающее. — Насколько я знаю, тебе уже дали. — Маша сначала хотела присесть на край кровати, но потом пришла к решению, что будет правильно выдерживать расстояние. — Больше нельзя. — Улыбнулась. — Не стоит увлекаться. Давай приглашу невролога? — Красиво, да? — так же бесчувственно прошептала Ева. Маша последовала за её вниманием к окну. — Красиво, — ответила, прекрасно зная, что Романовой глубоко наплевать на непогоду. Кажется, в моральном плане она приходила в себя. Её связь с телом восстанавливалась, возвращалась власть над рассудком. — Тошнило ночью? — спросила, полагая, что все попытки её накормить тщетны. — Слушай. Давай попробуем по… Ева перевела на неё стеклянный взгляд, полный открытой неприязни. Маша приняла его со смирением. Дверь отворилась. В палату вошла мать и, изучая спину дочери, прошептала: — Спит? Медсестра качнула головой и занялась другой пациенткой. Что-то ей подсказывало, что родительнице сейчас не поздоровится. Елизавета опустилась на край, ладонью тихонечко похлопав по плечу Евы. — Как себя чувствуешь? Папа с Лёшей в участке. Придут чуть позже. — Вопросительно приподняла брови, ожидая, когда девушка обернётся. — Ева? Болит что-то? — Ещё раз прикоснулась к ней. Лишённое кожного покрова тело было чересчур уязвимо и подвержено внешнему воздействию. Материнская ласка обожгла её через плотное одело. Ева вся сжалась от переизбытка чувств. Её наполнило не тепло, не расслабились мышцы. Внутри бушевала ярость, слепая и беспощадная. И неясно, для кого она была предназначена. — Я не хочу никого видеть, — процедила Романова. Елизавета осеклась, побледнела и обронила расстроено: — Зачем ты так? — Оставьте меня в покое. Маша обернулась, перестав следить за показателем давления, которое измеряла другой пациентке. Мать вздохнула, принуждая себя относиться к состоянию дочери с пониманием, невзирая на всю ту боль, которую ей пришлось переживать последние сутки: — Ев. — Оставьте меня в покое, — повторила девушка, не отводя холодного взгляда от окна. — Не надо меня трогать. Я не хочу, чтобы меня трогали. — Хоспади. Устроила спектакль, — заворчала соседка. Вместо того, чтобы идти на пары, ребята собрались и отправились в зал. В утренние часы он относительно пустовал, что в данном случае было очень кстати. Никаких очередей, никаких задержек и, что немаловажно, минимум людей вокруг. Этот факт давал больше свободы, и речь не только про физическое пространство. У Юры, например, расслабились нервы. Последний поход в данное заведение увенчался для него усилением комплексов, а сейчас он мог хотя бы отчасти прекратить думать о своей слабости и, смотря по сторонам, не сталкивался с презрительными взглядами. Конечно, он по-прежнему испытывал стыд, неловкость, но именно сегодня помимо этого ему посчастливилось почувствовать азарт, а всё потому, что с ним в паре вставала Зоя. Девчонка она была заводная, подвижная, весёлая, болтливая. С таким товарищем у Юры не находилось времени для самобичевания. К тому же большую часть времени Шмидт вела себя как тренер, но в отличии от Сергеева, она была мягкой и терпеливой. Они как встали в пару, так и прозанимались около часа. Так удачно сошлись, что остальные перестали их трогать. Зоя, кстати, не просилась в зал. Боря просто заехал за ней утром без предупреждения и приказал поднять свою задницу с дивана. А Зоя что? Зоя только рада. Пока Дана сходилась в спарринге с Тимофеем, Борю и Мича занимало исключительно избиение груши. С тем накопленным гневом, который хранился под кожей, было бы опрометчиво выходить на ринг с кем-нибудь из друзей. Вылазка получилась удачной: благодаря Зое Юра занимался в комфортном режиме, Дана пару раз смогла заехать Тимофею по лицу, а Боря с Мичем отчасти выразили агрессию, на смену которой пришла еле ощутимая дрожь в мышцах. В психологическом плане тоже стало полегче, но эффект, ясное дело, был временным. Никакая груша не заменит ебальник Марка, но вмешиваться в дела ментов, искать его и устроить самосуд — подставить себя под удар. Островского рвало на части между жаждой расправы и указаниями здравого смысла. Благо таблетки делали своё дело — он практически не срывался и имел возможность рассуждать разумно. Выравнивая ускоренное дыхание, парень подошёл к лавке, у которой пил воду Сергеев. Туда же прискакала Шмидт, за ней плёлся обессиленный Жуков. С ринга донёсся ликующий крик Волковой — она сумела поставить Дроздову подножку — но её победный возглас тут же сменился визгом. Нечего, как говорится, испытывать терпение Тимофея... Попивая воду, все наблюдали за ребячеством этих двоих. Пробежав несколько кругов, Дана спрыгнула на пол и помчалась к лавке, злорадно хихикая: — Смирись! — воскликнула, спрятавшись за Юру с Зоей. Готовилась использовать их как живой щит. Тимофей тяжко выдохнул, вырвал у Жукова бутылку с водой и зашагал к лавке, смерив Волкову колким взглядом. Юра тем временем заторможено опустил глаза на опустевшую ладонь, в которую Зоя с улыбкой вложила другую бутылку, после чего повернулась к Сергееву и Островскому. Стоя рядом, они молча разматывали бинты. Шмидт поглядела сначала на одного, затем на другого. Снова на первого. Снова на второго. Наблюдение за ними её умиляло, и она долгое время не могла понять, почему эти двое, находясь в непосредственной близости, вызывали у неё любопытство. Боря первым ощутил её внимание и прищурился. — Что? — Любуюсь. — Зоя игриво сверкнула глазками, прекрасно зная, что за показным раздражением парень скрывал смущение. — А если серьёзно — вы очень похожи. У Мечислава замерли руки. Он вскинул на Шмидт распахнутый взгляд, но сразу после опустил его обратно и продолжил разматывать бинт. — Вам никогда этого не говорили? — Зоя обратилась к Боре, который в принципе не отреагировал на озвученное наблюдение. Дана с Тимом невольно присмотрелись к друзьям, но они все так давно вели знакомство, что не могли оценивать объективно. Мич заставил себя хоть что-нибудь сказать: — Нет. — Мотнул головой, взглянув на Зою с усмешкой. — Не говорили. Девушка замычала под нос, внимательно изучая их черты лица, и произнесла, растягивая гласные: — Стра-а-анно-о-о. Неожиданно в беседу включился Юра: — Знаешь, что-то мне подсказывает, что они ментальные братья. — Вполне-вполне. — С умным видом Зоя закивала в ответ. Кашлянув, Островский повернулся к ним спиной, бросив бинт на лавку, и подхватил бутылку, бог весть зачем, покосившись на зеркало, лицом к которому стоял Сергеев. Напоролся на его встречный взгляд и чуть поперхнулся, в то время как Боря со спокойным видом опустил глаза на Зою, которая оказалась между ними и принялась пружинить на носках, требуя побыть с ней в спарринге. — Нам пора идти, — сухо отказался он. — Боишься быть поверженным? — Девушка почесала пальчиками под его подбородком. — Отвечаю: пять сек — и ты на лопатках. Сергеев смерил её нечитаемым взглядом и, теперь уже наматывая бинт обратно, направился к рингу, а Зоя поскакала за ним, находя происходящее очень романтичным. Тим с Даной и Юрой посчитали предстоящий бой увлекательным и зашагали следом, делая ставки (кстати, все трое поставили на Шмидт). Оставшись наедине с собой, Мечислав получил возможность выразить на лице хмурость. Он вновь поднял глаза на зеркало и с напряжением всматривался в затылок Бори, но в итоге устало покачал головой, придя к выводу, что собственная паранойя заставляет его видеть какие-то странные знаки и с подозрением воспринимать обычное, не имеющее тайной подоплёки поведение других. Кстати, Зоя одержала победу. Она одолела Борю дешёвым флиртом по типу: «А твои родители, случайно, не пекари? Тогда откуда у них такая сладкая булочка?» У него не было шансов. По дороге в больницу они намеренно вели будничные беседы и в целом поддерживали непринуждённость в поведении — это помогало отстраниться от эмоций, сохранять здравомыслие и, как пропагандировал Боря, вести себя разумно, хотя все понимали, что, скорее всего, к Еве их не допустят, и от данного факта подгорит у всех, даже у Сергеева. В такой час в больнице было шумно и людно. Ребятам пришлось отстоять в длинной очереди, которая задерживалась из-за скандальных и требовательных посетителей. Когда, наконец, они добрались до окошка, Мечислав к нему наклонился и заговорил непринуждённым тоном: — Здравствуйте. Мы к Еве Романовой. В регистратуре властвовала уже другая женщина, помладше. Её тёмные волосы блестели на свету и были связаны в узелок на макушке, с которого свисал жалкий крысиный хвостик. Сильно нарумяненные щёки смотрелись комично, а подведённые глаза, будто она Клеопатра, воздействовали отталкивающе. Она поглядела поверх очков на группу молодых людей, чуть изогнула вымазанные красной помадой губы и спросила с очевидной насмешкой: — Вы родственники? Островский проявил ангельское терпение: — Передайте ей, что мы пришли. — Я вам кто тут? — Взмахнула носом — и вместе с соседкой по столу рассмеялась. — Без разрешения не можем. Мич натянуто улыбнулся: — С какой стати? Она уже в том возрасте, чтобы самой решать. — Но не в том состоянии, — гнусаво произнесла дамочка и отмахнулась, чуть не поцарапав красными ноготками щёку парня. — Дальше! Островский ладонями оттолкнулся от окошка и, разворачиваясь, закатил глаза. Друзья последовали за ним. Вышли на улицу, отойдя к скамейке. Вытащили сигареты. Прервать молчание решил Юра: — Со мной так же было. — Пиздец, блин. — Дана закурила. — Насколько это говно законно? — Если она реально плохо соображает, то вполне законно. — Мечислав затянулся и, медленно выдыхая никотин, подёргал рукой, скользя задумчивым взглядом по земле. — И чё делать? — У Бори не нашлось идей. — Подлизать родакам. — Островский смирился со своим положением и в ответ на удивление друзей пожал плечами. — А что? Я хуй знает. Они ща решают. — У тя есть номер её мамки? — Тимофей обратился к Юре. — Я пытался с ней переписываться. Она молчит. Возможно, я давно в «чэ-эс». Зоя устала дышать этой дрянью и выдернула сигарету из зубов Сергеева. Тот с детской растерянностью проследил за тем, как та была вмята в землю, а потом брошена в урну. Девушка отряхнула ладони, подарила парню широкую лыбу и бодро спросила: — А эта ваша Полина? Её впускают? — Судя по всему, да, — ответил Мич и вдруг метнул взгляд им за спины, заметив вышедшего из здания мужчину, которого впервые увидел в тот вечер, когда они доставили Еву в больницу. Заметив перемену на его лице, ребята обернулись. Жуков перешёл на шёпот: — Батя её. — И с намёком покосился на Островского, заодно дёрнул его за рукав. Дмитрий Романов был довольно крупный мужчина, высокий. Несмотря на возрастные изменения, его фигура, немного объёмная из-за чревоугодия и любви к выпивке, давала понять, что он уже реже, но посещает занятия по боксу. Наверное, в молодости он был прекрасно сложен. В отличие от Елизаветы, мужчина уже полностью поседел и сильно горбил широкую спину. А ещё у него было красное, отёкшее лицо. Ребята дождались, когда он остановится (мужчина добрёл до другой скамейки и закурил), после чего, обменявшись поддерживающими взглядами, направились к нему. Дмитрий не замечал их до последнего. Юра пошёл чуть вперёд, остальные шаг сбавили, позволив ему начать разговор. — Здравствуйте. — Жуков встал напротив. Мужчина опустил на него тяжёлый взгляд, затем перевёл его на других. Мич отметил, что глаза у него были такие же как у Евы — карамельные, холодные, отстранённые. Ясно. Вот, от кого девушка унаследовала дар держаться безэмоционально. Дмитрий походил на статую. К слову, от него сильно тянуло спиртным. — А-м... — Юра потёр затылок, посмотрев на ребят, и прежде чем успел продолжить, его перебил Островский, который неожиданно ощутил в себе уверенность: — Мечислав. — Встал рядом и протянул ладонь, нисколько не поколебавшись, когда мужчина нечитаемым взглядом окинул его с ног до головы. Наверное, из-за его схожести с Евой Мич испытывал меньше дискомфорта, чем мог бы. Ему казалось, он соприкасается с чем-то знакомым. Не проявив никаких эмоций, Дмитрий пожал его руку. Контакт установлен? Юра откашлялся: — Как Ева? Мужчина окинул долгим вниманием остальных ребят. Все отметили, что аура у него давящая, взгляд словно пустой, мимика неподвижная. Он прикурил и, выдержав мучительную для всех паузу, наконец сказал: — Молчит. Островский не удержал под контролем свою тревогу: — Она ест? Дмитрий вновь опустил на него взгляд. У парня возникло ощущение, будто его тело вдавливают в землю, но, понимая, что сейчас не время быть размазнёй, он почти с достоинством выдержал его внимание. Мужчина не нахмурился, не скривился, не выразил злости — он остался никаким, когда спросил прямо: — Ты — её парень? «Снова сочувствуем всем селом», — промелькнуло в голове Зои. Мечислав не смог распознать его чувств и, если честно, выдавал какие-то эмоции только потому, что хотел быть правильно понятым, но, поскольку он имел дело с отрешённым и холодным человеком, то позволил себе оборвать любое проявление чувств. Ведь на самом деле после произошедшего он ни черта не восстановился. — Да, — ответил равнодушно, заодно прекратив изображать робость. Насрать ему было на то, как к нему относились родители Евы, ему, чёрт возьми, просто надо знать, как она себя чувствует. Он дохуя просит? Видимо, дохуя, потому что Дмитрий, хоть и не рассердился, но оставил его без ответа. Тогда в разговор включился Юра: — Менты кого-нибудь нашли? Он зря поднял эту тему. Вмиг глаза Дмитрия налились кровью, на лбу выступила толстая жилка, в сдавленном кулаке помялась сигарета. Неожиданно для всех мужчина разразился гневом, только один Мечислав не удивился. Видимо, то была ещё одна его схожесть с Евой. Было сложно выцарапать информацию в том бранном потоке слов, но кое-что ребята смогли уяснить: менты медлят, дело откладывают, гараж спалили, телефон, дауны, не могут вскрыть, батарейка, видите ли, села, уебаны. — Только потому что я не отъёбываюсь! — ударил кулаком по груди. — Только поэтому они шевелятся, гниды! Поймали двух каких-то! — крепко затянулся, прервав свою тираду. Жуков не мог томиться ожиданием: — Кого? Мужчина вырвал из кармана телефон и, продолжая материться, отыскал в переписке с сыном два имени. — Шаров Г. и Варламов В. Гоша и Валя. Тут в разговор вклинился не менее обозлённый Сергеев: — А что насчёт остальных? — А будут ли искать остальных?! — взверел Дмитрий. Все понимали, что его ярость адресована сотрудникам полиции, но стоило вести себя аккуратно, чтобы не стать мишенью этого разгневанного медведя. Дмитрий выругался и, бросив бычок в землю, зашагал обратно к больнице. Ребята не решились его преследовать и требовать пропустить их. — Они хотят по-бырому закрыть дело? — Тим задал вопрос, на который имел ответ. Не скрывая более измотанности, Мич провёл ладонями по шее и хотел было повернуться к друзьям, как вдруг из дверей вышла Полина. Вся зарёванная, какая-то дёрганная, она миновала Дмитрия (будучи погружёнными в себя, они никого вокруг не замечали) и, обняв плечи, быстрым шагом направилась по алее. Шмыгала. Утирала глаза и нос. Низко опускала голову. Друзья снова переглянулись и поспешили ей наперерез. Когда они преградили ей дорогу, Лебедева вздрогнула, прикрыла веки и шумно выдохнула пар, взглянув на них с такой ненавистью, что все пришли в недоумение. Конечно, они поссорились, но смотреть с такой неприязнью, тем более сейчас... — Чего вам? — огрызнулась. Островский наплевал на её грубость: — Как Ева? С тобой разговаривает? — Ну и?! — вспылила, предприняв попытку обойти его, но Мич и остальные не дали ей уйти. — Она начала есть? — Островский всё не унимался. — А тебе какое дело? В друзья запросился?! — гавкала гневно и, вперив в парня колкий взгляд, заметила его некоторое смятение. — Ой. — Мигом перешла в атаку. — А ты что, подобрал за Борей? Сергеев не выдержал — выпучил глаза, стрельнув вниманием в затылок Мича, который, наоборот, сощурился. Девушка продолжала ковыряться в открытых ранах: — Каково это — быть запасным вариантом и получить что-то только потому, что другой тебе уступил? Боря задышал глубоко, сдавил кулаки, челюсти, затем прохрипел: — Закрой рот. Полина глянула на него с усмешкой, но не успела ничего сказать, потому что своё недоумение открыто выразил Островский: — Во-первых, какое это имеет значение сейчас? Во-вторых, Ева, по-твоему, «что-то»? Она закатила глаза. — Не придирайся к словам. — Слова как раз важны. То, как ты говоришь о ней, многое может рассказать о твоём отношении. — Надумано. — Вперила в него сверлящий взгляд. — Ты пытаешься увернуться от правды и уколоть меня в ответ. Но я ничего плохого Еве не желаю. Она мне как сестра. И я действую, исходя из того, что знаю её лучше других. И я вам советую: перестаньте до неё докапываться. Только больше страданий принесёте. Не достаточно того, что уже случилось? Это ведь из-за вас. — Зыркнула на Тима с ненавистью. — Из-за тебя, да? — Только Дроздов хотел послать её, а Мич — попросить всё-таки рассказать, как Ева себя чувствует, Полина снова обратилась к Островскому: — Она не потянет и не сможет дать тебе того, что ты требуешь. Отстань. Пусть она вернётся к нормальной жизни без лишних переживаний. И вообще... — Её речь прервалась, а сама она, дёрнувшись, отступила. Мечислав, который до этого не проявлял агрессию, вдруг схватил её за шарф и рывком притянул к себе, наклонившись к лицу. — Я ни за что её на тебя не оставлю, — произнёс жёстко, пока всматривался в её глаза. — Не сомневаюсь, ты ей дорожишь, но вся твоя привязанность пропитана ядом эгоизма. Ты её любишь, но только как удобную часть себя. Ты не думаешь о её благополучии, раз пытаешься удержать её в положении, от которого она явно страдает. Ты прикрываешь это заботой, мол, не хочешь, чтобы она сталкивалась с трудностями. Но тебя, по сути, не ебёт её состояние. Тебя ебут только собственные переживания. Скрывая страх, Лебедева вздёрнула нос и процедила: — Ты меня не знаешь. — Верно. — Он неожиданно усмехнулся. — Могу рассуждать, исходя из того, что видел и слышал. А ещё из твоих действий. Тебе напомнить, как ты поступала с ней? Ещё мгновение они неподвижно сверлили друг друга взглядами, после чего Полина его оттолкнула и сама отошла, поправляя шарф. Мечислав продолжал внимательно изучать её и со злорадством заключил: — Ты пиздишь. Она не разговаривает с тобой. Всё, сказанное им до, не задело её с такой силой, как этот последний брошенный комментарий. Это была правда. Ева всё ещё не говорила с ней. Но Полина не позволила бы себе признаться. Она смогла так же неприятно усмехнуться в ответ и двинулась с места, окидывая остальных презирающим взглядом. Ребята смотрели ей вслед до тех пор, пока она не свернула на другую улицу, после чего лишь украдкой глянули на окна больницы и снова закурили. Теперь уже к ним присоединился Юра. — Мне кажется, мы сегодня большего не добьёмся. Попробуем завтра, может, её родители пока не пришли в себя, — пыталась подбодрить мрачных друзей Зоя, после чего обратилась к Островскому: — Мечислав! Её звонкий и весёлый голос вырвал всех из пучины уныния. Мич воззрился на неё с удивлением. А Шмидт подняла большой палец вверх: — Зачёт! Ты явно пришёлся по душе её бате. С чего она вдруг так решила, никто не понял... Узнать, где скрывается Марк с братвой, Синему не составило труда, а вот добраться до них в такую непогоду — задача непростая, но, ведомый странным чувством, Цык наплевал на разыгравшуюся к вечеру метель. Синий, который просил отложить поездку до утра, поехал с ним, иного варианта им даже не рассматривалось. Конечно, между ними было напряжение, но ведущим чувством по-прежнему оставалась привязанность. Проделав неблизкий путь, проехав десятки километров, глубокой ночью они очутились в другом посёлке городского типа, и если в Гнезде самый смак неблагополучия кучковался на ближе к границе с лесом, то этот «город» — полностью Окраина. По сравнению с ним, Гнездо — просто рай. Дороги встречались редко, да и те побитые. Деревья почему-то вырублены. В пятиэтажках не горел свет, не зажигались одинокие и редкие фонарные столбы (неполадки с электричеством). Безлюдные улицы вызывали тревогу. Тишина стояла гробовая. Ориентируясь указаниями Синего, Цык завёл тачку в переулок и погасил фары. Выждали, пока глаза привыкнут к плотному мраку, после чего осмотрели унылый дом и вышли из согретого салона. Двор был пуст. Никакой детской площадки, разбитого под окнами садика. Место выглядело нежилым, но, если всмотреться в окна, то в редких случаях можно было увидеть, как в квартирах кто-нибудь, да перемещается со свечкой в руках. Деревянная покошенная дверь была открыта настежь. Они вошли в тёмный подъезд, завидев замёрзшую насмерть кошку под холодной батареей, поднялись на третий этаж и, пуская пар изо рта, набрали сообщение. Через какое-то время дверь отворил непонятный дед (Цык предположил, что это родственник одного из пацанов Марка) и, без доверия глядя на них одним глазом, пропустил внутрь. Квартира была двухкомнатной. Пацаны не спали, зная, что к ним заедут, так что Цык с Синим обнаружили их в гостиной. Несмотря на обстоятельства, они были веселы. Привыкать ли им к таким условиям? Они в таком дерьме росли. — Здрасте. — Марк подскочил с дивана, затянувшись сигаретой (ими они грелись), и подошёл ближе к гостям, которые, не пройдя в центр комнаты, с подозрением осмотрелись. — Чё-как? — Марк был крайне удивлён их желанием приехать и лично о чём-то сообщить. Честно сказать, он переживал, что услышит неприятные новости, например, что им придётся сдаться ментам, ведь лишнее внимание к Окраине многим грозит неприятностями. Синий, сунув холодные ладони в карманы, вперил взгляд в профиль Цыка. Тот перестал изучать убогое убранство полупустой комнаты (наверное, мебель они продали, чтобы купить еды), и, наконец, подарил внимание Марку. — Арестовали Валю и Гошу. — Они нас выдали, да? — Марк скрипнул зубами. Так-то они намеренно оставляли этих пиздюков в местах своих «преступлений», чтобы, в случае опасности, подставить их под удар. — Думаю, они о вас сообщили, но один наш чел сказал, что этим всё ограничится. Дело закроют. От такого известия пацаны загоготали. Они не сомневались, что выберутся без проблем из любых передряг, ведь до сих пор мастерски избегали правосудия. — Ну, крутяк. — В отличии от остальных, Марк не ликовал, понимая, что эти двое не примчали бы сюда, только чтобы порадовать такой новостью. — Чё случилось? — Он переживал, что с Лексой могло приключиться несчастье или с его бабушкой. Оставаясь безразличным, Цык сказал в свойственном себе приказном тоне: — С друганами Тима можешь завязывать. Больше не потребуется. — Ну… ок, — Марк хмыкнул. Сообщить это можно было и по телефону. — Тады сворачиваемся и… — И тёлок оставь. Тут-то парень чуть отвернул голову, искоса посмотрев на Цыка своими неживыми рыбьими глазками. Разговоры в комнате прекратились. Все уставились на Синего с Цыком, заодно обжигали вниманием затылок их предводителя. Марк помолчал пару секунд и произнёс ровным голосом: — Так не делается. — Больше он не заискивал перед ними, демонстрируя довольно хладнокровную натуру, скрывающуюся под маской клоуна. Цык не изменял своему ледяному спокойствию: — Будешь спорить? Синий цепкий взглядом изучал присутствующих, готовясь к возможной атаке. — Увидимся, — бросил небрежно Цык и вальяжно направился обратно в коридор, не оборачиваясь, не стремясь проверить тыл. Его со спины сторожил Синий, который относился к затишью Марка с большей настороженностью. Елисей по натуре был довольно чутким и, в отличие от Саши, не верил в кроткий, придурковатый образ Марка, как и не доверял показушной глупости Лексы. Поэтому парень изо всех сил отгонял их от Саши. Имея свои скрытые мотивы, они пытались облепить его со всех сторон, подлизывались, угождали, вытесняли из круга семьи. Старались поглотить его подобно зыбучим пескам. Порой молчание было хуже ругани. И, покидая тихую квартиру, Синий не испытал никакого облегчения, понимая: в том, что Цык лично приехал с таким заявлением, можно было рассмотреть преднамеренную попытку унижения чужого статуса. Он напомнил им, какое место они занимали в пищевой цепи. Собственно, Цык добивался такого эффекта, ведь после замечаний Синего, чувствовал себя одураченным, и у него кости ломило — настолько сильно он жаждал опустить Марка. Была бы тут Лекса, он бы и по ней проехался, лишь бы выправиться в собственных глазах. Они ушли, а в гостиной по-прежнему главенствовало молчание. Пацаны смотрели на Марка. Тот с замершим лицом смотрел в пустой дверной проём. И, оскалившись, прищурил свои мёртвые мутные глаза.
