Глава 72
23 января 2026 г., 11:28
Островский М.В.
Сергеев М.А.
Чайник вскипел. Влажный пар медленно струился из металлического носа, растворяясь в прохладном воздухе. Ноябрь раскрывал свой потенциал во всей красе, демонстрируя ту разрушительную силу, которой, к несчастью, обладал: новое утро было мрачнее предыдущего, давящая атмосфера уплотняла свободное пространство, затрудняя дыхание, невидимая тяжесть наваливалась на тело, что-то так и норовило вдавить тебя в пол и растереть в порошок. Морозная темень просачивалась через щели в окнах и, не взирая на включенный свет, овладевала комнатами. На кухне горели тонкие лампы над тумбами. Мечислав сидел на подоконнике, прислонившись спиной к холодному стеклу. В уши насвистывал ветер, потешаясь над его состоянием. Вот уже долгие десять минут Островский глядел под ноги, одной рукой обхватив живот, второй сминая тренажёр для ладони. Вопреки атаке уныния, движения эти были резкие, мощные благодаря накопленной агрессии. Сейчас, в отсутствии посторонних, парень не пытался скрывать эмоции. Его взгляд мог бы вызывать мороз под кожей, крепко сжатые челюсти придавали лицу острые черты. Мышцы у него замерли, мимика хранила неестественную неподвижность. Мял, без конца мял резиновый тренажёр, тем самым сопротивляясь желанию что-нибудь сломать, раздавить, но глазами ничего не находил. Он представлял, что сдавливает в пальцах шею Марка, оттого они у него наливались нездоровой силой и жалобно похрустывали, когда кольцо сминалось. Он понимал — он не успокоится. Никакие тренировки не способны вывести из него этот яд. Он не придёт в себя, пока лично не расправится с Марком. Господи, у него шли мурашки по телу от одного представления, как он убьёт его. Это не лирический приём, не романтичный образ, нет, Мич знал: дайте возможность — и он сделает это. Его не заботили последствия. Он не испытывал никакого внутреннего угрызения в ответ на эти бесчеловечные мысли. Он желал насилия, как обычный человек желает воды от сильной жажды. Это в нём говорила Сергеевская наследственность. Лекарство не имело достаточной силы, чтобы подавить этот животный инстинкт, то, что могло вовсе не проявиться, никогда, если бы не случилось того, что случилось. Что-то подсказывало ему, что не надо давать этому волю, иначе он утратит свою идентичность, утратит любые хорошие черты и лишится того, чем так сильно дорожит. Его чувства к семье были мощнее — и они удерживали его от падения. Но, несмотря на это, он знал — он вряд ли сдержится, представься ему возможность расправиться с Марком. Мечислав этого не знал, но то был хороший знак, что он продолжал владеть доставшемуся ему по крови демоном, который столько лет дремал внутри. Сергеев с детства понимал и чувствовал то, что посажено в него, он учился с этим жить, поэтому был готов к его пробуждению. Островский же имел дело с неизученной силой и нуждался в контроле со стороны. Боря знал это. В какой-то момент взгляд парня прояснился, шевельнулся, оторвавшись от пола — сам он поднялся с подоконника и, пересекая кухню, отбросил резиновое кольцо на диван. Вышел в коридор. Как раз ему навстречу плёлся заспанный Тёма. — Я беру тачку, — молвил тихо, минуя дядю. Тот запнулся на месте, медленно, еле разлепляя веки, повернулся к прихожей, из которой доносились торопливые сборы: парень обулся и, не посчитав необходимым брать куртку, подхватил с комода ключи Артёма. Хлопнула дверь. Тёма моргнул раз, второй и запоздало обронил: — Да. Без проблем. Запрыгнув в тачку, Мечислав выкурил две сигареты и лишь после завёл мотор. Будучи одетым в толстовку, мороза он не чувствовал. Его согревал разъярённый демон. Кровь гнала горячая, казалось, его кожа дымилась. Пришлось спустить немного стёкла, чтобы за время поездки остыть. Это возымело эффект — к больнице он подъехал с менее распалённым существом внутри. Не сразу отправился в здание. Постоял у машины, пуская пар изо рта, а вместе с тем — никотин. Курил, рассматривая окна. Без пяти девять, а время посещения начиналось после десяти и длилось до часу. Его это не заботило. Он написал Маше и потребовал, чтобы она спустилась. Обычно Мич был с ней вежлив, зная, с какой искренней заботой она ухаживала за его матерью, но в данном случае он испытывал неестественную для себя потребность приказывать другим, контролировать их и принуждать подчиняться его воле. Зря все испытывали его терпение, зря проверяли на прочность. Сам того не подозревая, Мечислав оказался бомбой замедленного действия — и был готов рвануть в любую секунду. Но никто этого не знал. Возможно, будь он настойчивее с родителями Евы, они бы хотя бы отчасти напряглись, а так в их глазах он не представлял никакой угрозы. Вошёл в пустой холл и, сложив руки, стал бродить вдоль широких окон, которые намывала уборщица. Под внимательным наблюдением охранника он шагал тяжело, держался напряжённо. Железная дверь в другом конце зала отворилась. Парень метнул в неё пронизывающий взгляд — и попал в Машу. Она вышла к нему с тревогой в сердце. Подумала, что было бы правильнее отказать ему, зная, что он потребует, но, честно сказать, не хотела его расстраивать. В каком-то смысле девушка питала к нему симпатию, но ничуть не расстроилась от известия, что он был влюблён в другую. Маша даже успокоилась. Зная о его непростой жизни с матерью, она желала ему счастья. Увы, пока что он мало походил на счастливого человека. Девушка успела сделать шаг. Мич как-то быстро оказался напротив. В первый момент Маша испугалась. Он выглядел иначе. Так, словно был способен ей навредить. — Привет, — шепнула, стиснув в руках пропуск — и выдохнула, видя, что его лицо переменилось, как будто бы её голос упрочнил его связь с реальностью. — Во сколько родаки приезжают? — спросил прямо. — Мама приходит ближе к одиннадцати. Отец позже. Но сегодня выходной... Скорее всего, вместе придут. — Сглотнула. Мечислав с давлением всматривался в её глаза, зная, что она понимает, зачем он пришёл. — Пропусти меня, — приказал, но через секунду исправился: — Пожалуйста. Ей восемнадцать, а не десять. И она в сознании. — Маша прикрыла глаза, проведя ладонью по лбу. — Или просто скажи ей, что я пришёл. Даже если она не захочет меня видеть, просто... — Ему пришлось сделать паузу, чтобы продышаться и не сорваться. — Просто дай ей знать, что я здесь. Она понимала его чувства, но: — Её мама просила… — Подняла взгляд и замолчала, поджав губы. Под натиском своих чувств к нему, от человеческой жалости и, наконец, от страха, что он может натворить неприятностей в случае её отказа, девушка была вынуждена сдаться и, бросив взгляд на закрытое окошко регистрации, кивнула себе за спину, после чего направилась к двери. Островский последовал за ней. Он не переживал об обязательной стычке с родителями Евы, он не переживал, что Маше могут сделать выговор. Он переживал только о том, что его горячность может столкнуться с Романовской отстранённостью. В его голове слишком свеж был этот образ — холодной, отрешённой, замкнутой Евы. Но он был готов снова столкнуться с её пустотой, лишь бы просто увидеть её. Тут ему вспомнились слова Айдана. Лишь бы просто была. Осознавая своё преступление, Маша ступала тихо, в то время как Мечислав не пытался скрыть своего присутствия. Они поднялись на четвёртый этаж, она подвела его к двери в палату и, обронив ещё один вздох, отворила, первой заглянув внутрь, чтобы убедиться, что все встали, правда, по Еве никогда не было понятно, проснулась она или нет. Ворчливая соседка в засаленном розовом халате отняла от лица журнал и воскликнула: — Я ещё полчаса назад попросила измерить мне давление! — Будете так кричать, оно точно подскочит, — заметила Маша слегка несдержанно, потому что Мич ухватил её за локоть, заставляя вспыхнуть и обратить на него внимание. Он ждал у стены и высматривал разрешение в её глазах. Маша мягким движением руки пригласила его войти, а сама оправилась за аппаратом для измерения давления. Островский не обращал никакого внимания на недружелюбный взгляд соседки, которая осмотрела его и, признав симпатичным, возненавидела Еву ещё сильнее. Эта женщина, будучи в юности любимицей многих мужчин, томилась по былой красоте и желала увядания всем молодым особам. Еву, кстати, она считала уродиной, но завидовала тому вниманию, которым её окружали. Романова по-обычаю лежала спиной к двери, лицом — к окну. Мечислав не понимал, спит ли она, потому двигался бесшумно. Встал у изножья кровати с таким видом, словно ничего не испытывал, хотя внутри него клубилось множество чувств. А когда он увидел, что она не спит, у него болезненно заколотилось сердце. Одно мгновение — и его демон послушно притих, довольно заурчал, распространяя по телу приятную вибрацию. Мич ощущал неописуемое блаженство, при этом изнемогал от волнения. Ева его не замечала, в сущности, она всех игнорировала. Её не слишком-то ясный взор был направлен на тёмную улицу. Мечислав боялся напугать её и выступил чуть вперёд, чтобы заявить о своём присутствии, но девушка всё равно дёрнулась, вперив в него какой-то мутный взгляд. Мич замер. И она замерла. Смотрела на него как дикий, озлобленный зверёк. В том Островский ей не уступал. Тоже смотрел на неё, нащупывая пока что подвластное ему животное нутро, убаюкивая его, успокаивая. Всё нормально, вот она. Ева сощурилась, как если бы испытывала проблемы со зрением, но на самом деле проблемы у неё были с восприятием окружения. Когда же она поняла, кто перед ней, она неожиданно и чересчур неосторожно зашевелилась, приподнимаясь на руках. Лицо её изменилось, в глазах застыла паника. Мич понял, что ей больно. — Тихо. — Он выдернул себя из паралича и мигом оказался у кровати, схватив её за плечи в попытке удержать от движения, но Ева, словно не слыша его, села на колени и пыталась приподняться, вцепиться тонкими пальцами ему в кожу. — Осторожно. — Ему казалось, она сейчас надорвётся — и у неё поломаются кости. — Ева. — Сел на край. Она тут же поползла к нему, хватаясь за кофту. Он старался её остановить, но, видя, как она морщится от боли, слыша, как мычит, сдался и просто позволил ей довести дело до конца. Ева полезла к нему на колени, пришлось сесть в полборота, чтобы ей было удобнее. Он пытался смекнуть, чего она добивается, и дать ей это. Девушка издала тихий писк. Островский ругнулся и, удержав её за спину, второй рукой взял под коленки, усаживая боком к себе. Ева повернула голову, выдохнув в ключицы, руками обхватила спину, цепляясь пальцами за ткань, но ей как будто не хватало сил, оттого ладони соскальзывали. Вроде уселась, улеглась на грудь, но продолжала ёрзать, коленками натирая кожу под его плечом, а носом — шею. — Всё. — Мич старался удерживать. — Не шевелись. Замычала. — Я понимаю. — Неясно как, но от того, что она продолжала двигаться, его тело тоже пронизывали острые приступы боли. — Не шевелись. — Все его чувства обострились. Наконец, ему удалось подавить её подвижность. Обхватив спину и плечо, заодно ноги, он с силой сдавил тонкое тело. Ева была прижата к нему настолько тесно, что у неё получалось подёргивать только носками и пальцами. Подержал её так минуту, две, отгоняя сомнения насчёт своих действий. Это возымело эффект: девушка затихла, задышала глубоко, сложив ладони под подбородком. Глядела куда-то прямо, в пустоту. — Хоспади, — подала голос соседка. — Цирк. — Перелистывая, порвала страницу. Вернулась Маша и, двигаясь к пациентке с аппаратом, бросала одинокие взгляды на Островского. Парень немного ослабил давление и, не заметив возобновления неконтролируемой двигательной активности, смог, наконец-то, расслабиться и прочувствовать себя в моменте. Он наклонил голову, повернув её набок, и с нездоровой жадностью изучал бледное лицо Романовой. Её пальцы похлопывали по сухим губам, взгляд не менялся, смотрел мимо. В это самое мгновение внутри него наступил мир. Всё улеглось, пускай даже временно. Он был там, где должен. Она была там, где должна. Мечислав осторожно провёл пальцем ото лба к виску, убирая волосы с её лица. Говорят, из-за гормонов женщины часто видели новорождённых краше, чем они были на самом деле. Похожее испытывал Островский: Ева была ужасно истощённой, больной, из-за постоянной тошноты от неё дурно пахло, но он не мог налюбоваться ею. Отдалённо он оценивал её состояние как совсем плачевное, но, видимо, в голову ударили те самые гормоны — и парня нельзя было от неё оторвать. Как заворожённый он изучал её, чувствуя, как вся она, всё в ней, абсолютно всё с ней связанное — всё это вызывало в нём сильное чувство, которое Айдан обозвал бы любовью и которое парень по-прежнему плохо понимал. Сидели долго, неподвижно. Затёкшие ноги давно онемели, а ему было всё равно. В какой-то момент парень начал еле ощутимо раскачиваться, словно пытался убаюкать её, что в свою очередь всегда помогало ему успокоиться. Через какое-то время снова вошла Маша и дотронулась до его плеча. — Её родители внизу. Время — двадцать минут одиннадцатого. Мич даже не выдержал паузу ради приличия. Он сразу сказал: — Прости. Маша опять вздохнула. Она с самого начала понимала, что он не уйдёт по её указке, так что встретила упрямство без обиды и просто продолжила заниматься своими делами. За тот короткий миг, что он сменил направление своего внимания, Ева сумела чуть запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. Мич вернулся к ней и приподнял брови, невольно улыбнувшись. — Ты кушаешь? — провёл костяшками по виску и нахмурился, заметив за ней всё ту же странность — ту самую туманность взгляда, словно она находилась на грани со сном. — Ей дают седативные? — Оглянулся на Машу. — Да. — Девушка подогрела завтрак и принесла его обратно. — Она начала проявлять агрессию и уходить. — Уходить? — Запирается в уборной. Мич посмотрел на поднос с едой. — Она ест? — Её постоянно тошнит. — Маша намекнула на то, что, несмотря на успешные попытки накормить её, это не имело значения, потому что организм продолжал отвергать пищу. Мечислав хотел было разозлиться на медсестру, но его остановила дружеская привязанность к ней, а ещё — тычок в щёку. Он опустил лицо. Ева глядела чуть ниже его глаз, снова ткнув пальцем в кожу. Островский не изменил своему напряжению. — Сколько она весит? — спросил, не отводя взгляда. — При поступлении была ближе к сорока трём. Вчера — сорок один. Эта информация придала ему ясности. Он больше не смотрел на неё со слепым обожанием. Он в ужасе наблюдал живого скелета. Не успел ничего сказать в ответ. Дверь отворилась — и на пороге встряла Елизавета. За ней остановился Дмитрий. Оба воззрились на Мича, который еле удержался от того, чтобы оскалиться. Лицо матери исказилось от гнева. Отец остался таким же пустым и невозмутимым. — Где дежурный?! — разразилась яростью Елизавета, бросив сумку, в которой что-то зазвенело. От этого грохота Ева вздрогнула. Мать затопала по коридору в кабинет врача. Отец секунду безразлично смотрел ей вслед, затем таким же равнодушным ошпарил затылок Мечислава, который вернулся вниманием к Еве, продолжив её укачивать, потому что такой короткий и не то, чтобы пугающий звук, смог вывести её из шаткого равновесия. Развернулся скандал. Островский был убеждён, что ни за что не уйдёт, что ему наплевать на родительское недовольство, но он видел, как Ева реагирует на крики, и заставил себя сжать зубы, замолчать только потому, что ей было страшно, хотя она продолжала тупо смотреть в окно. Маша взглядом поддержала его намерение сдаться. Но перед тем, как уйти, парень обошёл кровать и сел напротив Романовой, положив ладонь на плечо. Девушка сместила взгляд с окна на его лицо. — Я завтра приду, ладно? — Коснулся щеки и слегка опешил от того, сколько злобы рассмотрел в её глазах. — Я не вру. — Она не верила? Нет, просто всё внутри неё изменилось. Равнодушие и холодность были вытеснены злостью. Мич уехал с более тяжёлым сердцем. Он не погнал сразу домой. Время близилось к часу. Примерно до трёх он катался по городу, блуждая в своих мыслях. В телефоне висело несколько непрочитанных уведомлений. Боря вызванивал его настырнее других. Столько чувств ютилось в его теле. Физическая оболочка оказалась невместительной для такой безумной бури. Гоняя с опущенными окнами, он заглатывал холодный воздух. Под конец «прогулки» его горло раздирал сильный кашель. Когда Мич вошёл в квартиру, Тёма выскочил к нему, не скрывая недовольства: — Ты, блин! — замолчал, грозно взмахнув над ним деревянной ложкой, и с шумным выдохом опустил руки. Мечислав сбросил кроссовки и выпрямился, посмотрев в глаза. Выражение у него на лице застыло столь непонятное, что Тёма в недоумении хлопал ресницами. — Ч-что? — Он испугался. А как иначе, когда звонивший ему Боря, сначала покрыл его матом, потом накрутил тем, что Мич мог поехать на Ясенку. Островский-младший выдохнул и, обессилев, направился на кухню. Артём последовал за ним. Парень развалился на диване, вскинув взгляд к потолку. Дядя оставил ложку и сел на стул напротив. Стал ждать, когда племянник прервёт своё гнетущее молчание. Мечислав сделал несколько дыхательных циклов и вернул голову в нормальное положение, затем подался вперёд, облокотившись на стол. Разминал пальцы. — Ну… — заговорил странным голосом. — Она хуёво выглядит. Артём закивал. — Понятно. Собирая себя по крупицам, Мич вкратце рассказал, как прошла его вылазка. Тёма слушал с уместным напряжением и не удержался от удивления, когда речь зашла про вспыльчивость Евы: — Агрессия? С трудом представляю. — А я — нет. — Мич снова лёг на спинку. — Она тот ещё тихий омут. Замолчал, глядя под стол. Тёма долго смотрел на него, оценивая его состояние, и всё-таки попытал удачу: — Тебе положить поесть? — Он ведь голодный уехал. Аппетита, ясное дело, не было, но Островский знал, что должен всячески себя поддерживать, чтобы хранить здравомыслие. Первым делом он принял душ, затем поел и постарался заняться учёбой, но сел за конспект не в комнате, а с Тёмой на кухне. Рядом с работающим дядей было легче сфокусироваться. Так они просидели до вечера. В какой-то момент Тёма проверил время и встал с дивана, разминая кости. — А ужина-то нет. — Обошёл стол, включил основной свет, от которого Мич поморщился, отодрав взгляд от ноутбука. — Я выкладывал курицу. Может, запечём с картохой? — Мужчина хотел выйти в коридор, где в коробке лежал упомянутый овощ, но его остановила вибрация. Обернулся и посмотрел на свой телефон. Нет. Тот молчал. Это звонил мобильник племянника. Мечислав разослал сообщения всем тем, кто его потерял, и надеялся, что никто не станет трогать его до завтра, но, видимо, Боря не смог терпеть. Парень поднял телефон, взглянув на экран, и на миг замер. Бледнея. — Что? — непроизвольно Тёма сказал это сквозь зубы. Дайте хоть сутки провести спокойно! Мечислав прижал телефон к уху, с ноющей болью в спине поднявшись с дивана. — Что случилось? — Обычно так начинался разговор о его матери. Артём понял, что звонили из больницы, а если конкретнее, то Маша. «Прости, что так поздно. Просто хотела предупредить, что она выписалась. Мы пытались уговорить её задержаться в больнице, но она никого не послушала». Парень удержал первую вспышку ярости, вскинув взгляд к потолку, после чего произнёс сдержанно: — Вы же даёте ей седативные. «После обеда действие прекращается. Мы не успели дать ночную дозу». — Маш, она же не в себе. «Да, но...» — Что «но»? — спросил с давлением. — Мич, — Тёма одёрнул его. Маша не обиделась: «Мы пытались её переубедить, но она стояла на своём, причём она вела себя спокойно. Если бы она начала истерить или бросаться на всех, проявляла признаки психической нестабильности, мы были бы вправе ей отказать». — Гордей куда, блядь, смотрит? «Сегодня не его смена». Мечислав потёр лицо, выдавив: — Прости. «Ничего. Родители её забрали». — Спасибо, что сказала. «Пока». Он отключился, не прощаясь, и рухнул обратно на диван, согнувшись, поникнув головой. Облокотившись на колени, повёл руками ото лба по вискам, от висков к шее и стиснул затылок, вперив взгляд в пол. — Ну… — прошептал хрипло. — Значит, она дома. У Тёмы отлегло. Он подумал, что произошло какое-то несчастье. — И чё ты вспылил? Уперев стеклянный взгляд в пол, Мич ответил без запинки: — Она убьёт себя. Мужчина дёрнул бровями, а затем нахмурился, пытаясь воззвать к его разуму: — Она под присмотром семьи. Измученное лицо парня исказилось нервной улыбкой. — Сука, вот именно. — Выпрямился, расправив плечи, а ладонями надавил на затылок. — Блядь, я устал. — Зажмурился и замычал в потолок, пробыв в таком положении дольше десяти секунд, после чего упал спиной на диван и застучал затылком о стену. — Перестань! — Тёма вернулся к столу и шлёпнул парня по коленке, полагая, что он уже совсем перестаёт нормально оценивать реальное положение дел. — Может переговоришь с родителями? Договоришься приезжать к ней. Мич распахнул глаза и упёр в дядю резкий взгляд, с трудом цедя каждое слово: — Тёма. Я хочу, чтобы она была здесь. — Его голос звучал хрипло, вид сообщал о вновь бурлящем бешенстве. — Я хочу видеть её. Знать, что она спит, что она ест, что она принимает таблетки, что она, блядь, не пытается вскрыться. — И, словно не помня себя, он выпалил то, что изо всех сил старался контролировать и утаивать от других: — Она должна быть здесь! Артём, если честно, был готов звонить Боре и просить его приехать... Он чувствовал беспомощность перед этим лишённым ясности животным. Но лицо у Мечислава вдруг расслабилось и сам он обмяк, снова откинувшись на спинку. Приходя в себя, он продолжал смотреть на Тёму, но уже как-то встревоженно, и шёпотом, еле слышно спросил: — Я больной, да? Островский-старший громко выдохнул, не прерывая их зрительный контакт, и в первый момент не удержался: — В тандеме с ней — может быть. — И, немного подумав, продолжил: — Но с другой стороны — это адекватная реакция. Тебе хочется её оберегать. Будь на месте Евы нормальный человек, я бы посчитал, что ты ебанутый контролёр, но в данном случае... думаю, любой из нас вёл бы себя так же. — Смотрел теперь на него со всей серьёзностью: — Мич. Я понимаю твои чувства, но, пожалуйста, не теряй связь с реальностью и не перекладывай на себя всю ответственность. Мечислав выглядел растерянным: — Но я хочу о ней позаботиться. Артём как открыл рот, так и закрыл его, с сочувствием изучая племянника, парализованного своими тревогами. Несмотря на то, что он был способен объяснить себе чужое поведение, он всё равно в большей степени воспринимал его как нечто больное и, к сожалению, ему пришлось признать: нельзя пытаться отодрать Еву от Мечислава, огородить парня от неё, она уже внутри него и, скорее всего, он внутри неё. Даже если они испытывали искренние чувства друг к другу, они, будучи изначально поломанными, попали в зависимость. Тёма так радовался, что Мич выбрал расстояние, и, если бы не произошедшее, скорее всего, всё обернулось бы благоприятным образом для обоих. Но теперь всё спуталось, теперь всё вывернуто наизнанку. Внешне Островский при всех держал себя спокойно, но в глубине души что-то в нём надломилось. Его мания контроля была необузданной. Он выглядел и вёл себя совсем как в детстве, когда Тёма пытался отгородить его от матери. Грозовые облака нависли не только над домом Островских. Гнетущая атмосфера захватила каждый уголок квартиры, в которую молча вошли Романовы в лице матери, отца, Лёши и Евы. Первые трое — измотанные, морально помятые и подавленные. Последняя — притихшая, непонятная, скрытная. Не проявляя ни единой эмоции, она довела всех до состояния душевной немощности. Даже Дмитрий, который не слыл чувственным человеком, испытывал на себе мощное воздействие со стороны дочери — и его потребность в том, чтобы заглушить странные муки, усилилась в несколько раз. Похожее ощущал Лёша. Они оба, не мешкая, отправились на кухню, где в холодильнике вот уже несколько дней всегда имелось пиво. Материнские вялые упрёки не возымели эффекта. Мужчины продолжали безбожно пить. Сама Елизавета, что интересно, не нашла успокоения в религии и молитвах. Она всё больше смотрела ведуний на ютубе, слушала рассказы о рунах. Она начала отдавать деньги колдунам и магам, обещавшим ей снять родовое проклятье с семьи. Она была уверена, что на них навели порчу, и готовилась завтра же сначала пригласить местную знахарку, а лишь затем — священника. Она уже обошла все комнаты с молитвами и заговорами, а в комнате Евы маслом над дверью нарисовала крест. Гнездо Романовых начало гнить и кровоточить, а сквозной ветер не свистел, он нашёптывал невнятные фразы, похожие на те, которые проговаривала мать, пока заговаривала воду или подкладывала свои отрезанные локоны под матрас каждого жильца. Всё это произошло не по вине дочери, нет. Просто она стала той каплей, пустившей волны по поверхности глубокой лужи. Всё и все здесь давно балансировали на краю пропасти. И в этот омут нырнула Ева. Только переступила порог — и внутрь неё проник дух уныния, тоски, апатии. Она вся обомлела от ужаса, телом ощущая, как невидимые паразиты забрались под кожу, поглощая её мясо. В нос ударил запах гнили — её охватила паранойя, будто она разлагалась. Кожа чесалась от язв. Возникло стойкое предчувствие какой-то беды. Она вошла в комнату, ожидая, что здесь её настигнет временный покой, но от вида этого места у неё заструился холодный пот по спине. Потянула к себе дверь, но мама воспротивилась, отняв её в обратную сторону. — Нет, — строго произнесла женщина. Никто из семьи не доверял Еве. Боялись, она что-нибудь с собой сделает. Но девушка просто дождалась, когда мать уйдёт переодеться, и закрылась, снова окинув взглядом безрадостное помещение. Мигом ей сделалось дурно. Всё, что она долгие годы копила в этих стенах, навалилось на неё тяжёлым грузом. Еле волоча ноги, она добралась до кровати и медленно опустилась на её край. Какое-то время сидела неподвижно под натиском неперевариваемых ощущений, а затем, вне осознанности, полезла ладонью в наволочку. Нащупала свёрток платка. Вынула. Уложила на коленках. Раскрыла. Лезвие. Её посетил покой. На душе стало так хорошо. Она испытала искреннее счастье, нездоровый восторг и возбуждение, а когда поняла, что теперь в её распоряжении были ещё и таблетки, вовсе упорхнула ввысь, теряясь в тучных облаках. Какая радость — иметь выход. Вскрыть вены? Или принять разом упаковку таблеток? В рассудке что-то кольнуло, её голова чуть дёрнулась. Распахнутый взгляд перетёк с пола на стол, где лежал забытый в то роковое утро телефон. Сутулая, больная, гниющая, девушка большими немигающими глазами смотрела в одну точку. Её радость и восторг обнажили клыки. То, что совсем недавно Ева считала неправильным поступком по отношению к другому человеку, сейчас её потерянная личность восприняла попыткой глотнуть кислорода. Её сознание подало сигнал, как если бы она находилась при смерти — и организм включил режим выживания. В данный момент, его не волновала «правильность», не волновали выученные установки — и этим подобием эгоизма он напитал хозяйку. Ева вздрогнула, придя в движение. В комнате тускло горела настольная лампа. За окном гудел ветер. Тишину нарушали тихие хлопки — это Мич подбрасывал и ловил мячик-антистресс. Данное действие носило ритуальный характер. Оно помогало переключиться с мыслей на тело, сконцентрироваться на чём-то извне. Каждый раз, когда парень углублялся в себя, мячик летел мимо его руки, ударяясь о лицо — и он возвращался в явь. Тогда начинал сначала. Мич возвращался в то состояние, в котором он обнаружил себя утром. Телефон рядом с подушкой издал вибрацию, сорвав с губ Островского сердитый вздох. Значит, Тёма-таки натравил на него Борю. Хорош товарищ. Мечислав подобрал мобильник только потому, что хотел отключить его, но, прочитав имя контакта, резко сел — в голову ударила боль, но он её проигнорировал, смутно разбираясь, не чудится ли ему. Не было возможности думать — Мечислав ответил на звонок и, еле контролируя голос, заговорил непринуждённо, сминая свободной ладонью затылок: — Привет. Ты уже дома? Ответом ему было молчание. Он вслушивался в него с таким вниманием, словно намеревался уловить признаки жизни по ту сторону. Хоть что-нибудь. Дыхание? Иные шумы? Чем дольше длилась тишина, тем более серьёзное мучение охватывало парня. Он согнулся, уронив лицо в ладонь, и с давлением натирал его, сжимая веки. — Не пугай меня, — взмолился самым жалким образом и прижал пальцы ко лбу, с измученным видом попросив: — Ева, пожалуйста, не убивай себя. Телефон дрогнул в руке. Выдержка её оборвалась. Клонясь головой вниз, девушка крепко сдавила влажные веки и, стиснув зубы, громко задышала носом. Всхлип нарушил тишину. Лицо сморщилось от подступающих эмоций. Такой сильный спазм образовался в груди — Ева прижала к ней свободную ладонь, издав болезненное мычание. — Тебе плохо, я понимаю, но... пожалуйста, я очень прошу. — Мечислав не оставлял попыток вразумить её. — Давай я приеду? Похуй на родаков, я посижу с тобой. Давай? Ты же дома? — И, более не выдерживая её молчания, сорвался: — Не молчи! — Я хочу к тебе! — Ева тоже сорвалась и заплакала, задыхаясь, давясь, еле владея голосом. — Я хочу к тебе! Это была не просьба. Это было требование, в ответ на которое, если судить по шуму, парень тут же подорвался. — Хорошо, — принуждал себя говорить мягко, хотя с тем уровнем стресса, что раскачивал его рассудок, казаться спокойным — дело больших усилий. — Без проблем, щас приеду и заберу тебя. Не отключайся ток, ладно? Я щас приеду. Ева больше не контролировала себя: сдавленное рыдание натирало ей горло, из-за обильных слёз она лишилась зрения, голову разрывала болезненная пульсация. Она практически не слышала Островского. Он всё старался вести с ней разговор. — Ты не ужинала? — Его голос прозвучал эхом, а потом послышался писк двери — он вышел из подъезда. — Тёма запекает курицу. Салат хочешь? — Хочу к тебе. — Сжимая ладонью шею, она лбом легла на колени. Мич с трудом переносил её срыв и кое-как поддерживал отстранённую тему: — Это я понял. Но салат ты будешь? — Я умираю. — Романова не пыталась зазря играть на нервах. Ей действительно казалось, словно она разлагается, а сердце её вот-вот разорвётся на куски. — Н-нет. — Островский запнулся. — Живее всех живых. — Он искренне верил своему убеждению, ведь после всего, что с ней случилось, она сама выходила на связь и просила помощи — невиданно! — Ты не понимаешь… — Если я останусь здесь, я точно погибну. — Мне очень жаль. — Ты кончай с этим говном, — уже строго потребовал парень. — Я еду. Всю дорогу он разговаривал с ней ни о чём, понимая, что она его не слушает, но темы пытался затрагивать приятные, например, раскрыл планы Тёмы на Новый год, поделился успехами ребятни в кружке, а ещё после спектакля, который состоится в конце декабря, может, они вместе успеют потусить на дискаче в колледже Бори и Тима. Было бы здорово, правда? Ободрав горло, Ева хрипло дышала, но более не плакала, отчего у Мича немного прояснилось сознание — появилась возможность подумать, как бы подступиться к её родителям. Очень хотелось бы избежать конфликта, но парень подозревал, что тот неминуем, поэтому, припарковав машину, он обронил вздох и попросил: — Ты выйди меня встречать, ладно? На том конце раздалось тихое шуршание. Мич мог только предположить, что Ева кивнула в ответ. Он сбросил звонок, посидел недолго за рулём, разглядывая окна четвёртого этажа, и пообещал себе до последнего быть сдержанным. Поднимался намеренно неспешно, чтобы выиграть для себя чуть больше времени, а когда остановился напротив двери, подышал полной грудью, вперив взгляд в потолок. Нажал на звонок. Отступил, потерев костяшками под носом, и невольно ссутулился, когда дверь отворилась, но не осторожно, как прежде, а резко, со скрипом. На пороге встала Елизавета. И по выражению её лица Островский понял — конфликта не избежать. Прежде чем он успел вежливо объясниться, женщина с багровым от гнева лицом и раздувающимися ноздрями вскричала, поразившись нахальству этой скотины: — Что ты тут делаешь?! — Вопрос эхом разнёсся по подъезду, призвав соседок мигом присосаться к глазкам. Мечислав оценил её внешний вид и осмелился предположить, что агрессивное поведение матери напрямую связано с состоянием Евы. То породило в нём сочувствие, и он старался быть покорным перед материнской яростью: — Простите, я... — Дима! Лёша! — женщина крикнула в коридор, заслоняя собою вход. Ситуация накалялась сходу. Чего парень не мог понять, так это чересчур открытой вспыльчивости. Неужели до них не дошло, что при Еве лучше не закатывать громких сцен? Они могли бы спокойно переговорить... — Ева мне позвонила и... — Он выдержал паузу, когда на пороге появились остальные члены семьи, видок у которых был не самый трезвый. — Она попросила её забрать. — Ага, щас! — Елизавета не верила ушам. — Доверить тебе свою дочь? — Как ему вообще в голову могло прийти — приехать сюда и требовать такие вещи?! Островский чувствовал, как пальцы холодели, в то время как от груди по телу распространялся нездоровый жар. Демон пробуждался. Мич глубоко и размеренно дышал, дабы его усмирить, но на бессознательном уровне осознавал, что успокоится только в том случае, если Ева перейдёт под его контроль. — Позовите её, пожалуйста, — попытал счастье, полагая, что все они понимали — им не удержать Еву взаперти, у них нет права ограничивать её свободу. Увы, Мечислав не до конца осознавал, с кем имел дело: для представителей этой семьи было нормой обходиться дочерью как предметом собственности. Как и в случае с Полиной, она была частью обихода, частью жизни других людей. Столько лет вырабатывалось и закреплялось это потребительское отношение, которое усиливалось мнением, будто Ева — слабый, наивный, ничего не смыслящий ребёнок. Её надо оберегать от мира и от самой себя. В каком-то плане Елизавета действовала из лучших побуждений, искренне веря в правоту своей позиции. — Мам, иди. — Пьяный Лёша отвёл её назад. — Мы разберёмся. — Сам вышел за порог, не раздумывая толкнув Мича в грудь. Не моргнув, парень отступил, расслышав, как за их спинами Елизавета произнесла: «Иди в комнату». Она говорила Еве? Мечислав шагнул обратно, вытянув шею, чтобы заглянуть вглубь коридора, и тут же метнул взгляд в Лёшу, перехватив его сжатую в кулак ладонь, а в следующее мгновение сам ударил его в челюсть. Сделал это легко, необдуманно. Он не хотел поддаваться на провокации и теперь, опомнившись, в напряжении наблюдал за тем, как брат Евы, прильнув к стене, щупал ушибленное лицо. Будь он трезвым, наверное, смог бы ответить как следует, но пока он страдал от потемнения в глазах и головокружения. Островский, переводя дыхание, вперил взгляд в Дмитрия, готовясь отражать атаку более сильного противника, но с недоумением обнаружил, что мужчина продолжал безучастно стоять на месте, опираясь плечом на дверной косяк, и, сложив руки, вовсе смотрел в другую сторону. Мич последовал за его вниманием и обнаружил следующую картину: Елизавета чистосердечно сокрушалась, склонившись над Евой, а та, лёжа на полу, еле приподнялась на локтях, подсобрав ноги. — Боже. Ушиблась? — Мать взволнованно трепетала, пытаясь ухватить её за руки, чтобы поднять. — Прости, я... — Она не намеревалась её толкать, просто не рассчитала силу. — Давай вернёмся в комнату. — Вздрогнув, женщина непроизвольно отшатнулась, никак не ожидая, что рядом возникнет Мечислав. — Дима! Выведи его! Нетрезвый Дмитрий с отстранённым лицом и холодным взглядом наблюдал за Островским, который наклонился к Еве, подхватив её под плечи, и аккуратно поднял на ноги. Елизавета беспомощно зыркала то на него, то на мужа, к слову, с тем же недоумением на пороге застрял Лёша, поражаясь бездействию главы семьи. Ева не смотрела на Мича. Её внимание было направлено исключительно на лестничную клетку, а голова занята одной единственной мыслью — бежать. Повисшая пауза подбодрила Мечислава. Он снова попытался расположить всех к мирным переговорам: — Вы могли бы помочь мне собрать её... — Заткнись! — Женщина была готова рвать на себе волосы. Она не могла поверить, что весь этот кошмар действительно творился в её жизни. Хотелось по привычке спрятаться, забыть обо всём, но усилием воли она оставалась в моменте, готовясь до конца сражаться за правое дело. — Ев, ты понимаешь, из-за чего произошёл весь этот ужас? — Уперев руки в бока, она практически вплотную подошла к дочери, добиваясь её внимания, но девушка как умалишённая продолжала смотреть перед собой. — Ты понимаешь, по какой причине? Мы с Лёшей тебя предупреждали, но ты не послушала! И теперь ты, не взирая на последствия своих же действий и выборов, опять принимаешь неверное решение! Ева, я тебе больше не позволю подвергать себя опасности! — Перехватила её за тонкие запястья и потянула на себя. Мич отпустил девушку, боясь, что они её просто разорвут на куски, если начнут тянуть в разные стороны. Стиснув зубы, Лёша двинулся по направлению к нежеланному гостю, но был пойман за шкирку отцом, на которого вылупился огромными красными глазищами. Наблюдая за тем, как женщина сдавливает Еву в руках, Мечислав вернул себе самообладание и продолжил ранее начатую мысль: — Она вряд ли сама соберёт вещи. Вы могли бы мне помочь. — Ты оглох?! — взвизгнула в бешенстве. Нет, ну это уже ни в какие ворота! — Или просто ненормальный?! Застывшее лицо Евы исказилось от боли, но больше душевной, нежели физической. — Она явно не в себе! И моя обязанность, как родителя, взять на себя ответственность и помочь ей. Уходи, иначе вызову полицию! Только Островский хотел попросить её не орать, а то Еве явно было плохо (Елизавета, опомнившись, тут же понизила бы голос), как вдруг девушка сама разразилась хриплым криком, больно легко вырвавшись из материнских объятий: — Отстань! Отстаньте от меня! — Не помня себя, она в панике рванула на выход. Своей неожиданной вспышкой она ввела всех в ступор: откуда у этого истощённого создания вообще взялись силы для сопротивления? Им было неведомо, что Ева пользовалась последним ресурсом, оставленным в затворках организма как раз для таких целей — для последнего рывка. Она была одержима жаждой свободы. Лёша опомнился и поймал сестру, отчего с её губ снова сорвался жалкий крик, а тот, в свою очередь, активизировал бессознательное Островского. Среагировав, он бросился к ним и вновь нанёс удар в челюсть. Наверное, это было излишним, но парень, движимый животным порывом, не мог собою владеть. Он выхватил Еву, отошёл с ней к комоду и стал смотреть на всех исподлобья, пока девушка, не оставляя попыток, изворачивалась, мычала, тянула руки к двери. Бежать! Подальше отсюда! — Посмотри! Она не в себе! — взвыла от бессилия Елизавета, уже с мольбой обращаясь к этому уличному подонку. — Её надо обратно в больницу! — Схватила мужа за локоть. — Дима! Звони в больницу! И в полицию! Островский вынырнул на поверхность глубокого озера и осознанно посмотрел на девушку, которая продолжала жалкие попытки вырваться. Ей нельзя перенапрягаться. — Успокойся, — попросил, чувствуя, как она слабнет в его руках. — Ева. Но она думала только о свободе. — Дима! — Женщина была готова отвесить мужу сильную пощёчину, дабы привести его в чувства. — Чёртов пьяница! Мужчина не изменился в лице и, взмахнув взглядом поверх головы жены, произнёс равнодушно: — Пусть идёт. От недоумения замерли все: Мечислав, который до последнего ждал вспышки со стороны родителя, Лёша, готовящийся снова атаковать, раскрывшая рот Елизавета и Ева. Широко распахнув глаза, девушка взглянула на отца с никому непонятными чувствами. — Ч... Что? — Елизавета почти утратила дар речи. — Ты рехнулся?! — Мужчина обошёл её, более не видя необходимости находиться в кругу этих людей. — Дима! — Родительница в панике заметалась, приказав сыну: — Не дай им уйти! Дима! — Бросилась за мужем и, не добиваясь его поддержки, выпалила то, что скопилось у неё за долгие годы: — Тебе совсем насрать, да?! Да! Тебе всегда было насрать на неё! — плевалась ему в спину. — Ты её не замечаешь! Не говоришь с ней! Только осуждаешь! Придираешься! Поэтому бросаешь! Потому что тебе всегда было плевать на неё! Невзирая на своё состояние, Лёша вдруг смутился, почувствовав себя крайне неуютно. Собственно, Мечислав испытал нечто похожее и мог бы оспорить слова Елизаветы, потому что то, как вёл себя Дмитрий во время их встречи возле больницы, наталкивало на иное предположение. В его хватке Ева стояла неподвижно, отстранённо смотрела на удаляющуюся грузную фигуру отца, который, не реагируя на слова матери, завернул в гостиную и закрыл дверь. Девушка хрипло втянула воздух, отчего у неё приподнялись плечи. Повисло молчание. Каждый испытывал растерянность и не знал, как себя вести. Это мгновение тишины окончательно вразумило Островского, и он усадил Еву на деревянную тумбу для обуви. Как в дурмане Елизавета повернулась к ним с выражением сильной досады, от которой у неё с перебоями колотилось сердце. — Но... Но ей надо в больницу. — Гнев более не украшал её лицо. Румянец пропал, кожа побелела. Прибитая к полу, она в растерянности посмотрела на сына. Не менее поражённый Лёша уже не понимал, что от него требуется, и тупо протянул руку к плечу Мича, чтобы, наверное, дёрнуть его и всё-таки попытаться вытолкать из квартиры, но, ощутив вялое прикосновение, парень развернулся, с жаром выдохнув ему в лицо. — Серьёзно, чувак, я тя урою, — прошептал с хрипотцой, а затем опомнился и повернулся обратно к Еве, возле ног которой опустилась мать. — Ев. Надо в больницу. Если ты уйдёшь, тебе может стать хуже, — умоляла, сминая в руках её холодные ладони и стараясь заполучить ответный взгляд. — Я очень боюсь за тебя. Но Романова, не поднимая головы, смотрела исключительно в сторону порога, несмотря на то, что теперь в её мыслях безумствовала не только идея побега. Её сознание смаковало произошедшее, слова матери продолжали эхом звучать в голове, а перед глазами стоял полный безразличия образ отца. Вновь повисло молчание, сопровождаемое гудением лампы в лестнице. Мич понял, что выигрывает. Это придало ему уверенности: — Будет... — Откашлялся. — Я буду благодарен, если поможете собрать вещи. К моменту, когда он повторил просьбу, Елизавета в тревоге бродила по прихожей, без конца натирая худые плечи и поглядывая на профиль дочери. Лёша не поверил глазам, когда понял, что она сдаёт позиции: — Ты отпустишь её? Мама выглядел слишком раздавленной. Она не знала, как ей быть, как достучаться до недоступной Евы, как обезопасить её от сурового внешнего мира, как оставить под своей опекой. От бессилия у неё выступили слёзы, и она всхлипнула, подступившись к дочери: — Ева. Та не повела взглядом. Не отреагировала. — Боже. — Женщина накрыла лицо ладонями и простояла так дольше минуты, в надежде, что этот никчёмный упырь сжалиться над ней и сам уйдёт, но Мечислав был одержим таким же желанием взять девушку под опеку, оттого его жалость проявилась исключительно в виде молчания и отказа от давления. Он мог понять чувства Елизаветы и думал, как бы убедить её, что с Евой всё будет в порядке. Но вряд ли его обещания успокоят её сердце. Громко выдохнув, женщина приняла тяжёлое решение и, взвинченная, направилась в комнату дочери, отчего Лёша закатил глаза, хотя не в его праве выражать раздражение, потому что сам он держался в сторонке, осознавая, что никоим образом не повлияет на Еву. Обычно он применял силу, но, к несчастью, сестра обзавелась на редкость упрямой псиной. Лёша помнил их первую встречу с Мичем. Тогда он посчитал его мягкотелым слюнтяем. Островский засуетился внутри и невесомо прикоснулся к плечу Романовой. — Щас приду. — Пошёл за нервной женщиной, застав её замершей напротив раскрытого шкафа. Стоило парню явиться, она вышла из оцепенения и метнула в него грозный взгляд. — Завтра её вернёшь, — процедила тихо. — Она — не вещь, чтобы я возвращал её, — не сдержал недовольства, но затем взял себя в руки и проявил вежливость: — Можно она побудет неделю? Мать пыхтела, пока осматривала полки, вырывая одежду. — С ней ничего не случится. — Несмотря ни на что, Мич пытался расположить её к себе. — Мы присмотрим за ней. — Ей нужно нормально питаться! — Разъярённая женщина вновь прибегла к крику, но воздух встрял в её горле, когда в ответ парень как-то наивно произнёс: — Я очень хорошо готовлю. Елизавета изогнула брови, долгие секунды всматриваясь в его лицо. Понять её эмоции у Мича не вышло, и, когда она отвернулась, он невольно выдохнул. — Я прослежу, чтобы ела, спала, принимала лекарства. Если сляжет, я буду контролировать, чтобы хотя бы ненадолго вставала. — Ты так жаждешь взять ответственность?! — спросила с издёвкой, полагая, что этот идиот не имеет понятия, с чем связывается. А она знала! Знала, как тяжело с Евой! Боже, она уже ждала тот день, когда этот сопляк безропотно привезёт девушку обратно! Мечислав пожал плечами. — Мне не впервой. Зря он старался. Ничем ему не переубедить Елизавету. — Если ей станет хуже, вызывай скорую, а не играй в спасателя. — Она более не обращала на него внимания и собирала вещи исходя из своего указания — привести завтра. Мич вернулся в прихожую и, сложив руки, встал рядом с Евой, напротив Лёши, который исподлобья глядел на него всё то время, пока они ожидали возвращения матери. Когда та объявилась, брат Евы оттолкнулся от стены и, проходя мимо, гавкнул с осуждением: — Идиотизм! — Пошёл в ванную. Ему требовалось уединение и холодный душ. Его недовольство не затронуло Елизавету. Будучи погружённой в нестерпимые страдания, она в тумане добрела до прихожей, протянув Мичу рюкзак. — Таблетки. Одну за час до сна, — еле шевелила языком, неотрывно глядя в макушку дочери. — Завтра вернёшься? Ева игралась с ниткой, выбившейся из кофты. Лишаясь последних капель выдержки, женщина через силу сдерживала рыдания, наблюдая, как Мечислав помогает девушке обуться, надеть куртку, после чего выводит за порог, полагая, что прощаться будет лишним. Но Елизавета сама остановила его. — Ос-ставь номер. — От злобы у неё загорелись уши. Она не могла примириться с мыслями о том, что проиграла. Островский со спокойным видом вбил свой номер в её телефон. Женщина грубо забрала его обратно, но при этом говорила подавлено: — Отчитывайся. — Окей. — Таблетки. — Ага. — Мич заметил, что она сейчас заплачет, и поторопился пойти вниз, увлекая за собой Еву. Не хотелось лицемерить и делать вид, словно его волновали чужие слёзы. Его волновало совершенно другое. Женщина долго простояла на месте, вслушиваясь в их отдаляющиеся шаги, и, даже когда запищал домофон, не шевельнулась, погрязнув в унылых размышлениях. Ей тоже не следовало бы кривить душой и лгать, будто бы её волнение связано исключительно с состоянием Евы. Отчасти она предполагала, что не сможет расположить к себе дочь, но ей было бы просто спокойнее от того, что она рядом. Как и всегда. Что в этом доме она имела кого-то, с кем могла поделиться невзгодами, с кем могла бы сходить прогуляться, вести хозяйство. С Евой она избегала своего одиночества. И очень рассчитывала, что на дочь верным образом подействует пережитый ужас. Что она усмирит свой бунтарский гнев, что пожалеет о грубости в отношении матери, что будет благодарна за заботу — всё вернётся на круги своя, она образумится. Они снова будут жить душа в душу, будут поддержкой друг для друга. В нездоровых мечтах Елизавета жаждала единения с дочерью и даже полагалась на её отстранённый и замкнутый характер, за который любила её журить, пугая, что так она никогда не выйдет замуж. А ведь на самом деле, в глубине души, она радовалась. Дочь всегда будет рядом. И как же тяжело было столкнуться с реальностью, в которой Ева повела себя совершенно иным образом, но куда более сильное страдание приносила одно осознание — Ева была кому-то нужна. Кто-то, кроме матери, нуждался в ней. Осознавала ли Елизавета свои глубинные чувства, так похожие на эгоизм Полины? Выйдя из подъезда, Мечислав вдруг застыл, выдохнув густой пар изо рта. Он глядел в вечернее небо, налаживая связь с собой и пытаясь нащупать действительность, а вместе с тем здравомыслие, которое быстро вернулось к нему, когда он крепче сжал ладонь Евы. Всё же Сергеев отступил, и Островский с трепетом взглянул на девушку рядом, заметив, что она тоже смотрит в небо и, кажется, оно её завораживает. Её бледное лицо было расслабленно, в глазах читалась естественная отстранённость. Мечислав молча отдался созерцанию этой замершей фигуры — и не испытал никакого дискомфорта. Внутри него возник долгожданный покой. Бесовской жар сменился расслабляющим теплом, морщинки разгладились. Парень не мог оторвать от неё взгляда. — Сегодня приятная погода, — прервал молчание. Усталая Ева моргнула, еле зашевелив губами: — Да. Красиво. — И сместила на него карамельные глаза. Как и прежде, Мечислав рассмотрел в них маленькую вселенную и бездумно нырнул в неё, прошептав напоследок: — Поехали домой. Тёму, взрослого мужика, мучил нешуточный страх перед Евой. Он ждал её как чёрной чумы и, не находя себе места, долгий час ходил по квартире. На этот раз искать поддержки у Бори было бы опрометчиво — Артём не хотел, чтобы Сергеев знал о его тайном желании отгородиться от Романовой. Эти чувства были продиктованы ему заботой о Миче, но данное оправдание не умаляло его стыда. Столь неоднозначные эмоции разрывали его на части. Ему было жаль Еву, но хотелось бы, чтобы она просто осталась где-то там, за кулисами. Чтобы её новые страдания обходили их стороной, а Тёма был уверен — грядёт кошмар, это ведь Ева, иначе быть не могло. Когда в прихожей раздался звон ключей, мужчина замер в гостиной и дал себе пару секунд, чтобы наладить мысли, сделать лицо менее напряжённым. Глубокий вдох. Продолжительный выдох. Он направился в прихожую, похрустывая пальцами, и в последний раз потребовал от себя сдержанности, когда завернул к ним. Но стоило его взгляду упасть на девушку, как в горле встрял воздух. Романова не просто плохо выглядела, она выглядела кошмарно, и полярные чувства внутри Тёмы усилились. Помимо желания уберечь племянника, в нём пробудился отцовский инстинкт, который когда-то проявился в отношении Мича. Обозвать этот труп Евой было странно. Она, конечно, редко выглядела здоровой, но теперь её худоба стала опасной для жизни. Бледное лицо с впалыми щеками украшал один большой синяк на правой скуле и россыпь мелких отметин по всей коже. Взгляд как будто более отстранённый нежели обычно, словно Ева была погребена глубоко внутри, наверное, поэтому Мечислав не пытался с ней заговорить: после того, как они сели в машину, девушка замолчала, эмоционально замкнулась. В ответ Островский не испытал напряжения, наоборот, посчитал это хорошим знаком, прекрасно зная, что восстанавливается она только находясь наедине с собой. Не отдавая себе отчёта, Тёма протянул к ней руки: — Вручи её мне. Вешая чужую куртку, Мич как-то горько усмехнулся, рассмотрев в поведении дяди знакомые нотки. Ева никак не реагировала на происходящее. Стояла тихонечко в уголке, как будто хотела слиться с интерьером, глаза опустила в пол. Неподвижная восковая кукла. Мечислав помог ей снять куртку. Действовал медленно, потому что она двигалась с неохотой. Тёма обратил внимание, как на лице Романовой проступали мелкие морщинки, как в потухших глазах мелькали чувства, как губы сжимались в тонкую полоску, стоило ей лишний раз шевельнуться. Видимо, каждое движение давалось ей непросто. А когда Мич присел, чтобы помочь ей разуться, она вовсе вжалась в стену, отвернув голову, а руками потянувшись к его плечам, но не дотронулась. Странная поза. Тёме показалось, что она защищается. — Слушай, — мужчина заговорил с опаской, — а она вообще в курсе, где находится? — Казалось, Ева худо воспринимала реальность. На удивление, Мечислав ответил спокойно: — Может, не совсем. — Он поднялся. Романова сохранила то же положение тела, так что парень взял её за запястья и переждал её первичную реакцию: девушка резким взглядом пронзила его шею, вновь обратившись в запуганного зверька. Артём с интересом наблюдал за происходящим, предположив, что к такому поведению племянник успел приноровиться, раз его реакция была лишена сильных эмоций. Это продлилось секунд десять, не больше — Ева поморгала, спрятавшись обратно под кожу, и опустила глаза. Тогда Мич повёл её в ванную, и у Тёмы появилась возможность обдумать увиденное: что ж, Ева в дерьмовом состоянии, а племянник явно рассчитывал на его участие и поддержку. Мужчина постыдился своего эгоистичного желания, в каком-то смысле, избавиться от Романовой и предположил, что в таком случае может лишиться Мечислава, поэтому ему стоило взять под контроль собственные чувства, а заодно ситуацию в целом. Судя по тому, о чём ему успела сообщить Маша, положение у них было незавидное. Но его мнение не изменилось — необходимо каким-то образом вернуть Еву в больницу. Здесь речь шла уже не о его желании снять с племянника ответственность, здесь речь о Романовой и её здоровье. Артём начал раздумывать, как бы так подступиться к этой теме... Мич подвёл Еву к раковине, положил её ладони на прохладный мраморный край и, встав за спиной, включил воду. Подобно девушке, его охватило необычное состояние «отсутствия»: движения были продиктованы бессознательным, он действовал на автомате, подключая выработанное в контакте с матерью чутьё, которое помогало ему обрабатывать чужое молчание и догадываться, что необходимо Романовой. Дурацкая суперспособность, очень разрушительная, он это понимал, но обойтись без неё сейчас было бы трудно. Вручил ей мыло и стал наблюдать за вялыми движениями костлявых пальцев. Лишний раз рассматривать девушку ему было противопоказано, но, так или иначе, Островский пробегался взглядом по её телу, прикрытому мешковатой одеждой, и страшно было представить, что скрывалось под ней. От вида синяков, окольцовывающих запястья и шею, становилось дурно. От свежих ожогов от сигарет на коже пробуждался бесовской жар, но в данный момент ему не было под силу подчинить себе рассудок, ведь вся сущность Островского сфокусировалась на одном субъекте, оттого парень легко распознал первые, практически незримые нехорошие звоночки, когда Ева чуть наморщилась, приоткрыв рот, и как будто придержала дыхание. — Больно? — Мич оценивал её лицо через отражение в зеркале. Девушка не поднимала глаза. Её лицо немного исказилось, взгляд стал колкий, а грудная клетка будто вдавливалась внутрь при каждом резком выдохе. — Идём. — Взял под локти и повёл на кухню, в какой-то момент замедлив шаг, так как Ева еле шевелила ногами, как если бы это были её первые попытки ходьбы. Дёрганные движения, раскачивающееся взад-вперёд тело. Они вошли в помещение, где Тёма всё это время с растерянным видом стоял у плиты, размышляя, стоило ли Еве готовить кашу или она сможет осилить немного картошки с курицей. Мич осторожно усадил девушку на диван, после чего подошёл к тумбам, раскрыв створки навесного шкафа, откуда достал аптечку и выбрал самое сильное обезболивающее. После того, как он вручил таблетку со стаканом воды и вернулся к шкафчику, Тёма наклонился к нему, прошептав: — Надо подождать, пока подействует, а то её точно стошнит. Я говорил с Машей, но так и не понял, от чего именно у неё тошнота. — От боли? — предположил тихо Островский, бросив беглый взгляд за спину. Ева выпила таблетку и сидела также неподвижно, сложив руки на коленях. Моргала заторможено, словно вот-вот могла погрузиться в сон. — Её тошнит даже после обезбола, так что я не уверен. — Посмотрим, может, что-нибудь поймём, — безэмоционально отозвался Мич. — Отнесу вещи. — Поторопился покинуть кухню. Тёма понял, что ему хотелось немного передохнуть, поэтому сел за стол, открыв ноутбук. Делал вид, словно работает, хотя по факту просто сторожил Еву. Подобно чете Романовых, они пока что не доверяли ей собственную жизнь, полагая, что она способна себе навредить. Артёму тяжело давалось её молчание, её отсутствующий вид. Он не представлял, каково было Мечиславу, если даже он чувствовал себя неуютно. Племянник, кстати, задерживался, но Тёма его не торопил. Мич вернулся минут через двадцать. Ева не сменила положения, но её лицо приобрело расслабленные холодные нотки, так что, посовещавшись, Островские решили попробовать поужинать, хотя у них имелись проблемы с аппетитом. — Я немного положил. — Тёма поставил перед Романовой тарелку, после чего посмотрел на Мечислава. — А тебе — много. Тот сел сбоку от девушки, скосив уголок губ. — Угрожающе. К ужину они приступили молча. Тут их поджидала новая сложность — Ева просто забывала есть. Находясь не в контакте с собой, она долго глядела в окно, еле соприкасаясь пальцами с ложкой. — Остынет, — Мич ненавязчиво напоминал ей про еду. Тогда девушка клала ложку в рот, после чего снова поворачивала голову к окну. Островский выжидал какое-то время и повторял: — Не остыло? — Ева опять клала немного еды в рот и опять отворачивалась, разглядывая что-то по ту сторону окна. Дождавшись, пока она проглотит, Тёма как бы невзначай обратил её внимание на ужин: — Картошка не слишком сухая? И Ева снова сунула ложку в рот. И снова отвернулась к окну. Тогда Мечислав начал иным образом напоминать ей про еду: он мягко прикасался костяшками к её ладони, в которой она держала столовый прибор, и Ева клала немного в рот. Так, потихоньку, её тарелка опустела, чему Островские не торопились радоваться, ведь теперь её в любой момент могло стошнить. Оба отошли к раковине, чтобы вымыть посуду. Тёма вновь склонился к плечу племянника: — А где её лекарство? За спинами прозвучал глухой стук, заставивший их резко обернуться. Ева головой упала на стол, а затем начала стекать в сторону. Мечислав бросил тарелку и успел поймать её до того, как она свалится на пол. Артём приблизился к ним с хмурым видом. — У неё обморок. Обронив вздох, Мич выровнял положение Евы и стал ждать, когда она придёт в себя. Её опухшие веки еле разжались, затуманенный взгляд скользнул по кухне. Тело разваливалось, висело как тряпочка. Не прилагая особых усилий, Мечислав подобрал её, взял на руки, усадив на груди как ребёнка, и вышел в коридор. Оставшись наедине с собой, Артём позволил себе тихо выдохнуть. Островский занёс Еву в комнату и попытался поставить на ноги, но только её стопы коснулись пола, как коленки подогнулись, а сама она утратила равновесие. Тогда Мич посадил её на край кровати, одну из подушек поставил у стены, куда после помог девушке подвинуться, чтобы она имела за спиной опору. — Ты устала, наверное, — предположил вслух, поправив её одежду, и посмотрел в глаза, которые она еле держала открытыми. — Я ща Тёме помогу и вернусь, а ты пока подумай, хочешь ли в душ. Или сразу ляжем, если не будет сил. — Неясно, кому он слабо улыбнулся. Спешно вернулся на кухню, заметив, что Тёма уже перемыл всю посуду. — Слушай. — Мужчина повесил влажное полотенце на крючок. — Маша сказала, у неё какой-то прикол с обезболом. Она слишком часто их просит. Мечислав нашёл это замечание нелепым и спросил с ядовитой иронией: — Думаешь, она притворяется, что у неё что-то болит? Артём опустил руки, объяснившись с усталым видом: — В больнице ей давали довольно мощный препарат, а она продолжала жаловаться. Вполне возможно, её мучают не столько физические боли, сколько иллюзорные. Так невролог предположил. Просто давай предупреждать друг друга, когда даём ей лекарство. — Посмотрел на часы. — Наверное, ей пора принять седативное. Возможно, оно поможет избежать тошноты. Пусть завтра примет душ. Лекарство Мич носил в кармане толстовки, поэтому, налив воды в стакан, направился обратно в комнату, где запнулся на пороге. С хриплым дыханием Ева еле удерживала себя в сидячем положении. Её руки были согнуты, ладони дрожали над коленями, с губ срывалось беззвучное рыдание. Она вся была в рвоте. Рот, подбородок, руки, грудь, живот. Мич опомнился, когда девушка содрогнулась в новом приступе. Он не успел бы схватить с пола тазик, который забыл ей вручить, потому мигом забрался на кровать и, выправив её положение, подогнул кофту, чтобы она срыгнула на неё. Романову трясло от слабости и изнеможения. Давление в животе не прекращалось — и совсем скоро весь ужин покинул желудок. Островский не двигался, помогая ей держать голову, поправлял, если она начинала заваливаться набок, и ждал, когда позывы прекратятся. Он столько лет ухаживал за матерью, столько всякого нелицеприятного успел повидать, что даже не морщился. Ева же наоборот в слезах пыталась отвернуться и выдавить извинения. — Всё нормально. — Мич понимал, что вряд ли сможет убедить её в том, что ему под силу ей помочь. — Тём! Принеси влажные салфетки! Дядя явился мгновенно. Они постарались аккуратно расстегнуть кофту и снять её, чтобы не запачкать футболку. Вручили одну салфетку Еве лишь потому, что хотели приобщить её к делу, быть может, так она перестанет чувствовать себя жалкой, но в большей степени рассчитывали на свои силы. Вытерли руки, лицо. Артём пошёл выкидывать салфетки, а Мечислав снова подобрал Романову как ребёнка. Она вяло упрямилась, сгорая от стыда, и с виноватым видом притихла, стараясь хотя бы не мешать ему. Мич отнёс её в ванную и посадил на бортик. Ева вцепилась в раковину, теряя равновесие от сильного головокружения, и низко опустила голову, сдавливая веки. Обильные слёзы не сопровождались ни мычанием, ни всхлипываниями. Только сбитым дыханием. Островский закрыл дверь и, встав напротив Евы, нагнулся, опираясь руками на колени. — Мне можно тебе помочь? — спросил непринуждённо. — Обещаю не подглядывать. — На лице мелькнула унылая усмешка. Девушка ещё ниже наклонила голову, сбегая от его взгляда. Мечислав откинул ей за спину испачканные волосы и, сохраняя расслабленный вид, осторожно стянул с неё футболку, затем, накрыв на всякий случай полотенцем, заставил встать, положил ладони на свои плечи, чтобы она держалась, пока он снимает штаны. Не соврал — лишний раз старался не смотреть на её тело. Девушка укрывалась полотенцем и в нём же Островский помог ей сесть в ванну. Включил воду, дождался, пока она станет приятной температуры, и вручил душ Еве. — Если раскачает, держись за бортик. — Он счёл верным давать ей глупые указания, полагая, что сейчас она сама не сможет додуматься до таких очевидных вещей. — Посиди. Я скоро приду. — Выпрямился, бросив вещи в стирку, и покинул помещение, отправившись в комнату, чтобы сменить пододеяльник (он немного запачкался), но там уже орудовал Артём, так что Мич вынул из рюкзака сменную одежду для Евы и хотел было выйти, но дядя остановил: — Маша сказала, что она может… — замолчал, не зная, как правильнее выразиться. — Ну… Каким-то чудом Мечислав прочёл его мысли и кивнул. — Я понял. Тогда Тёма расслабился, вернув себе собранность: — Может, имеет смысл клеёнку постелить? — А у тя есть? — Мич прижался плечом к дверному косяку. — По-моему, всё у мамы дома. — И внезапно умолк. Он забыл, что у него есть мать, и не вспоминал о ней долгое время. Удивлённый данным открытием, Мич мотнул головой и, хмурясь, развернулся, но Артём снова его остановил: — Если вес продолжит снижаться и её состояние не улучшится... — Тогда в больницу, — без возражений отозвался парень и, наконец, покинул комнату, поспешив вернуться в ванную, где застал Еву в том же положении. По-прежнему накрытая полотенцем (только уже мокрым), она направляла душ на шею и смотрела перед собой. Парень постучал по двери, оповещая о своём возвращении, и вошёл внутрь. Сменную одежду положил на стиральную машину, а сам, почувствовав усталость, опустился на мягкий коврик, спиной прижавшись к ванне, и запрокинул голову на бортик, устремив взгляд в потолок. В воздухе витал тёплый пар. Журчание воды немного расслабило натянутые нервы. Островский понял, как на самом деле серьёзно измотан, и на время прикрыл глаза. Задышал глубоко, при этом принялся неосознанно массировать локоть. Он сумел снова обнаружить себя и крепко ухватился за самоощущение, чтобы усилить собственное восприятие. Подобно Еве, но немного в ином смысле, парень утратил контакт с действительностью, а теперь, натирая ладони, запястья, локти, он мог постепенно заземлиться и... Мысль оборвалась от лёгкого прикосновения ко лбу. Мич распахнул веки и резко занял ровное положение, с тревогой пронзив лицо Евы взглядом. — Что? Тошнит? — Он был настолько обеспокоен, что лишь спустя мгновение осознал — она смотрела на него, а не мимо. Сутулясь, Ева закрывала грудь полотенцем и медленно, очень медленно покачала головой, при этом её глаза как будто не успевали за движением, посему взгляд соскальзывал с лица Островского, а затем вяло находил его вновь. Поражённый её неожиданным включением, парень развернулся к ней всем телом и, сложив руки на бортике, уткнулся в них подбородком, наблюдая за этим явлением, как за каким-то невиданным чудом. Так-то для него Ева в целом была чудом. Поскольку она ничего не говорила, Островский предпринял попытку удержать с нею связь: — Всё-таки, много еды положили. Надо было меньше. — Улыбнулся сонно. — Ты ведь такая маленькая. Девушка отвела глаза, тем самым дав ему понять, что всё ещё испытывает стыд, и Мич не знал, как бы её успокоить, поэтому заговорил о другом: — Спасибо, что разрешила забрать к себе. Мне гораздо спокойнее, когда я тебя вижу. С лёгкой хмуростью Ева продолжала глядеть куда-то вниз. Парень заметил, что глаза у неё опять были на мокром месте. Оставалось надеяться, что здесь ей станет легче — и постепенно она сможет расслабиться. Сейчас от неё тянуло сильным напряжением, а если присмотреться к глазам, то можно было разглядеть угольки того самого злобного огонька, который в данный момент постепенно затухал, но что-то Мичу подсказывало, что он способен неожиданно распалиться и сжечь всё вокруг дотла. — Всё с тобой будет хорошо. Мы не дадим тебя в обиду. — Лёг щекой на руку, а ладонь второй протянул к девушке и убрал мокрые волосы за ухо. — Ты только больше доверяй нам, ладно? — Подбирал слова и выражения, чтобы ненавязчиво попросить Еву быть более открытой перед ним, чтобы он мог помочь ей, когда потребуется. Если и в этот раз она продолжит молчать, то ничего путного у них не выйдет. И её придётся отвезти в больницу. Ладонь опустилась от лица ко дну ванны. Мич моргал заторможено, позволив себе ещё чуточку наблюдать за застывшим созданием, после чего хотел отвернуться, но был остановлен тихим охрипшим голоском: — Мне снится. Обернулся, с удивлением посмотрев на Романову. Девушка ноготками водила по поверхности душевой носатки и долгие минуты накапливала энергию, чтобы продолжить: — Тошнит после сна. — Сглотнула, поморщившись и задышав отрывисто, словно у неё развивалась паническая атака. Мечислав всё понял. Видимо, она успела провалиться в сон, пока он уходил к Тёме, а снилось ей... Холод побежал по спине, захрустели пальцы, сдавленные в кулаки, от сжатия зубов лицо обрело иные, жёсткие черты. — Окей. — Заморгал, переживая момент внутреннего возгорания, и обратил внимание на то, с каким трудом ей удаётся держать глаза открытыми. — Пойдём? Ева нахмурилась, насильно заставляя себя говорить: — Мне лучше лечь в гостиной. — Хочешь спать одна? Тогда лучше я лягу в гостиной. — Хотел, чтобы ей было удобно, а диван у них не предназначался для комфортного сна. — Ты оставайся в комнате. Он еле скрыл недоумение, видя, какой сердитый взгляд она подняла к его лицу. Вот только зашептала она совершенно беззлобно, можно сказать, опасливо: — Я не хочу спать одна. Данная непоследовательность не вызвала у Мечислава раздражения, хоть он и не мог разгадать тайные стремления Евы. На самом же деле, девушка не хотела его напрягать, зная о его проблемах со сном, а с ней парень вряд ли сможет расслабиться. Честно сказать, оставаться одной она не желала, но принимала свою потребность в Мечиславе за признак эгоизма. — Хорошо, — парень говорил непринуждённо, — тогда... могу я спать с тобой? Романова в очередной раз пристыжено опустила глаза и ответила лёгким кивком. — Окей, — Мич не утаил от неё радости и в целом выглядел бодрее, а всё потому, что Ева вышла на контакт. — Давай сворачиваться? Уже поздно. Девушка снова кивнула. Островский, опуская взгляд, сначала вручил ей полотенце, затем одежду: спальные штаны и широкую футболку из лёгкой ткани, которая повисла на её костлявом теле как бесформенный мешок. После парень взял девушку за локти, помогая переступить бортик, и отвёл обратно в комнату. Горячий душ распарил и временно успокоил её больное тело — Ева ощущала приятную лёгкость в мышцах, поэтому, приняв таблетку, она кое-как доползла до стены и рухнула на подушку. Сил на то, чтобы натянуть сверху одеяло, не осталось. Островский помог ей и, опираясь на кровать руками, замер в наклоне, какое-то время всматриваясь в девичий затылок. Опомнился лишь тогда, когда дыхание её стало глубже, размереннее — Ева погрузилась в неспокойный сон. Успокоенный данным фактом, он отправился в душ, в котором проторчал довольно долго. Во время его отсутствия Романову проверял Артём. Выйдя из ванной, Мич отнёс вещи в комнату, ещё немного послушал дыхание Евы, после чего зашёл на кухню, где в темноте под открытой форточкой курил Тёма. Накинув кофту с капюшоном, Мечислав сел рядом и принял от дяди сигарету. Оба они молча наслаждались тишиной позднего вечера. Свет от фонаря падал им на спины, отбрасывая тени на противоположную стену. На улице повисла неестественная тишина для столь небезопасного района. Артём выкурил две сигареты, прежде чем собрался с мыслями и разбавил ночные посиделки разговором: — Принимай свои таблы, — сказал требовательным тоном. — Не забывай о... — Я принял. — Мечислав поспешил перебить его. — Жду, когда начнёт действовать. Старший Островский остался удовлетворён его ответом, так что на пару минут они снова погрузились в молчание. Затем Тёма, предварительно бросив на профиль племянника несколько многозначительных взглядов, поинтересовался с тяжестью на сердце: — Ты как вообще? — Его мучило столько тревог, в которых он никогда не посмеет признаться. К его удивлению, Мич расслабленно пожал плечами, выдувая из ноздрей никотин. — Всё в порядке. Хорошо, что она дома. «Ничего хорошего, — подумал Артём и жадно затянулся. — Ничего, блядь, хорошего ни для нас, ни для неё».
