Глава 73
25 января 2026 г., 17:23
Необходимость отпустить
...Смех громыхал над её головой. Запахи обволакивали оголённое тело, проникали под кожу и поднимались на поверхность жгучими язвами. Каждое прикосновение обжигало, каждый ядовитый вздох отравлял лёгкие. С губ срывалось жалостливое мычание. Руки вздрагивали в поисках свободы. Ноги елозили по шуршащей газете. Смазанное зрение покрылось пятнами. Взгляд суматошно носился из стороны в сторону. Нечёткие образы клонились к ней. Искажённые лица дышали смрадом. Прижимались. Липли. Наваливались. Клыками рвали кожу. Языками проникали в мышечную ткань. Пили кровь. Высасывали все соки. И грызли, обгладывали кости. Жевали. Жрали. И проникали внутрь. Все. Разом... Еву встряхнула невидимая сила. Напуганный взгляд заносился по тёмному пространству в попытках что-нибудь рассмотреть, понять, где она находится. Когтистые лапы ночного кошмара продолжали удерживать её на грани со сном, не выпускали из ловушки сознания, которое в судорожной тряске кое-как давало оценку происходящему. Лёжа на спине, она не могла заставить себя шевельнуться. Множество рук вцепились в неё, множество глаз хищно пронзали тонкую кожу. В ушах звучал животный смех, голоса раздавались в тяжёлой мутной голове. Мрак наваливался плотной массой, вдавливая её в кровать. Страх обуял рассудок. Содрогаясь, девушка старалась приоткрыть рот, проглотить чуть больше воздуха, но глотку стискивала твёрдая удавка. Рванная боль одолела низ живота, словно кто-то вставил внутрь ножницы и принялся разрезать кожу, внутренности. Ева замычала, стараясь вырвать руки, ноги. Внизу стало горячо и мокро, запахло кровью. Загноились ссадины и раны — и тело начало разлагаться, с жжением отслаивалась кожа, с зудом проступали язвы. Надрываясь тихим рыданием, Романова вдруг почувствовала, как по пищеводу стремительно поднимался ком, и, будучи охваченная паникой, не додумалась попробовать повернуть голову или лечь на бок, ей всё равно не позволили бы фантомные бесы. Тошнота усилилась, кислая рвота наполнила рот, и Ева тут же подавилась, стараясь её откашлять или проглотить обратно. Она начала задыхаться, захлёбываться и с большим усилием елозить по простыне, но нечто по-прежнему не позволяло ей поменять положение. В отчаянии девушка сжимала ткань, и в момент, когда голова чуть запрокинулась, в её плечо крепко вцепились и резко, с силой перевернули набок, к стене. Водянистая мутная рвота брызнула изо рта. Ева громко закашляла, задыхаясь. В ту же секунду паралич отпустил тело. Упираясь локтями в матрас, она самостоятельно перевернулась на живот и всё вздрагивала в новых приступах, срыгивая на подушку обильную рвоту. Хрипло вдыхая и еле удерживая глаза открытыми, Романова на миг утратила силы, из-за чего могла упасть лицом, но Островский, сопротивляясь медикаментозной сонливости, успел взять её под подбородок. Сам он, страдая от головокружения и седативной вялости, с трудом заставил себя сесть. Одной рукой удерживал голову Евы, другой обхватил под грудью, помогая ей приподняться повыше, и в итоге заставил её привстать на руки и колени. Сжимая и разжимая веки, он ждал, пока прекратится тошнота и совершенно не замечал того, как испачкался, не чувствовал запаха. Ничего в нём не реагировало на, казалось бы, неприятную картину. Он лишь с облегчением выдыхал, осознавая, как вовремя поспел ей на помощь. К моменту, когда её дыхание стало глубже и, по звучанию, ему ничего не мешало, парень отчасти переборол эффект седативного препарата, хотя и был всё ещё не в состоянии сидеть без раскачки, к тому же, руки дрожали так, словно он продолжительное время тягал гантели. Тошнота прошла, на её место пришло тихое рыдание. Не в силах сдерживать слёзы, Ева мотала головой, продирая хриплый голос через обожжённую рвотой глотку: — Прости. Прости. — Тихо. — Мич кашлянул, дабы вернуть себе возможность говорить. — Всё хорошо. Но горе Романовой было неумолимо. В сильной судороге она еле держалась на руках и продолжала качать головой: — Прости, пожалуйста. — Ева. — Прости. Прости. Мечислав силой потянул её наверх, помогая сесть на колени, и хотел придвинуться ближе, но девушка упёрла слабые руки ему в грудь, явно пытаясь заставить его отстраниться. В её распахнутых глазах плескался ужас от унижения. Островский хмуро разглядывал её лицо, сжимая тонкие запястья рук, которыми она продолжала оказывать давление, и хотел взять её за талию, чтобы притянуть к себе, но Ева замычала, отклонившись к стене. — Всё хорошо, это я. — Парень посчитал, что ей всё ещё дурно, и прикоснулся пальцами футболке на талии. Тогда-то он пощупал ткань, заметив, что её край был влажным, и быстро смекнул, в чём была причина. Вовремя Тёма вспомнил о клеёнке. Обняв живот, Ева низко опустила голову, сдавливая веки. Её стыд был таких масштабов, что она возжелала сию же секунду раствориться в воздухе, исчезнуть и более никогда не появляться перед Островским. Пока она сгорала, парень переживал лишь о том, какая жуть ей снится, раз её нервная система шла в отказ. — Ева. — Мич взял её за мокрое от слёз лицо и приподнял, стараясь наладить зрительный контакт. — Е-в-а, — шептал спокойно, немного растягивая гласные. — Ти-хо. Девушка хныкала, всхлипывала и качала головой. — Всё хорошо. — Он вряд ли убедит её в том, что его не волновал этот инцидент как таковой. Это был симптом, а Мечислава заботила исключительно болезнь. — Погодь, — попросил и слез с кровати, тут же качнувшись от лёгкого головокружения. — Ебать... — обронил, схватившись за мутную голову. Не двигался несколько секунд, противясь седации, а после вышел в гостиную, забрав с дивана плед, с которым вернулся обратно. — Давай. — Залез коленками на кровать и накрыл плечи и спину Евы. Может, так она будет меньше смущаться. — Пойдём. — Удерживая за локти, потянул за собой к краю. Кутаясь, Романова с трудом заставила себя подняться, сохранив взгляд опущенным к полу. Ни расслабленный тон, ни нежное прикосновение — ничего не могло вывести её из угнетённого состояния, поэтому Мечислав решил просто «выполнять действия». Разговор оставит на утро. Он привёл её в ванную, где они оба поморщились от ослепительно-яркого света. Хотел было помочь ей, но Ева, пристыженная и расстроенная, отстранилась от него, с усилием закутываясь в плед. Не хотела, чтобы он прикасался к мерзости. — Сама? Хорошо. — Всё равно ему нужно было сменить постельное бельё, так что он покинул помещение, предоставив Романову самой себе. Девушка какое-то время сохраняла неподвижность. Она окончательно пробудилась от кошмара и уже лучше воспринимала происходящее, но от того ей стало только хуже. На неё набросился столь неописуемый стыд, что ей приходилось прикладывать усилия для сохранности здравомыслия. Слабой рукой она держалась за раковину, пока, подавляя рыдание, принялась раздеваться. Она ощущала себя такой поломанной, такой развалиной и не верила в волшебное исцеление. Столько лет прожить с чувством, что ты — испорченный механизм, казалось бы, не могло быть хуже, но теперь её наполняло отчаяние такой силы, что она жалела о попытке избежать смерти. Сейчас её разум тонул в болотной, хлюпающей массе, и, будь она дома, то без лишних мыслей проглотить бы десяток таблеток. Когда Островский вернулся, Ева неподвижно сидела в ванной, прижимая душ к груди. Её лишённый чувств взгляд уткнулся в одну точку, а глаза не мигнули в ответ на шум и чужое присутствие. Мич забросил вещи в барабан стиральной машины и, осознавая своё овощное состояние, забрал у девушки душ, усилил напор и какое-то время поливал её тёплой водой, при этом сам держался за раковину, частенько прикрывая тяжёлые веки. Нельзя сказать, что он хорошо разбирался в происходящем, но каким-то внутренним чутьём знал, где они сейчас находились и куда должны вернуться. Действуя на автомате, парень выключил воду, повесил душ, смахнул с горячей батареи полотенце и укрыл спину Евы. Поскольку девушка не демонстрировала осознанное присутствие, ему пришлось показать ей, что от неё требуется. Только тогда Романова кое-как вытерлась, прерываясь на длительные паузы, чтобы продышаться и перевести дух. Кутаясь в полотенце, она не без помощи Мича поднялась на костлявых ногах. Островский передал ей одну из своих футболок вместе со штанами, поскольку все её вещи теперь ждали стирки. Ева справилась со штанами (не падая только потому, что Островский держал её за плечи), затем смогла натянуть футболку, после чего ей помогли выбраться из ванны. Не произнося ни слова, Мечислав повёл её обратно в комнату, где Романова сразу опустилась на кровать, чувствуя непереносимую слабость в теле. Островский выключил настольную лампу и, натирая лицо, добрёл до постели. Лёг на бок, лицом к Еве, и шумно выдохнул, ожидая, когда девушка перестанет ворочаться и ёрзать — она пыталась отыскать наиболее комфортную для себя позу. Как назло меньше боли ей приносило лежание на спине, но Мич, приоткрыв глаза и увидев выбранное ею положение, бесцеремонно развернул её к себе, крепко стиснув пальцами футболку на талии, дабы у неё не было возможности перевернуться. Как только он это сделал, сразу же погрузился в сон. Несмотря на дискомфорт, Ева последовала его примеру. Хоть Мечислав и был под влиянием препарата, остаток ночи он провёл в поверхностной дремоте. Каждый раз, когда девушка предпринимала попытки перевернуться, он выныривал из сна и возвращал её на бок. После семи вовсе перестал проваливаться и ещё час провёл в кровати наедине с мыслями и сомнениями: может быть, надо уговорить Еву вернуться в больницу; может, им с Тёмой не удастся ей помочь; что если вес продолжит снижаться; что если сама Ева будет чересчур нестабильной — и ещё множество вопросов вертелось в его больной голове, пока он не принял решение сменить локацию. Тихо покинув комнату (перед этим обложив девушку подушками, создавая ей препятствия для переворотов), Мечислав первым делом отправился в ванную. Шаркая и зевая, он сминал затылок, клоня голову то вправо, то влево. Умылся холодной водой, но этого показалось недостаточным, поэтому он принял быстрый холодный душ — и сразу ощутил, как проясняется его голова, даже почувствовал намёк на бодрость. На кухню парень шёл уже с большей энергией, согрел чайник и с кружкой тёплой воды уселся на подоконник. Пробыл в одиночестве недолго — буквально минут через десять к нему, натирая веки, зашёл Артём. — Ого. — Его голос звучал с хрипотцой. — Рано ты. — Взял чайник, чтобы налить себе воды. Мечислав глубоко вздохнул, прежде чем заговорить: — Еву часов в пять жмыхнуло. Потом я уже плохо спал. Тёма, зевая, добрался до подоконника и опустился рядом с племянником. — Стошнило? — И кое-что ещё, — не стал конкретизировать. — Ей снятся кошмары. Артём понял и посмотрел перед собой. В молчании они просидели достаточно долго. Потягивая воду, оба отгоняли остатки сна и готовились к предстоящему дню, полагая, что в психологическом плане им требовалось себя поднапрячь. Именно это убеждение всё же заставило Тёму поделиться своими тревогами. — Знаю, прозвучит не очень, но я бы не хотел, чтобы мы позволяли ей прятаться в комнате, — пытался как следует подбирать слова. Говорить о Еве нужно было осторожно. — Изоляция не пойдёт ей на пользу. Ты знаешь, к чему может привести депрессивная спячка. — Знаю. — Ожидаемо, Мечислав проявил первые признаки напряжения — нахмурился, заёрзал на месте, застучал пальцем по кружке. Но Тёма решил продолжить. Рано или поздно он бы поднял эту тему, из-за которой всю ночь ворочался в некачественном сне. — И тебе тоже не стоит забывать о себе. Сессия, всё такое. — Знаю. — Пока ты будешь на учёбе, я за ней присмотрю. Маша сказала, у неё открыт больничный на неделю. Насколько родители разрешили её забрать? Мич моргнул, какое-то время глядя в пол, а после внимательно посмотрел на Артёма. — Ты не хочешь, чтобы она была здесь? — Я всего лишь спросил, о чём вы договорились. — Ни о чём. Её мать требовала привести её сегодня. Я попросил неделю. Тёма кивнул и, опустив взгляд в пол, принялся поддёргивать коленом. — А что ты вообще думаешь? — спросил аккуратно. — В плане? — Мечислав нервно облизнул губы, после чего уже с открытым недоумением рассматривал дядю. — Ты хотел бы, чтобы она подольше оставалась здесь? — Ты против? Тёма вздохнул. — Не то, чтобы против. — Но? — Мич еле выносил его паузы и уже с давлением выпытывал объяснения. Артём покачал головой, как будто был собою недоволен, но он не мог оставаться в стороне и умолчать о своём волнении: — Я только от мамки тя отодрал. — Наконец, наладил с ним зрительный контакт. — Не хочу, чтобы ты обзавёлся новым домашним растением. — Он был готов к тому, как парень отреагирует. Мечислав в первый момент вскинул брови, чуть расширив глаза, затем, мотнув головой, вперил взгляд в стену, не в силах адекватно оценить услышанное, а после вернулся вниманием к дяде, спросив с раздражением: — Тём, а ты вообще понимаешь, что произошло? Он кивнул: — Пиздец. — Да, пиздец, — с надрывом прошептал Островский. Артём попытался объяснить: — Я о том, что мы должны помочь ей восстановиться и вернуться к нормальной жизни, а не создавать тепличные условия для депрессии. — Тёма, — резко перебил Мич, пожирая его взглядом. — Если она захочет лежать всю неделю — она будет лежать. Если ей понадобится, она может хоть месяц проваляться в кровати. Глядя на него с некоторым беспокойством, Тёма кивнул раз, второй, затем увёл внимание в сторону. — Хорошо. — Набрал больше воздуха в лёгкие. — Я не против, я просто переживаю, что ты взвалишь на себя новую ответственность. Мне хотелось бы, чтобы ты наконец выдохнул. Не в силах сдержать злость, Мич покачал головой: — Каждый раз поражаюсь тому, какой слабачкой вы все её считаете. — Ну... это то, что мы наблюдаем. — Я видел, что с ней происходит, когда она утрачивает контроль и отпускает себя. И как раз эта её часть меня тревожит, — озвучил свои главные опасения и глотнул воды, дабы смочить пересохшее горло. Тёма не до конца разобрался: — Думаешь... она станет вспыльчивой? — Мне кажется... — Мич запнулся от усилившей тревоги и в итоге сорвался: — Сука, я не знаю. Я сколько с ней общаюсь, но всё ещё не могу быть уверенным. А вы все так просто предсказываете будущее, я в ахере с этой магии. Когда я навестил её в больнице, то подумал, что она точно не скоро выпишется. Бац — и она выписывается вечером. Ничего не сказав ни мне, ни Юре. И я подумал: ну, пизда, она опять замкнётся, никого не подпустит и вообще убьёт себя. Но она звонит и просит о помощи. Я думал, она ещё не скоро выйдет на контакт, но этим же вечером она, вроде как, осознанно реагирует на мои слова. Я знаю её лучше тебя, но я до сих пор нихуя не шарю. Это же Ева. Артём забеспокоился и попытался его убедить: — Мич, я не против неё. — Ты переживаешь, что она сляжет как моя мать. — Мечислав невольно скривился, выражая в отношении дяди неприязнь. — А я боюсь, что она будет вести себя совершенно иначе. — Я просто!.. — Тёма вспыхнул, но мигом ослаб, отвернувшись, дабы перевести дух. От его внезапного крика, Мич дёрнулся и еле заставил себя заткнуться. Активно моргая, Артём качал головой, беззвучно шевеля губами до тех пор, пока не взял под контроль свои чувства. — Я просто переживаю, — произнёс твёрдо. — Это всё, что я хочу до тебя донести. Делай, чё хочешь, но если я увижу, что ты сдаёшь позиции, забиваешь на себя, опять впадаешь в бешенство, а ты впадаешь в бешенство, я вызову скорую — и пусть о ней заботятся специалисты. Я буду злодеем в твоих глазах, но иди нахер! — Встал, но, сделав пару шагов, остановился, с тихим вздохом опустив взгляд на кружку в руках. Чувствовал зудящее внимание на затылке и боялся шевельнуться. Короткая вспышка оставила его ни с чем. Мечислав смотрел на него с отчётливой усталостью, которая отражалась в его голосе: — Помнишь, как с мамой было? Тёма непроизвольно закатил глаза. — Помнишь, почему я тебя выгнал? Я просил твоей помощи, но ты действовал исходя из того, как считал правильным. Ты не помогал, а делал только хуже. И сейчас ты тоже начинаешь. Ты оправдываешься переживаниями обо мне, но тогда помоги. А не ломай всё, как было с мамой. — Сглотнув, Мич повторил сдавленным голосом: — Тём, помоги мне. Он обернулся. — Ты тоже опираешься на свои чувства. Ты просто хочешь держать её при себе, потому что так тебе будет спокойнее. Ты считаешь, что ты справишься, что ты лучше знаешь, что вне твоего контроля всё станет хуже. Просишь меня помочь? Поверь, я помогаю. И буду повторять до последнего: ей надо в больницу. Дело не только в её психическом здоровье. С тем набором увечий, которые она получила, она должна наблюдаться у врачей. Они должны брать анализы, контролировать приём лекарств и, что важно, подбор этих лекарств. Тот препарат, что они успели попробовать и на который дали рецепт — неясно, как она будет на него реагировать. Ей прописали физиотерапию, массажи и ещё много всего. — Взял паузу, чтобы как следует вдохнуть. — Я как раз пониманию, что с ней произошёл пиздец. И с этим пиздецом должны поработать профессионалы. Семья не сможет ей помочь. Я не смогу ей помочь. Ты, — указал на него пальцем. — Ты не сможешь ей помочь. Сейчас твоя мания контроля перешла все границы, тобой руководит тревога — и, пытаясь обуздать её, ты вредишь Еве. Так что возьми себя в руки и поступи правильно. — Дыша активно, Артём смотрел прямо на Мечислава и, покончив с выражением своих чувств, заметил значительные перемены на его лице. Сутулясь, Островский-младший глядел на него с видом расстроенного ребёнка, которого за что-то отхлестали по щекам, а он никак не может понять, в чём провинился. В его больших глазах плескалась обида, но между тем Тёма рассмотрел намёк на страх: кажется, он всё-таки достучался до его рассудка, раз парень не гневался в ответ, не пытался поспорить и доказать силу, устойчивость своей позиции. Артём вдруг понял — Мич не был уверен. Впрочем, это было видно ещё вчера, когда Романова только переступила порог их дома, но в тот момент мужчина сжалился. Ему требовалось время, чтобы оценить состояние Евы, оценить её возможности на самостоятельное исцеление, их возможности в плане помощи. Он даже проконсультировался с Михаилом. Как итог — его изначальное мнение не изменилось. Несмотря на внутреннюю разбитость Мечислава, забирать свои слова обратно и обещать, что вместе они справятся, Артём не стал. Кто-то должен был наконец образумить этого парня. — Схожу в душ. — Поставив кружку на стол, он быстрым шагом пересёк кухню и вышел в коридор. Мечислав опустил глаза, с дрожью втянув воздух носом. Эмоции начинали овладевать им, злоба и обида вытесняли приятельские чувства к дяде, но парень вынудил себя придержать бессвязный поток мыслей. Прижался затылком к прохладному окну, прикрыл веки, задышал глубоко, размеренно. Дал себе возможность перенастроиться, скорее всего, с такой же целью Тёма ушёл в ванную. Попытка отстраниться от ситуации оказалась провальной: чем сильнее Островский старался заткнуть внутренний голос, тем громче он звучал, настырнее проникая в самые глубины сознания. Мич знал, что поступает неверно: вчера в больнице он радовался, что Ева под присмотром врачей, затем он злился, что она выписалась, ведь понимал, что ей нужна нормальная помощь, но после её звонка рассудительность сдалась под влиянием тревоги. Она кусалась, стоило хотя бы помыслить о том, чтобы вернуть девушку в больницу, ведь тогда с ней точно произойдёт несчастье, она не будет под его присмотром, а только я способен с этим справиться, никто не может, я должен сам контролировать, только в контакте со мной она будет в порядке. Парень нервно выдавил из лёгких весь воздух. Сдулся, наклонившись вперёд, лбом прикоснулся к кружке и просидел в таком положении несколько минут, пытаясь урегулировать дыхание и справиться с зарождающейся паникой. Тёма был прав: ему не только морально тяжело отпустить, его изводило на телесном уровне. Он начинал чесаться от стресса. Попал в ловушку собственной психики, как в ледяную яму, из которой ты не можешь выбраться самостоятельно. Дыша всё так же с перебоями, Островский приподнял туловище, но не сумел расправить плечи из-за ощущения сильного давления на спину и затылок. В груди продолжало истерично колотиться сердце. И мало ему было причин для паники, как вдруг перед его глазами промелькнула ужасная картина: пока он тут сидел, Ева перевернулась на спину и захлебнулась рвотой. Мич вскочил как ужаленный, с грохотом опустив кружку на стол, и быстрым шагом направился в комнату. На мгновение сердце сжалось, замерло, отчего у него похолодело в груди, но стоило шире раскрыть дверь, как бешеные удары возобновились. Да, верно, никакого успокоения Островский не испытал. Ева по-прежнему лежала на боку и выглядела как бездыханное создание. Её глаза были закрыты, тело неподвижно. Парня не отпускало подозрение, словно она умерла, и ему пришлось подойти ближе, несмотря на чувство, которое до сего момента тихонечко ютилось в закромах сознания, а теперь могло заявить о себе во весь голос — страх. Болезнь его подавляла, выставляя себя на первое место, тем самым в её власти был рассудок и дальнейшие решения. Страх же был вызван реальным положением вещей: безжизненной Романовой, которая больше напоминала труп; скрытой неуверенностью Островского, который уже не был способен отделить себя от нездоровой тревоги, разобрать, что истинно, а что навязано ему изнутри. Его парализовало. Он впал в какой-то дурман, напоминающий аутистический уход в себя. Не мог пошевелиться. Не мог вернуть контроль над мыслительным процессом. Он будто поднялся в воздух, покинул тело и смотрел на себя и Еву откуда-то из угла комнаты. Неясно, сколько бы он пробыл в таком состоянии, если бы Романова вдруг не закашляла. Мич сфокусировал на ней взгляд и заметил, что она морщится, надавливая пальцами на губы. Не будучи в контакте с собой, он действовал на том же автомате, что и прежде: помог Еве сесть и подставил тазик под подбородок как раз в тот момент, когда девушку передёрнуло от тошноты. Она бездумно ухватилась за пластмассовые бока. Пока её рвало, Мечислав сидел рядом, вперив отсутствующий взгляд в сваленное у ног одеяло, и гладил по спине, плывя ладонью по волнам выпирающих костей. Он ведь каким-то волшебным образом продолжал игнорировать её внешнее состояние. — Больно, — хрипло выдавила Ева, задыхаясь. Мич с той же пустотой в глазах произнёс: — Перед обезболом лучше поесть. Более девушка ничего не сказала. Сидела, немного подрагивала, как если бы страдала от коротких спазмов. Островский постепенно приходил в себя, хотя стоило признаться, что близость с такой Евой будто затягивала его в пучину мрака. Всё пространство вокруг она обращала в вязкое болото, и чересчур эмпатичный Мечислав становился лёгкой жертвой. Он мог бы попробовать поговорить с ней, но голос встревал в горле, а всё потому, что его пугало её молчание. До сего момента парень успокаивал себя тем, что привык к такой Еве, к её отрешённости и холодности, мол, ему понятно, как с этим работать, ведь она всегда была такой, но тем самым он просто хотел себя успокоить, ведь на деле состояние Романовой было иным, далёким от естественного. Мечислав не мог её нащупать в моральном плане, как будто рядом с ним присутствовала пустая оболочка, обезличенная. Всё равно, что пытаться настроить контакт с бездушной фарфоровой куклой. В глазах, которые она постоянно прятала, нельзя было заметить хотя бы искорку здравого смысла. Мич обманывал себя. Это была не Ева. В комнату заглянул Тёма. — Доброе утро, — сказал бодро. — Кашу или кашу? — Встав рядом с кроватью, он упёр руки в бока и энергично попрыгал взглядом с девушки на племянника, с племянника на девушку. Не получив никакого ответа, никакой хотя бы внешней реакции, он вдохнул поглубже и, мастерски сохраняя улыбку, продолжил с тем же добродушием: — Выбор очевиден. Но сначала… — Поднял указательный палец и на минуточку покинул помещение, а когда вернулся, поставил на пол электронные весы. — Твой выход, Ева. — Сложил на груди руки, чуть наклонившись набок, чтобы заглянуть в её глаза. Девушка оставалась неподвижной и не реагировала на попытки выстроить контакт. Тогда Артём перевёл взгляд на Мечислава, которому пришлось прийти в себя: отставив в сторону тазик, он приподнялся на кровати, взяв Еву под плечи, и спустил её на пол, принуждая встать на ноги. Тёма ради приличия продолжал с ней говорить, хотя видел, что она совершенно не присутствовала в моменте и с большой вероятностью не понимала чужую речь. Мечислав сам управлял ею. Поставил на весы. И, сглотнув, стал ждать показатели. Сорок килограмм. Она потеряла ещё один за сутки. Данный факт нанёс сокрушительный удар по психике Мечислава — и он снова замер, став со стороны походить на Еву. Артём прекрасно видел его состояние и чувствовал, что одерживает вверх. — Сводишь её в ванную? — уже без стеснения говорил о Еве в третьем лице. — Я приготовлю поесть. Мич? Парень моргнул, воззрившись на него с долей растерянности, а затем дёргано закивал и, собравшись, повёл девушку в ванную, где ему пришлось во многом ей помогать. Нет, не необходимость заботы лишала его равновесия, а всё то же отсутствие Евы как человека. Провозились они долго. Тёма успел приготовить кашу к их возвращению. Мечислав усадил Еву на диван и хотел положить им еды, но Артём рукой надавил ему на грудь, отводя от плиты. Смиренно парень вернулся к столу и сел рядом с Романовой, позволив дяде их обслуживать. Молчание его добивало. Он пытался выдавить хоть что-нибудь, бросал одинокие взгляды на профиль Евы, но так ничего не смог сказать. Завтрак состоял из овсянки на молоке, бутерброда с масом и зелёного чая. Как и вчера, Еве приходилось напоминать про еду, но сегодня дела обстояли хуже — она как будто бы сопротивлялась, скорее всего, из-за тошноты. Было крайне странно принуждать её есть. С этой задачей Мечислав не справлялся — и ему на подмогу пришёл Артём, который не считал важным церемониться с девушкой. Относился он к ней как к больной, поэтому не видел ничего предосудительного в том, чтобы насильно класть пищу ей в рот. В итоге завтрак растянулся на мучительных полтора часа, но всё было без толку, так как сразу после Еву стошнило. Изнывая от слабости, она начала проявлять вялое сопротивление, когда Мич хотел помочь ей сесть ровно и подержать тазик. Видимо, принуждение во время трапезы пробудило в ней защитную реакцию. Мечислав вспомнил о том, что ему говорила Маша: «Она уходит». По-хорошему, за ней требовался постоянный надсмотр. В какой-то момент Романова смахнула кружку со стола — и тёплый чай пролился на футболку Островского. Никто не сомневался, что сделала она это специально. Мич в ответ просто выдохнул, уже жёстче взяв её за затылок, чтобы удерживать голову в одном положении, потому что её тошнота не прекращалась, а из-за сопротивления она плевала мимо тазика. Наверное, постепенно он, сам того не желая, начинал относиться к ней как к неразумному созданию. Убирая со стола, Тёма бросал на них редкие взгляды и обратил внимание, что в глазах у Евы отражалась злоба. Собственно, Мечислав это тоже видел — рядом с ним сидел всё тот же зашуганный зверёк. Ожидаемо, Еву вновь охватила сильная слабость. Она перестала «сражаться», прикрыла веки и продолжала сидеть прямо лишь благодаря поддержке Островского. Вроде как тошнота прекратилась, поэтому парень позволил ей забраться в угол дивана: девушка подтянула коленки к груди и, застыв в позе эмбриона, задышала глубоко, хрипло. Кажется, она засыпала под действием обезболивающего. Мечислав прилип к ней взглядом и просидел так до тех пор, пока ему на плечо не легла ладонь Артёма. — Давай. — Мужчина забрал у него тазик, чтобы отнести в ванную. От прикосновения Мич пришёл в себя и заметил, что у него влажная футболка. Подождав, когда вернётся дядя, он сменил её и вернулся за Евой, которая, логично, не была способна передвигаться самостоятельно, поэтому парень взял её на руки и отнёс обратно в комнату, где повернул на бок и снова обложил подушками. В процессе не позволял себе ни о чём думать. На все манипуляции с собой Романова не давала никакой реакции. Оставив дверь открытой, парень не отправился на кухню, опасаясь того давления, которое на него может оказать дядя. Не накинув кофту, он вышел на балкон в гостиной и закурил, бесцельно исследуя двор взглядом. Прерывал своё созерцание только для того, чтобы отклонить вызов: ему писали друзья, а самые настырные (то есть, Боря и Юра) без конца звонили. Пришлось вырубить сигнал, чтобы временно побыть в одиночестве, но его уединение не продлилось долго. Балконную дверь отворил Тёма и, встав сбоку от племянника, сунул руки в карманы, разглядывая его профиль. — Сорок кэ-гэ, — нарушил молчание мужчина. — Ей даже тяжело носить твою одежду. Она не разговаривает? Мечислав выдохнул, стряхнув пепел в блюдце, и сдался под пытливым вниманием дяди: — Вчера разговаривала. — Не смотрел в ответ. — Я подумал, это хороший знак. — А сегодня? Покачал головой, нервно затянувшись, и непроизвольно дёрнулся, когда Тёма похлопал его по плечу. — Поставлю стирку, — сказал только, после чего покинул балкон. Мич стрельнул взглядом ему в затылок, сделав глубокую затяжку. Что-то никотин не возымел эффекта. Парень по-прежнему был напряжён и... И его вдруг обуял страх: он надолго оставил Еву без присмотра. Вдавив сигарету в блюдце, парень быстрым шагом миновал гостиную, коридор и, одной ногой переступив порог комнаты, остановился. Девушка не меняла положения. Лежала к нему спиной. Неподвижная, тихая, неживая. Благодаря случившейся заминке, Мечислав смог оценить своё поведение: он мчался к Еве, как всегда мчался к матери. Такая очевидная параллель его добила. Заодно он вспомнил слова Айдана, его напыщенную уверенность в себе и в своих силах, его убеждённость в том, что он располагает полной властью и держит другого человека под необходимым контролем. Его искреннюю веру в то, что он справится. И его неумолимое горе. Весь день Мечислав игнорировал попытки друзей связаться с ним. Он хотел отвлечься на учёбу, но в итоге не смог усидеть на месте и сконцентрироваться. Его вновь мучила неусидчивость из-за беспокойства, которое заставляло быть в постоянном движении, хотя он не знал, куда себя применить. Тёма никак не комментировал его состояние и делал вид, будто занят работой, но у него тоже не получалось погрузиться в дела. Ева провела в кровати весь день. Вечером её с таким же упорством принуждали есть. На этот раз тошнота началась раньше. Приём противорвотных не принёс никакого эффекта, к тому же поведение Романовой стало ещё хуже. На диалог она не шла, все попытки ей помочь обрубала и, невзирая на бессилие, пыталась от них сбежать в ванную, где у неё была возможность закрыться. Стоило ли говорить, к каким ухищрениям им пришлось прибегнуть, чтобы Ева приняла седативное? Дошло до того, что Мечислав не принял нейролептик на ночь, чтобы быть на подхвате и контролировать ситуацию. В первые часы он переживал, что будет непросто терпеть сонливость, но психика «обрадовала» его, напомнив, что, вообще-то, у него имелись проблемы со сном, так что парень даже не зевал. Уровень его стресса был настолько высок, что ему с трудом удавалось удержать себя на месте. Подозревая неладное, Артём тоже не принял лекарства. Всю ночь, до самого утра они занимались Евой. Её приступ повторился и не один раз: да, препарат отрубал её, но при этом в состоянии полусна её продолжало рвать и... в общем, Тёма в полной мере вспомнил времена, когда ещё пытался оказывать помощь Лене. Помимо прочего, на фоне истощения и, видимо, кошмаров, у Романовой развивался какой-то бред, с которым старший Островский не имел понятия как быть, а младший — тем более. Судя по крикам, она видела вместо них других людей. И находилась в другом месте. В том гараже. Третий приступ произошёл в четыре утра. Разобравшись с ним, Тёма временно спрятался на кухне, чтобы перевести дух и хорошенько обдумать их положение. Он не хотел давить на Мича, но понимал, что тянуть не стоит. Отбросив все гнетущие мысли, Артём выбрался из убежища и вернулся в комнату, но не обнаружил Мича, посему торопливо зашагал в гостиную и открыл балконную дверь. Островский-младший бросил на него беглый взгляд через плечо и больно подозрительно увёл руку вниз, словно скрывая то, что в ней находилось. Тёма сразу смекнул и обронил на выдохе: — Ты куришь травку? Вместо ответа Мечислав потянулся к двери и, сжав ручку, рывком её захлопнул, тем самым оборвав попытку дяди начать разговор. «39.8». Это не температура. Это вес восемнадцатилетней девушки при росте сто шестьдесят четыре сантиметра. Мечислав не шевелился. На мгновение его дыхание притихло. Глаза не мигали. Взгляд не отскакивал от показателя, внушающего ему нешуточный страх. При всём желании он не смог бы описать своих чувств, а ещё скрыть их от Артёма, на которого он неосознанно поднял глаза. Мужчина стоял рядом и смотрел на него в ответ, но в его лице не считывалось надменное «я же говорил». Он был встревожен не меньше и ждал, что они вместе примут решение. Поскольку Ева не функционировала как человек, её уложили обратно в кровать. Тёма отправился на кухню, чтобы разогреть сырники. Мич добрался до гостиной и медленно осел на диван, не отнимая взгляд от пола. Прижался спиной к мягким подушкам. Переплёл пальцы рук. И застыл с нечитаемой миной. Не меняя положения, он просидел минут пятнадцать, пока к нему не завернул Артём. Его появление запустило эмоциональный механизм: Мечислав низко склонился головой к коленям и повёл ладонями по волосам к затылку. Не разогнулся. Сев рядом, Тёма принялся хрустеть пальцами. — Слушай... — начал мягко. — Тебе ведь плохо. Ты понимаешь, как правильно поступить, но ты не можешь её отпустить, да? Тревога не позволяет. Перестанешь контролировать — и с ней произойдёт что-нибудь ужасное, так? Он прекрасно видел перемены, которые затронули племянника за какие-то жалкие сутки. Расторможенность эмоционального фона, усиление психического недуга, даже внешние черты — всё в нём кричало о скоротечном ухудшении. Но при этом Тёма видел, что парень сдаёт позиции, так что самое время было поддавить. — Ты понимаешь, что обоих губишь? И себя, и её. — Он еле сохранял спокойный тон, пока его сердце колотилось в некотором безумстве. — Отпусти. Мич задышал тяжелее, продолжая биться лбом о колени. Артём положил ладонь ему на спину и осторожно спросил: — Хочешь, я ей скажу? — Он мог бы освободить его от этой ответственности. Но, несмотря на изводящий психологический дискомфорт, Мечислав продавил через сжатую глотку: — Я сам. — И, оттолкнувшись от дивана, сразу поднялся с желанием немедленно приступить к делу, ведь его тревога переквалифицировалась: ему казалось, что чем больше он тянул, тем вероятнее был плохой исход для Евы. Проще говоря, теперь ему хотелось поскорее передать её врачам. Но при этом никуда не исчез больной контроль. Мечислава просто-напросто разрывало на части: одна стремилась оставить Романову рядом, ведь только в таком случае она выживет, другая наоборот кричала о том, что рядом она погибнет. Он, торопясь, вышел в коридор, неотрывно глядя под ноги. Тёма же в напряжении проводил его глазами и сам встал, чтобы подойти поближе к порогу и прислушиваться к происходящему. На всякий случай. Островский чуть сбавил шаг, когда приблизился к открытой двери, и неожиданно ощутил, как с его плеч спадает тяжесть. Странное чувство свободы принесло ему необычное наслаждение — и парень с лёгким сердцем подошёл к кровати. Хоть беспокойство продолжало царапать грудь, действия теперь давались ему проще. Но ладони по-прежнему были холодные, влажные, а при виде пустой оболочки, которая когда-то являлось Евой, его чувство лёгкости пропиталось тоской. Встав на кровать, Мич обошёл девушку (она лежала лицом к стене) и сел возле притянутых к груди колен. На этот раз он запрещал себе анализировать её состояние, потому что никаких изменений оно не претерпело. — Ева. — Осторожно прикоснулся к плечу. Девушка носом завозилась в наволочке и сместила напряжённый взгляд ему в ноги. Мечислав сомневался, поймёт ли она его речь, но посчитал верным сообщить об их решении: — Ты зря выписалась. Тебе нужна помощь врачей, так что… — Запнулся от неприятного жжения в горле. К тому же, Ева всё ещё не проявляла признаков того, что слушает и понимает, о чём он говорит. Мич собрался с мыслями и встретился лицом к лицу со своей манией: — Мы отвезём тебя обратно. В больницу. О тебе там позаботятся. Я… — Выдержал паузу, потому что произнести это вслух оказалось той ещё задачей. — Я бессилен. Прости. — Данное признание в первую очередь предназначалось самому себе, а уже после он обратился к Еве, которая продолжала его игнорировать: — Прости. Несмотря на опасения, никаких проблем Романова не принесла: они спокойно собрали вещи и доехали до больницы. Всю дорогу девушка молча смотрела в окно. Тёма не пытался с ней заговорить — бессмысленно, а Мечислав всё-таки не мог относиться к ней как в какому-то овощу, поэтому пару раз заговаривал о чём-то незначительном. Главным врачом на смене оказался их старый знакомый — Гордей, которому постоянно везло принимать Елену Островскую. В этот раз седовласый мужчина тоже угрюмо пошутил что-то насчёт матери Мечислава, но, не увидев её рядом, откровенно растерялся, а когда Островские сообщили ему о причине визита и показали Еву, главврач даже оживился и ладонью пригласил девушку сесть на кушетку: — Рад снова видеть. — Встал из-за своего стола. — Хорошо, что ты вернулась. Как раз в кабинет вбежала энергичная Маша и помахала Романовой: — Привет, Ев. — Ева, — необдуманно проворчал Мич, подводя девушку к кушетке, и практически сразу почувствовал себя неловко, потому объяснился: — Ей не нравится сокращение. — Усадил на край. — Поняла. — Медсестра по-прежнему не обижалась на его грубость и, раскрыв медицинскую карту Романовой, вместе с врачом принялась задавать уточняющие вопросы (Ева отсутствовала не так долго, но при её состоянии требовалось знать все детали): спрашивали про реакцию, про питание, тошноту, про сон и кошмары. Неосознанно Мечислав пытался умолчать про бред и агрессию, но Артём выложил всё. — Ладно. — Главврач наклонился к Еве, которая всё это время молча смотрела в пол. — Маша тебя осмотрит, а мы пока… — С намёком бросил взгляд на дверь, куда затем направился, призывая Островских идти следом. Они вышли в коридор. — Рад, что она одумалась. — Врач снял очки и поместил в кармашек халата. — Одумались мы, — поправил его Артём, скосив взгляд на Мечислава, который, сложа руки, переминался с ноги на ногу. — Всё равно. Так лучше. Вы написали её семье? — Написал, — глухо отозвался Мич. — Они едут. — Отлично. Мы её поместим на пятом… — Зачем на пятый? — Парень резко поднял глаза на собеседника. — В психиатрию? Врач развёл руками. — У нас нет как такового отделения психиатрии, тебе ли не знать. Это всё неформально. Но да, там ей будет лучше. Но Мечислава это не успокоило: — Она не сможет сама выписаться, — сердито зыркнул на Тёму, а после с теми же чувствами посмотрел на седого мужчину. — Поэтому хочешь туда засунуть? — Доверь это врачам, — попросил Артём. Гордей с пониманием отнёсся к его переживаниям, но всё-таки заметил с серьёзным видом: — Мечислав, на лицо психиатрия. Теперь она так или иначе не выйдет отсюда по первому желанию. Решение по её состоянию будет принимать комиссия. — И буркнул, поправив усы: — Её вообще не должны были выписывать. Это всё потому, что не в мою смену. Я бы не позволил. — Вынырнул из мыслей, с доброжелательной улыбкой взглянув на Островских: — Мы возьмём с неё расписку. Если она сама не подпишет, то признаем её временно недееспособной и попросим подпись опекуна. — Увидел, как парень в возмущении открывает рот, и поторопился перебить: — С ней будут работать психиатр и психолог. За физическим здоровьем будут следить другие врачи. Ты же знаешь нашу кухню. Мы хоть раз подвели тебя с матерью? Мич стиснул зубы и вновь затоптался на месте. — К тому же, всё будет зависеть в первую очередь от неё. Чем быстрее она выйдет на контакт, тем скорее получит возможность выписаться. Честно признаться… мы не сможем долго её здесь держать. Наш максимум — три месяца. Но ты и так это знаешь. Верно. Они не располагали финансами для длительного содержания и не имели как такового стационара, поэтому, в случае необходимости, больных перенаправляли скорой до ближайшего города. Данная перспектива угнетала Мечислава. В случае с матерью он нёс ответственность, и она часто переходила под его опеку. А как выйдет с Евой, ему не известно. Наблюдая за его моральными скитаниями, врач уложил квадратную ладонь ему на плечо и заверил: — Всё будет хорошо. Оставь это нам. — Бросил понимающий взгляд на Артёма, который тот принял с благодарностью: хоть кому-то понятно, как непросто ему приходилось. — Сходи, попрощайся. А далее мы уже определим её в палату. Выдохнув недовольство, Мечислав направился обратно в кабинет и, игнорируя какой-то вопрос со стороны Маши, спешно подошёл к кушетке, опустившись на одно колено перед Евой. Та продолжала отсутствовать, о чём свидетельствовали всё те же симптомы. — Я написал твоей маме. Они едут. — Мич заговорил строго, потому что эмоции уже были не к месту. — Мы все будем приходить. — Бросил хмурый взгляд на Машу. Девушка очнулась и быстренько покинула кабинет. Тогда парень крепко взял Еву за локоть (она дёрнулась) и перешёл к важным наставлениям: — Сама подписывай документы. Не передавай себя под ответственность родителей. Так у тебя будет больше возможностей. Ты будешь решать, у кого будет право на посещение. И ты сможешь выписаться, когда почувствуешь себя лучше. Конечно, врачи тоже должны будут увидеть улучшения, но, по крайней мере, за тебя не будут решать родители. Ты поняла меня? — Смотрел ей в глаза, а она — куда-то в угол комнаты. Мич закивал, мирясь с обстоятельствами, но более не позволял себе расклеиться: — Тебе здесь помогут. Думай об этом как о санатории. Я слышал что-то про массажи. Водные процедуры. Круто. Ток пусть банки не ставят, а то потом год синяки сходить будут. С твоей-то кожей. — Провёл большим пальцем по локтю, на секунду опустив взгляд. — Помнишь, я просил у тебя время? — Снова поднял глаза, с давлением всматриваясь в лицо Евы. — Чтобы ты подождала меня. — Романова не реагировала, и можно было бы вообще прекратить тратить время впустую, но ради собственного успокоения, ему требовалось всё это проговорить вслух: — Я тебя подожду. А вот ответа ждать не стал. Поднялся на ноги и пригладил её растрёпанные волосы, после чего сразу же пошёл на выход, столкнувшись в дверях с Машей, которая, робко отведя взгляд, хотела отступить, но парень ухватил её за предплечье и, наклонившись к уху, попросил шёпотом: — Сделай так, чтобы она сама подписала добровольную. У девушки порозовели щёки, а голос немного дрогнул: — Хорошо. Конечно, он не замечал её смущения. Мечиславу хотелось поскорее выбраться из больницы, и, оказавшись на воле, он первым делом закурил возле одной из скамеек. Чуть погодя к нему присоединился Артём. Молча они выкурили по две сигареты. Островский-старший изредка посматривал на племянника, пытаясь угадать его настроение. Мич не отвечал на зрительный контакт. Сейчас ему не требовалось присутствие дяди. Если честно, он хотел бы побыть один. Наверное. Телефон в ладони издал вибрацию. Пришёл ответ от матери Евы: «Спасибо, что вернули её». Парень ничего не почувствовал. Долго терпеть его молчание Артём бы не смог, поэтому попытал удачу: — Хочешь выпить? — поинтересовался аккуратно. Но Мечислав, смочив губы, смял сигарету, бросил её в урну и, сунув руки в карманы, двинулся с места. — Ты куда? — Растерявшись, Тёма протянул в его сторону ладонь, которой после хлопнул по бедру. Не оборачиваясь, Мич мотнул головой и, набросив капюшон, быстрым шагом пересёк дорогу, оставив дядю в тревожном неведении. Что бы ни творилось вокруг, Нинка никогда не изменяла самой себе: шумела, бурлила, отбрасывала во все стороны ледяные капли воды. Островский сидел на скамейке в роще, глядел себе в ноги, прислушиваясь к неугомонной сварливой реке. В руках его покоилась початая бутылка пива. Он сделал один глоток — и вот уже полчаса хранил неподвижность, не реагируя на прогуливающихся рядом людей. Природный шум вытеснял мысли — на какое-то время его посетил покой. Возможно сейчас, выбравшись из разрушительной для него обстановки, Мич смог наконец-таки примириться с необходимостью снимать с себя ответственность. Но подавило ли это осознание тревогу? Пока что нет. Из пустоты парень вынырнул лишь потому, что ощутил на себе долгий взгляд, и поднял глаза от земли на стоящего сбоку человека, на которого смотрел пару секунд, прежде чем молвил с искренним недоумением: — Как ты это делаешь? Боря самодовольно усмехнулся и хлопнул друга по ноге. — Обычно все первым делом идут к Нинке, а я знаю только два твоих любимых места. — Ему повезло угадать с первой попытки. Парень сел рядом, широко разведя колени, и окинул вниманием пенистый берег. — Неугомонная дура. — Это он про реку. Мечислав был слегка заторможен и говорил с паузами: — Опять пиздит? — Щурился, изучая новые ссадины на лице друга. — Пиздимся, — поправил его тот и пожал плечами. — Профилактика. — Снова обвёл местность взглядом, затем, не позволив молчанию затянуться, предложил непринуждённым тоном: — Погнали в бар. Там все наши тусуют. Мечислав посмотрел перед собой, поэтому Боря повернул к нему голову и стал анализировать эмоции, но проблема в том, что чисто внешне Островский оставался безразличным. Одно было ясно — он измотан. — Дана и Тим? — бесцветно спросил Мич. Боря обрадовался, что не встретил сиюминутный отказ. — Дана, Тим, Феврония, Юра. — Слегка замялся, дополнив: — Зоя. Мечислав оставался бесчувственным, пока поддерживал беседу: — Лара с Даной всё ещё не общаются? — Не-а. — Сергеев всеми силами удерживал его внимание. — И Феврония — тот ещё фрукт. Вчера она меня покусала. Мич медленно повернул к нему голову и несильно нахмурился: — За что? — Я хотел запретить ей гулять поздно вечером. Она оказалась с характером. — Блин, такое пропустил, — произнёс с тем же равнодушием Островский, вновь направив взгляд в сторону реки. — Зоя и Дана засняли на телефон, — успокоил его Боря и продолжил заманивать: — А Тим с Юрой очень любовно грызутся, ты получишь массу удовольствия от этого спектакля. — Так-то он понимал, что в данный момент Мичу может быть глубоко насрать на его слова, насрать на посиделки в баре, насрать на остальных ребят, но надежда теплилась, конечно, особенно учитывая, что Островский вообще поддерживал разговор. — А Зоя? — Мич уточнил непринуждённо. Боря нервно заглотнул морозный воздух и комично раскашлялся, из-за чего Мечислав скосил на него насмешливый взгляд. — Ну... — Сергеев еле пришёл в себя. — Если ей можно... — А почему нельзя? — друг выразил фальшивое недоумение. — Она же твоя девушка. — Мы не встречаемся. Мич поморгал, глядя на Борю как на придурка. — У меня для тебя плохие новости, — сказал ровно, а после, ненадолго отстранившись внутрь себя, он сильнее свёл брови, выразив на лице непонятные для Сергеева эмоции. Боря уже начал переживать, что провалил миссию, но тут Мич спросил с каким-то недоверием: — Так вы, чё, тусуете? — Принялся отдирать этикетку на бутылке. Сергеев понял, что сейчас должен был правильно излагать мысли, иначе велика вероятность, что Мич неправильно его поймёт. — Если бы ты читал сообщения, ты бы знал, что мы после смены устроили внеплановый тусич в баре. Было весело. — Глядел на Островского, заметив, как он принялся кусать край губы. — Ты немного выпал из жизни. Ясно, почему, но... — Выдохнул и повернулся к нему всем телом, закинув одну руку на спинку скамьи. — Поверь, мы все переживаем, но мы ведь сделали всё, что от нас зависело. Мич прикрыл глаза, окрасив лицо усталой улыбкой: — Тёма с тобой базарил. — И мы все с ним согласны, — поспешил перебить его Боря. — Даже Юра. Островский отчего-то хмыкнул, снова вперив взгляд в землю. — Даже Юра? — Прикинь. — Сергеев глубоко вдохнул и продолжил спокойным тоном: — Видно, что он переживает, но старается сохранять жизнедеятельность. Ради себя и, в каком-то смысле, ради Евы. — Понятно, какую мысль он пытался донести до Мича, но тот пока не отвечал на его взгляд, продолжая дёргать этикетку. — Дальше ей должны помогать врачи, а ещё... — Опять прервался на глубокий вдох. — Короче, от неё многое зависит. Мы, конечно, будем приходить, поддерживать и... — Она не захочет никого видеть, — без раздражения перебил Островский, вызвав у Бори недоумение. — Почему так думаешь? Мич беспечно пожал плечами: — Просто знаю. — И, наконец, повернул к нему голову. Боря не позволил себе упустить его внимание, поэтому продолжил: — Тогда у нас у всех есть возможность взять паузу. Тебе нужна пауза. Это же не значит, что нам насрать. Нам не насрать. Просто... — Собрался с мыслями. — Иногда надо отпустить. Снять с себя ответственность, которую ты не можешь потянуть. Мечислав снова усмехнулся. — Тёма точно с тобой говорил. — Нет, это я уже от себя. — Он не врал. Островский отвёл взгляд в сторону, затем отвернулся и стал бесцельно скользить вниманием по земле. Он знал, что все они правы. Знал, что теперь от него ничего не зависело. Что дальше всё в руках Евы. Да, именно Евы. Врачи выполнят свою работу, но если девушка не найдёт в себе силы оправиться и вернуться к нормальной жизни, то она останется в том же состоянии, с теми же разрушительными стремлениями и желаниями. И её семье повезёт, если она просто сляжет как его мать. Ведь всё может быть гораздо хуже... Но наступил момент сказать себе «стоп». Хватит. Я — молодец. Я сделал всё, что мог. Я всё это время делал всё, на что был способен. Не потому, что я, блядь, святой и не за «спасибо». Это было моё осознанное решение. Я предвидел сложности, но это был мой выбор. Ева — мой выбор. Я отступлю, но это не значит, что я не справился. Это не характеризует меня, как плохого человека. Всё хорошо. Я — молодец. Лучшее, что я мог сделать для неё, — это отпустить, переломив собственную тревогу. Теперь я хочу отдохнуть, я хочу погрузиться в свои дела, я хочу домой, а если точнее — к друзьям. Мечислав протяжно выдохнул, на время прикрыв веки, а затем с трудом их разлепил, подняв на Борю туманный взгляд. Сергеев в полной мере оценил его размазанную в мясо менталку и кивком указал куда-то за спину, приглашая всё-таки отправиться в бар. Мич поморгал и, пропустив очередной вздох, ответил серией нервных кивков: — Погнали. Конечно, парень плохо ощущал себя в моменте, но в один миг всё вокруг относительно прояснилось: он обнаружил себя в баре, за столом, на диване. По бокам — Дана с Борей. Юра сидел напротив, рядом с ним Тим, коленки которого Феврония предпочитала больше, нежели стул. Зоя заняла место с краю, поближе к Сергееву. Пили чай. О чём-то общались. Успенская всё протягивала Мичу какую-то булку. Он жевал медленно, пил медленно, медленно водил вниманием по присутствующим. Смотрел на нервую Дану, которая, когда сильно переживала, начинала много и глупо шутить. Смотрел на Борю, который поддерживал привычное равнодушие, наверное, тоже прикрывал им свои эмоции. Смотрел на суетливую Февронию, которой, по всей видимости, так и не рассказали всего, что произошло с Евой, и она о том догадывалась, поэтому иногда обращалась в недовольного ребёнка, но ненадолго. Смотрел на Тимофея, который как будто бы страшился ловить на себе его взгляд и каждый раз с виноватым видом отворачивался. Смотрел на Юру, который выглядел подавленно, но всё же старался улыбаться. Смотрел и понимал, что надо было продолжать жить.
