Глава 74
30 января 2026 г., 17:10
25 ноября. Вторник
...Не издавая ни звука, Ева извивалась, старалась вырвать руки и чувствовала, как хрустят её кости, но её усилий было недостаточно, чтобы справиться с группой нелюдей с собачьими мордами, что склонялись над ней, ржали. Она была в своей комнате. На своей кровати. Было темно как глубокой ночью. Они облепили её, вжимали в матрас, удерживали и постепенно всё сильнее тянули в разные стороны, отчего её кожа натягивалась и рвалась по швам. Возле её ног возился Рустам: раздвинув колени, он глядел на неё и мастурбировал. В дальнем углу комнаты на коленях стояла мать, шептала что-то неразборчивое и, крестясь с бешеной скоростью, билась лбом об пол. С каждым таким поклоном кровь всё обильнее текла по её лицу. У порога стоял отец. Неясно, каким образом в этом обезличенном существе она узнала его черты. Он молча вышел, закрыв за собой дверь... Когда бледный утренний свет мягко коснулся её щеки, Ева приоткрыла опухшие веки и глубоким вдохом расширила лёгкие. Ничего не мешало её дыханию — грудная клетка двигалась свободно. Туманно глядя в потолок, девушка чувствовала, как её тело проваливается в матрас, как растекается на простынке, углубляясь в наполнитель. Не за счёт незримого давления. Само по себе, от усиленного, неестественного расслабления. Размякли даже мускулы лица, и она не пыталась пробовать шевелить бровями или губами. Ей было лень. Кожа висела на костях тяжёлым грузом, как плотное одеяло. Мутная голова камнем лежала на подушке. Глаза — как два плотных резиновых мячика. Минуту, две, три... Постепенно сознание Евы подплывало к поверхности глубокого озера её души, но то никак не влияло на её заторможенность и бессилие, которые, в свою очередь, не порождали панику или страх. Она чувствовала, как из недр организма поднималось тепло — и оно пуще прежнего расслабляло мышцы. У неё было ощущение, словно она парилась в горячей ванне. Ни единой мысли. Ни единой эмоции. Блаженная пустота. И мир так далеко, а она такая крошечная, парящая, прозрачная. Рядом с кроватью возникла стройная фигурка в белой форме. Послышался приглушённый голос. Но Ева не повела взглядом к источнику. Она могла только дышать, наблюдая за пульсирующим потолком. Тогда фигура исчезла, но вскоре появилась вновь. По глазам ударил яркий свет из тонкого карманного фонарика. Романова зажмурилась, чуть повернув голову в противоположную сторону, и ощутила, как пелена медленно сходит с рассудка. Сохранялась вялость мышления, сохранялось моральное отстранение и бесчувствие, но появились первые сигналы установленной связи. Склонившаяся над ней Маша спрятала фонарик в карман и дежурно улыбнулась. — Привет. Как себя чувствуешь? — Ей было важно оценить реакцию на внешние раздражители, коим в том числе являлась она сама, и девушка обрадовалась, когда внимание Евы постепенно сместилось на её лицо. — Помнишь меня? Взгляд Романовой отличался неясностью, но всё-таки пытался фокусироваться на медсестре. Неспособность разобрать слова вызывала у неё неочевидную хмурость, а когда Маша прикоснулась к её плечу, Ева продрогла как от удара током. — Всё хорошо. — Медсестра попыталась жестами объяснить: — Мне нужно, чтобы ты села. Да-вай ся-дем. Неподатливое тело кое-как приняло необходимое положение. Самостоятельно Ева не смогла бы сесть, а вот Маша с лёгкостью слепила из неё то, что нужно, после чего взяла с тумбочки толстую тетрадь и села на край. В то время как она искала разворот, Ева пусто глядела на неё до тех пор, пока не почувствовала лёгкое покалывание — первое осознанное телесное ощущение. Сутулясь, она постепенно вывела руки из-под одеяла и уложила поверх жёсткой ткани. На запястьях горели фиолетовые натёртости. Маша наблюдала за её неэмоциональным изучением синяков. — Ты вчера буянила перед сном. Нам пришлось на какое-то время тебя привязать. Помажем кремом. — Щёлкнула ручкой, которую опустила к листу. — Голова болит? — Приступила к опросу. Романова продолжала медленно вертеть запястья, глядя на них с таким видом, словно они не имели отношения к её телу. — Ева, голова болит? — Ей пришлось придвинуться ближе к центру кровати, чтобы попасть в поле её видимости. Нечёткое зрение Романовой постепенно сосредоточилось на ней. — Голова болит? Еве пока было сложно анализировать своё состояние. Наверное, голова не болела, просто... в неё поместили влажное облако. — Тошнит? — Маша что-то фиксировала в записях, полагая, что отсутствие яркой реакции равносильно отсутствию недуга. Если бы пациентку тошнило, они обе были бы уже в курсе. Тазик, к слову, пуст. — Как ты спала? Поверхностно или глубоко? Кошмары? Что-то новенькое мелькнуло в глазах Евы, которые она опустила на раскрытые ладони. Маша посчитала, что кошмары имели место быть. — Есть ощущение, будто всё вокруг немного отдалено? Как будто всё не реально. Романова лениво мазнула взглядом по комнате: это была небольшая палата в нежно-розовых тонах и с четырьмя койками, три из которых были заняты. — Возможно, эффект сохранится ещё на какое-то время. Мы попробовали другой препарат. Посмотрим, подойдёт ли он тебе. — Маша внимательно разглядывала её профиль. — Ты помнишь, как оказалась здесь? — Ответом ей было молчание. — Попробуешь встать? — Девушка поднялась, отложив тетрадь, и протянула к Еве обе руки, а поскольку Ева была где-то в другом мире, то с самым невинным видом подала медсестре ладошки. Это умило Машу. Впервые за всё время знакомства с Романовой, она отметила её приятные черты и начинала понимать, чем та могла покорить сердце Островского. Маша помогла ей встать на ноги. Ева еле заметно поморщилась от боли в ступнях и коленях. — Есть ощущение вялости в теле? — Медсестра спросила из вежливости. Ответ ей был очевиден. — Стой. — Отпустила её плечи. — Вытяни обе руки. — Не сразу, но Ева поняла, что от неё требовали. Маша заметила, что они дрожали навесу. — Окей. Коснись указательным пальцем носа. — Ева, пошатываясь, медленно поднесла палец к носу — чуть промазала. — Теперь другой рукой. — Тоже ткнула мимо. — Попробуй снова. — Попробовала — получилось немного получше. — Прикрой глаза и повтори. — Еве пришлось проделать несколько раз с поддержкой Маши, прежде чем она сумела найти нос. Только Маша хотела её похвалить, как Ева начала активно сглатывать. Грудная клетка задвигалась волнами — она напомнила котёнка, который готовится срыгнуть клочок шерсти. Медсестра усадила её и быстренько подставила тазик. Тошнота продлилась недолго и вышло из неё не так много, как обычно. — Желудок болит или голова закружилась? Голова у Евы и правда кружилась, но она о том не сообщила, поэтому Маша сама это предположила, потому что тошнота прошла вскоре после того, как пациентка вернулась в кровать. — Какие вообще ощущения? Есть заторможенность? Нет больше суетливости? — Заметила, как девушка прикоснулась к животу. — Принести сюда туалет или сходим? Какое-то подобие волнения отразилось на бледном лице. Ева о чём-то переживала. Маша сочла, что ей неловко, поэтому снова помогла подняться и повела к двери. — Машенька... — На одной из кроватей лежала старушка с серыми вьющимися волосами и усеянным глубокими морщинами лицом. — Доброе утро, Юля, я скоро приду. — Медсестра подарила ей улыбку. — Пока не вставайте. Покончив с утренними процедурами, а заодно взвесившись в кабинете терапевта, Ева была возвращена в кровать и усажена ближе к изголовью. Маша взбила ей подушки и положила за спину, после чего провела осмотр старушки в халате с ромашками и подошла к ещё одной пациентке, которая всё это время лежала лицом к стене. — Я знаю, что ты не спишь. — Отчего-то Маша хихикнула и потормошила девушку за плечо, на что та ответила чем-то матерным. — Принесу сюда завтрак. — Направилась к двери. Когда она вышла, в палате на время стало тихо. Пребывая в том же состоянии, Ева без интереса глядела то на старушку, которая, сев на край, достала небольшую сумочку и принялась прихорашиваться, то на другую девушку — её волосы были выкрашены в чёрный, но у корней просматривался натуральный русый оттенок. В истощении она лишь немного уступала Еве. Они обе отличались нездоровой худобой, бледностью кожи и седативной заторможенностью. — Как тебя зовут? — Старушка, изредка отрываясь от зеркала, бросала на Еву кокетливые взгляды. — Меня — Юля. Мой любовник улетел в Испанию и скоро должен забрать меня к себе. — Улыбалась губами, которые успела покрыть красной сухой помадой, а теперь, не ожидая ответа, принялась расчёсывать редкие волосы деревянным гребешком. Ева поморгала и снова посмотрела на вторую соседку, которая успела свесить тонкие ноги с кровати — сидела на краю с закрытыми глазами и раскачивалась. В этот момент в комнату вошла Маша с медбратом. Они принесли каталку с едой. Один поднос девушка поставила на тумбочку Евы и протянула стакан с водой, указав на небольшой мерный стаканчик рядом с тарелкой. — Нейролептик и от тошноты. — Замерла напротив. Романова уже яснее воспринимала происходящее и смекнула, что должна принять лекарство под её надзором. Маша успокоилась, когда она послушно выполнила указания. — Покажи. — Наклонилась. Ева необдуманно открыла рот. — И под языком... Хорошо. — Выпрямилась, оповестив всех пациентов: — Скоро зайдёт Гордей Иванович. — О, сегодня Гордей, — вспыхнула Юлия, хлопнув в ладони. Проходя мимо неё, Маша обратилась к ней с таинственной улыбкой: — Только не сильно кокетничайте с ним, а то он смущается. — Ой, как хорошо! — Старушка трясущимися руками поднесла зеркальце к лицу и в который раз обвела губы помадой. Маша с медбратом отправились разносить завтраки в другие комнаты. Ева какое-то время смотрела на прикрытую дверь, затем перевела взгляд на окно, рядом с которым располагалась её кровать. На фоне грязно-серого неба парил белый пушистый снег и своим плавным движением раскачивал рассудок Евы, убаюкивал, вводя в сонный транс. Романова бы наверняка задремала, если бы не ощутила, как кто-то проник в её поле. Повернув голову, она заметила напротив молоденькую соседку, которая с таким же отсутствующим выражением смотрела в ответ. Теперь, с такого близкого расстояния, Ева разглядела под левым глазом выцветшую татуировку в виде звезды. Несмотря на недружелюбный вид, её голос звучал с приятельской интонацией: — Ты проглотила? Зачем-то Ева открыла рот. А соседка действительно заглянула в него, после чего вернулась в былое положение и произнесла равнодушно: — Если не захочешь, я могу вместо тебя. Мне нравится быть обдолбанной. — Ой, девчонки! — воскликнула звонко Юля. — Гордей такой мужчина. — А ты не слишком стара для него? — Девушка с татуировкой звезды, которую мозг Евы оклеймил «звёздочкой», плюхнулась рядом на её кровать. Романова лишь похлопала ресницами, эмоционально никак не отреагировав на такое явное нарушение границ. — Сколько мне, по-твоему? — Юля вновь взялась за гребешок. Звёздочка наигранно задумалась: — М-м-м... Двадцать? Старушка добродушно расхохоталась: — Двадцать пять, дорогуша! — Махнула ладонью и, бормоча что-то невнятное про свои интимные отношения с Гордеем Ивановичем, принялась краситься высохшей тушью. Звёздочка подалась к Еве и шепнула: — Она ебанутая. — Не различив никакой перемены на лице Романовой, отстранилась, изогнув брови. — А ты чё? Шиза? Главным врачом на смене оказался тот самый знакомый Островских. Гордей Иванович прошёлся по палате, сначала утолив жажду внимания Юли, осмотрел её вместе с Машей и ещё одним медбратом, после чего перешёл к Звёздочке. — И снова здравствуй. Девушка сидела у стены, грызя ноготки. — Когда меня заберут? — Как только поправишься. — Мне нужен телефон. — Твой брат его забрал. Забыла? — Гондон. Мужчина сохранял приветливую невозмутимость: — Он звонил. Заглянет сегодня. — А курнуть можно? — Поймала весёлый взгляд Маши. — Чё? Гордей Иванович по-отечески потрепал её по голове — Звёздочка при этом раздражённо пыхтела и отмахивалась как кошка, бьющая по игрушке на удочке — после чего направился к последней жительнице палаты. Ева глядела в окно, не замечая чужого присутствия. — Привет. — Мужчина принял тетрадь с записями Маши. Обращение подействовало на неё странно. Романова с неясным волнением вскинула к врачу голову, выпалив: — Здравствуй. — И застыла, направив немигающий взгляд сквозь Гордея Ивановича. Она словно ожидала увидеть кого-то другого. Тот счёл, что это побочное действие лекарства. Он задал ей множество вопросов, некоторые повторяли ранее заданные Машей. К слову, медсестра, под шумок помогающая пациентке поглотить весь завтрак, отметила, что спустя час после подъёма разум Евы чуть больше прояснился. Она, конечно, помалкивала, но когда врач сменил тактику и начал задавать вопросы, на которые требовался ответ «да» или «нет», они определённо сдвинулись с мёртвой точки. Ева кивала и мотала головой. Когда обход был окончен и главврач покинул помещение, уведя за собой помощников, Звёздочка мигом перескочила обратно на кровать Евы и зашептала воодушевлённо: — Давай устроим поджёг? В ответ Романова только наклонила голову к плечу. Еву мало интересовали манипуляции, которые с ней проделывали, и с таким же отсутствующим интересом она последовала за всеми в общую комнату — широкое помещение, обустроенное для отдыха. Здесь было не так много людей, в большей степени старики, ждущие перевода в дома престарелых. Две обколотые седативным женщины дремали в кресле, одна решала кроссворд, сидя возле играющего радио. Седовласые старички играли в шахматы, а старушки предпочитали либо раскачиваться под плавную музыку, либо смотреть телевизор. — А где тут аукцион? — Юлия всячески разыгрывала из себя юную девушку. — Я хотела бы всё-таки выкупить свои часы. Там гравировка с моим именем. — Аукцион вон тама. — Звёздочка ткнула пальцем в сторону окна. — Света, — пожурила её Маша. Звёздочка пожала плечами и попросила требовательным тоном: — Достань мне сишку. — Сигарету? — Поняла Юлия. — Я бы тоже покурила. Маша глубоко вдохнула и с улыбкой направила старушку к одному из столов: — Юлия, там Алексей Петрович и Маргарита ждут вас. Они собирают пазлы. — А мартини мне принесут? — Чуть позже. — Отпустив её, медсестра обернулась к оставшимся подопечным. — Там есть книги. — Показала на шкаф, затем — на длинный, низкий комод. — Там всё для рисования. — Ты угараешь? — Звёздочка прыснула без негатива. Маша взглянула на неё с усмешкой, после чего обратилась к Еве: — А чем ты увлекаешься? Романова отвела пустой взгляд от пианино, которое покоилось в дальнем углу комнаты, и вниманием метнулась к окну, оставив медсестру без ответа. — Ладненько. — Маша развела руками. — У вас есть свободный час. Развлекайтесь. — Да уж, — пробурчала Звёздочка. — Зажжём. — Когда медсестра проходила мимо, девушка повела за ней взгляд, поднеся указательный и средний пальцы к губам. Маша закатила глаза, но кивнула. «Чё строит из ся», — пронеслось у Звёздочки в голове. Она повернулась обратно к комнате и, никого не обнаружив рядом, заносилась вниманием по пациентам, пока не отыскала Еву. Романова села на диван подле окна, в которое, конечно же, уставилась. Звёздочка прищурилась и, не думая, пересекла комнату, встав напротив молчаливой соседки. — Чё делашь? Ева перевела на неё взгляд. Как и на многих, она производила на Звёздочку необычное впечатление. — Ты, типа, психопатка? Ева снова посмотрела на её татуировку. — Пойдём стрелять у охранника сиги. Если повезёт, он нальёт нам водяры вечером. Романова наладила зрительный контакт. Что-то в ней вызывало у Звёздочки сильное напряжение, но при этом каким-то волшебным образом та же её черта почему-то притягивала. Странные полярные ощущения. — Света! — Маша заглянула в комнату. — К тебе пришли. Света закатила глаза. — Ну наконец-то. — И хмыкнула, зачем-то сказав Еве: — Подумашь, пырнула ножом. Неженка, блядь. — Неосознанно ей хотелось дать Романовой понять, что она тоже сумасшедшая. Звёздочка покинула помещение. У Евы появилась возможность мысленно уединиться, наблюдая за падающим снегом и одетым в белый пуховый наряд хвойным лесом. В таком положении она провела около пятнадцати минут. После её отвели на непонятные водные процедуры, которые ещё больше расслабили тело, а вместе с тем — и ум. Затем Маша отвела её обратно в комнату, где пока что никого не было, и принесла перекус в виде натёртого овощного салата и чая с печеньем. Сидя на кровати, Ева в недоумении смотрела на поднос. — Да, опять. — Рассмеялась Маша. — Тебя мы кормим часто, но по чуть-чуть. — Села на пустую кровать напротив. — Я тоже перекушу, а то потом времени не будет. — И, действительно, принялась есть булочку и запивать её кофе. Ева поглядела на неё в растерянности, но тоже взялась за еду, но без аппетита. Во время трапезы они не разговаривали. В комнате было тихо до тех пор, пока Маша не ответила на звонок, помычала, покивала и сбросила, окинув взглядом поднос Романовой: она хорошо поела салат, а вот печенье лишь раз откусила. Сама девушка уже пару минут смотрела в окно. Маша перевела дух и с улыбкой оповестила: — Там к тебе пришла мама. Хочешь увидеться? К её удивлению, Ева сразу же повернула к ней голову, которой, спустя мгновение, покачала. — Хорошо. — Девушка поднялась. — Побудешь тут? Романова чувствовала сильную усталость, поэтому с удовольствием бы подремала. Маша собрала посуду, взяла поднос и направилась к двери, которую, по правилам, оставит открытой, чтобы дежурный мог заглядывать внутрь. Она успела одной ногой переступить порог, когда за спиной раздался тихий голос: — Только мама? Медсестра обернулась, почувствовав, как её охватывает любопытное волнение, даже сердце почему-то ускорило ритм. — Что? — переспросила, потому что плохо расслышала. Ева с непроницаемым видом произнесла: — Отец не пришёл? — Нет. Только мама. Её потухшие глаза мигнули, а голова повернулась обратно к окну. — Ясно. В единственной на всё Гнездо больнице имелись один психиатр (пьющий мужчина за пятьдесят, который, несмотря на пристрастие, к своей работе относился с должной ответственностью) и один психолог в лице женщины сорока лет по имени Клавдия Сергеевна. Жизнь у неё сложилась не менее трагично, чем у психиатра, но то не заставило её присосаться к бутылке. Единственное — несбыточные надежды оставили неизгладимый след в её душе: в молодости она мечтала стать психотерапевтом, но учёбу пришлось приостановить из-за диагноза родившейся дочери — ДЦП. Затем инвалидность приобрела её мать, а вдобавок ко всему прочему муж решил, что не потянет такой нагрузки, и, получив отказ на отправление дочери в ПНД, а старой тёщи в дом престарелых, он ушёл. Ни финансово, ни морально она не справлялась со свалившимися на неё обязанностями — и вот уже много лет работала в местной больнице, хотя грезила переехать в Москву и заняться частной практикой. В итоге доучиться до психотерапевта ей не удалось, и она старалась расширять свои знания самостоятельно, но какой в том толк без должной квалификации? Честности ради, она обладала проницательностью, чувствительностью и эмпатией, но дело вот, в чём... Самым большим стремлением этой женщины являлось чистосердечное желание быть полезной, но жители Гнезда не слишком-то жаловали всё, что связано с мозгоправами, считая это «вредоносными штучками с Запада». Часто Клавдия сталкивалась с агрессией, выслушивала ругательства и критику. Так что на данном этапе она была относительно равнодушна к работе и, когда к ней направили новую пациентку, испытала откровенное недоумение. Работу психолога оплачивала больница, для посетителей приём ничего не стоял, но обычно все отказывались. Возможно, в данном случае сыграл юный возраст (Клавдия отмечала, что за последние два года её чаще навещали подростки и молодёжь до тридцати). Она была так взволнована, что за час до приёма изучила всю имеющуюся информацию, расспросила Машу и лечащего врача. Наверное, в первую очередь она боялась напороться на очередную грубиянку, которая вытрет об неё ноги. За столько лет женщина подустала тратить на это свои силы и время. Но её заверили, что, вроде как, человечек неоднозначный и сложность будет связана с иным... Когда Ева Романова переступила порог её кабинета, Клавдия быстро смекнула, в чём тут главная проблема, и приуныла — из-за скудного опыта у неё имелось недостаточно навыков, к тому же она не особо верила в свои силы. — Здравствуй, Ева. Меня зовут Клавдия. Я штатный психолог больницы. — Женщина приподнялась со старого кресла и ладонью указала на стул напротив стола. Ева отметила, что она была бледной, худощавой и уставшей, и попыталась оценить свою первую реакцию. Застиранный халат, собранные в мелкий пучок русые волосы, немного угловатое лицо с впалыми серыми глазами. Ей показалось, что такой человек сам нуждается в помощи. Девушка опустилась на стул и, сложив ладони на коленках, бегло осмотрела комнату, после чего её взгляд прилип к окну. Ради приличия Клавдия ещё раз пробежалась по медкарте, пару раз позволив себе рассмотреть профиль пациентки — вид недоступный и отстранённый, но пока что не считывается агрессия. Что ж... — Как тебе у нас? — С измотанной улыбкой она отложила карту и, сцепив ладони, уложила их на стол. Ева сглотнула, на мгновение опустив глаза, а затем вновь уставилась в окно. — Познакомилась с соседками по палате? В ответ Романова тихо выдохнула, чувствуя, как уже её начинает утомлять происходящее. Клавдия подозревала, что ничего толкового из расспросов не выйдет, но должна была как-то подступиться к разговору: — Может, ты хочешь о чём-нибудь поговорить? Если что, в этом кабинете тебя не осудят. Всё сказанное останется между нами. Наши встречи будут продуктивными, если тебе захочется поговорить. До тех пор я бесполезна. А мне бы очень хотелось быть полезной. — То была правда. Конечно же она обратила внимание, что девушку больше увлекает происходящее по ту сторону окна, поэтому тотчас встала. — Пойдём. Ева удивилась вполсилы и не шевельнулась, пока не поняла, что она намерена делать. Клавдия подвинула кушетку ближе к подоконнику и села с одного края, а пациентку пригласила сесть на другом. Немного погодя, Романова приземлилась напротив и снова перевела взгляд на парящий пушистый снег. — Красиво, да? — Клавдия решила разговаривать с ней как со своей дочерью. — Ты любишь зиму? Или предпочитаешь наблюдать её из окна тёплой квартиры? — И слабо прикусила язык, когда Романова посмотрела прямо на неё с очевидным непониманием. — Не знаю, — произнесла ровно, неэмоционально. Клавдия ухватилась за ниточку и разнервничалась, боясь потерять столь некрепкую связь: — Никогда не задумывалась, нравится ли тебе зима? Судя по виду, Еву сильно удивлял этот вопрос, но в том, что у неё не имелось даже такого простого мнения, не было ничего странного. Она покачала головой и снова посмотрела в окно. Клавдия призадумалась: — Было ли когда-нибудь у тебя ощущение, словно ты существуешь вне времени? Что мир вокруг для тебя далёк и не осязаем? Ты замечаешь всё вокруг? Или оно идёт как-то мимо тебя? Слишком много вопросов — женщина поняла ошибку уже после того, как выдала поток слов, но, к её удивлению, Ева просто пожала плечами. — А тебя вообще интересует мир? Тут-то Романова нахмурилась, всё ещё предпочитая наблюдение за погодой разговору. Клавдия полностью перешла в режим нездоровой эмпатии, чтобы считывать любое изменение на лице Евы и пытаться его проанализировать. Такой, своего рода, Мечислав в женском обличии. — Давно ты так себя чувствуешь? Они помолчали. Романова мягко массировала запястье. Клавдия, соответствуя ей, тоже смотрела в окно, размышляя над ситуацией: пациентка не вызывала у неё отторжения, но для неё важно было выяснить, хочет ли она присутствовать здесь. В общем, мотивы. Ева могла бы спокойно выйти из кабинета или не приходить вовсе. А вместо этого сидела напротив и наблюдала за снегопадом. Клавдия решилась на отчаянный шаг: — Я буду с тобой честна: в случае, если ты не выйдешь на контакт, мы направим тебя в психоневрологический стационар. Я не прошу тебя раскрывать мне душу. Мне важно знать, как ты чувствуешь себя в данный момент. К сожалению, в глазах Евы блеснул огонёк злобы, который расстроил Клавдию, а поскольку ей уже нечего было терять, она поинтересовалась на выдохе: — Что ты чувствуешь, Ева? И впала в недоумение, так как получила прямой, понятный ответ. Внешняя холодность Романовой никуда не испарилась, а вот взгляд стал колкий. Злость придала голосу шипящее звучание, как если бы в её человеческом обличии скрывалась сущность змеи: — Я очень злюсь.***
Погода стояла прескверная, но Феврония старалась не унывать, ведь уныние — это грех, и, пока все сидели на парах, отправилась в своё излюбленное место для уединённого переживания чувств, а чувств было так много, что её крошечное тело не могло их как следует переварить. Как назло, у неё не было возможности куда-нибудь слить волнение: девушка видела, как всем непросто, и искренне желала окутать каждого теплом, несмотря на обиду — она догадывалась, что ей чего-то не договаривают, но на подсознательном уровне боялась знать правду. По сторонам не смотрела, только под ноги, тем самым избегая контакта с миром, таким давящим и тяжёлым в этот момент, поэтому, завернув в беседку, она не сразу заметила чужое присутствие, а когда обнаружила — остановилась, подняв наполненные удивлением глаза на Сашу. Тот почему-то удивился не меньше и, отведя бутылку пива от губ, спросил с некоторой настороженностью: — Чё ты тут делашь? Феврония похлопала глазками. — Это моё место. — Сказано было не сердито, но Саша воспринял это как упрёк, поэтому молча поднялся, чтобы уйти. Девушка, конечно, желала побыть одна, но она была столь сильно поражена встречей, что поймала парня за локоть, заставив притормозить. — Оставайся. — Попросила или потребовала — неясно. Просто ей показалось, что он пришёл сюда, потому что чувствовал себя неладно, а когда заметила, каким мрачным стало его лицо, настырнее потянула обратно к лавкам: — Саша. Са-ша. Са-а-а... Закатив глаза, парень ухватил её пальцами за щёки и сдавил, что вызвало у неё слабую улыбку, благодаря которой он отметил — Феврония выглядела измотанной и печальной. В молчании они уселись рядышком на лавке. Успенская без интереса рисовала деревья, а Саша потягивал пиво. Тишина между ними затянулась на долгих десять минут. Эта пауза помогла Февронии немного передохнуть и набраться энергии для общения: — Ты такой молчаливый. — Она закрыла альбом и уложила его на коленки. — Что-то случилось? Как всегда, переход на личные темы вызвал у Саши тревогу — и он намеренно перекинул вопрос в её адрес: — Чё у тя случилось? Феврония нахмурилась, опустив взгляд на альбом, который принялась поглаживать покрасневшими от холода пальцами. — С подругой кое-что произошло. — Замолкла. Лицо у неё стало необычное, злое, что ли. Саша испытал неуместное любопытство, но не решился задавать уточняющих вопросов, зная, что не имеет право лезть. И только он хотел продолжить пить, как девушка вновь заговорила: — Что такое Ясенка? — Посмотрела прямо на него, отчего он слегка подавился и, кашляя в кулак, покосился в её сторону, почувствовав на себе ряд неприятных ощущений: начиная от подозрительности, заканчивая, почему-то, стыдом. Феврония выудила из рюкзака небольшой термос с горячим чаем, протянула Саше и, воспользовавшись его замешательством, ловко выхватила бутылку с пивом, которую бесшумно поставила к ногам. Парень глупо уставился на термос, а потом с не менее глупым видом отхлебнул чай. Девушка вновь повернулась к нему с ровной спинкой и прилежно уложенными на коленях ладонями. Стала ждать. Никто из друзей не хотел говорить с ней насчёт этой загадочной Ясенки, может, хоть от Саши объяснит. Парень тем временем привёл себя в чувства, но всё равно посмотрел на девушку с некоторым недоверием. — Ну... — начал неуверенно. — Это погоняло одной улицы на окраине. — М. — Она снова посмотрела куда-то в сторону. Саша сглотнул. «Она что, узнала, кто я?» — Эта мысль вызвала у него парализующий ужас, а сразу после его передёрнуло уже от того, каким чувством он отреагировал на возможное раскрытие своей личности. — А чё? — невольно спросил с вызовом, отражая нападение, которого не произошло. Девушка была спокойна. — Раньше это название реже мелькало в речи друзей. Сейчас чаще. Саше вновь стало не по себе. В его дурной голове закопошились мысли. — То, что произошло с твоей подругой, связано с Ясенкой? — Он не хотел этого уточнять. Язык его ослушался. Феврония вздохнула, приподняв плечи. — Видимо, да. — Надулась от обиды. — Они не посвящают меня в подробности. Да бред же. Не может быть таких совпадений. — Как зовут подругу? — Нет, я не хочу знать! — А тебе для чего? — Успенская взглянула на него растерянная. Это всё больная паранойя. Я просто ебанутый. Тогда отчего ладони так вспотели? Отчего сердце так бешено колотится? Что происходит, Саш? Феврония раздумывала недолго и открыла рот, словно желала произнести имя, отчего парень сорвался: — Забей! Он испугался. Девушка вздрогнула от неожиданности и, бледная, отстранилась чуть назад, один кулачок подняв к шее. Распознав в её глазах страх, Саша сам почему-то отклонился и, всучив ей термос, спешно поднялся, чтобы сбежать. Но Феврония вцепилась в его рукав. В первое мгновение он чуть было ни ударил её. — Что с тобой? — Она внимательно изучала его напряжённый профиль, а он попытался вырвать руку, но девушка удерживала его пуще прежнего. — Не уходи. Мне одной страшно. Тут-то Саша вылупился на неё в недоумении. Собственно, этого она и добивалась — хотела сбить его с толку. — Эм, чё? — сощурился. — Тебе? Страшно? Тебе? С твоей отбитой башкой и полным отсутствием самосохранения? — Очень-очень. — Феврония с невинной жалостью посмотрела на него из-под ресниц, и Саша понял, что она прикалывается, оттого прыснул и сел обратно, но этого было недостаточно, чтобы его отпустили. — Что случилось? — Успенская уже двумя руками держала его за куртку. — Не еби мозг. — Парень исказился в неприязни, когда на самом деле испытывал то самое чувство опасности. — Настроение плохое? — Она будто не замечала его эмоций. Саша громко выдохнул и взглянул на неё с прищуром. — А давай поебёмся? — попытался обманным путём отвлечь её, но Феврония проявила зрелое самообладание, не позволив себе отвлечься: — Не хочу. Хочу знать, что тебя мучает. Я никому не скажу. Действительно: она никому не может сказать. Она ведь из другого мира. — Саш. Ну Саша. Са-ша, — продолжала давление, клонясь в сторону, когда он начал отворачивать голову. — Са-а-а-а... Он снова взял её за щёки и надавил, отчего её губы собрались трубочкой. — Мне не нужны советы и твоё мнение, — огрызнулся, хотя это было крайне непросто, учитывая, как его повеселило это выражение её лица. — Не мне советовать, — бубнила Феврония. — Я же чокнутая. Ты можешь просто высказаться. Иногда это помогает. А ведь ему правда не требовалось посвящать её в подробности. Он мог бы пройтись по поверхности и... Стоп. Он что себя уговаривает? Ещё раз обронив вздох, парень отпустил лицо Успенской. Та принялась разминать щёки, массируя их пальчиками. Стреляла короткими взглядами на Сашу. Кажется, он всё ещё не сдавал позиции. Тогда Феврония припомнила, как однажды в баре Зоя, ведя спор с Борей, закинула ноги на его колени — и он тут же заткнулся. А ещё Дана любила такое проворачивать. Наверное, это имело какой-то эффект. Не долго думая, Успенская подсела ближе к Саше и закинула обе ноги на одной его колено. Парень моргнул, выйдя из паралича, и уставился сначала на её ноги, затем на её лицо, а девушка всё с тем же невинным видом сложила ладошки на животе и стала глядеть на него в ожидании. — Ты зря пытаешься прогнуть меня этим, — невозмутимо заявил он. — Я... — заткнулся, стоило Февронии уткнуться носом в его щёку. — ...сделал хуйню. Из-за этого лишился друга. Второй друг открыто не винит меня, но я знаю, что он злится. А сестра ёбнулась, пришлось опять сдать в больницу, — выдал всё это в каком-то полудрёме, а когда к нему вернулась ясность — обомлел и замер как испуганное животное. Даже втянул голову в плечи, напитываясь ненавистью к этой сраной, грёбаной девке, которая выдохнула ему в щёку, тем самым запустив волну мурашек по спине. Его настиг ещё больший ужас. — Тя-же-ло, — прошептала Успенская. — Пасибо, я в курсе. — Он говорил с ней грубым тоном, потому что заработал защитный механизм. Хотел бы скинуть ноги, проявить жёсткость, но его неожиданно настигла слабость. Аж пошевелиться не мог. — А почему поссорился с другом? — Девушка вскинула голову. Саша закатил глаза: — Потому что я гондон. А он — нет. — Но ты же, получается, осознаешь, что сделал что-то неправильное. — И? Всё? Врата рая передо мной открыты? — А ты веришь в бога? — А ты веришь в бога? — спросил с давлением, на что Феврония ответила мягкой улыбкой. — Не такой ты и гондон, раз понимаешь, что не прав. — Я не говорил, что я не прав, — тут же огрызнулся в попытке защитить и укрепить свой мерзкий образ. Но на девушку это не возымело нужного эффекта: — Говорил, просто не прямым текстом. — Прежде чем он успел сказать ей что-нибудь неприятное, она поинтересовалась: — И никак нельзя всё исправить? — Нет, — сухо произнёс, глядя перед собой. При этом массируя её бедро. Феврония наблюдала за его ладонью. — Тогда переключись на то, что ещё можно починить. Наверное, это плохо, но... разумнее вложить энергию в плодородную почву. Саша действительно боялся потерять то, что у него осталось, но к таким откровениям его психика не была готова, так что он проигнорировал её попытки продолжить разговор и молча закурил, продолжая сминать бедро. Феврония не стала пытать его и сидела себе тихонечко, прислушиваясь к своим ощущениям, как вдруг дёрнулась, обронив: — Ой. Мне что-то щекотно и... Странное чувство. Саша посмотрел на неё в недоумении: — Чё? Глядя вниз, девушка взяла его за запястье и повела ладонь ближе к... — Как странно. — Подняла на него наполненные любопытством глазки. Саша поморгал и прыснул, но не успел смутить её своими предположениями. У Февронии зазвонил телефон. Она суетливо приступила к поискам аппарата, потому что парень, ухмыляясь, не убрал руку, а продолжал мять бедро и водить большим пальцем близ ширинки джинсов. — Да? — Успенская прижала мобильник к уху, параллельно пытаясь выбраться из лап Саши, но тот не позволил, с издёвкой удерживая её на месте. — Да, я тоже хочу! — эмоционально воскликнула, когда он проник ладонью под куртку, кофту, коснувшись живота холодной ладонью. — Буду-буду! — Сбросила вызов и, красная, взбалмошная, проворчала: — Пусти. Усмехнувшись, Саша выпустил её из рук и с удовольствием наблюдал, как она, подскочив, принялась поправлять одежду. Но стоило ей надеть рюкзак, парень почувствовал нечто похожее на огорчение и даже испытал раздражение. — На свиданку? — спросил с показным равнодушием. Феврония повернулась к нему со спокойным видом. — Какие критерия у свиданки? Вопрос поставил его в тупик. Саша нервно почесал затылок, раздумывая. — Встреча. Тусовка. Интимная обстановка. Эм... — Пришлось признаться: — Я не ебу, я не был на свиданках. — У нас с тобой свиданки? — уточнила в лоб, без стеснения всматриваясь в его глаза. Парень молча уставился на неё, не выказывая ни единой эмоции на лице. Она посчитала, что на том они закончили, и развернулась. Саша в очередной раз глубоко вздохнул. — Погодь. — Встал, подхватив бутылку пива. — До остановки провожу. Шли молча, что уже было странно. Ладно он молчит. Но Февронию часто было тяжело заткнуть, а тут она ни слова не проронила. Когда они вышли из рощи и встали поодаль от остановки, парень закурил, изредка бросая на молчунью взгляды. Сцепив руки на груди, Успенская смотрела в сторону высоких деревьев и выдыхала из носа пар. Не вынося неловкой тишины (неловкой для Саши), он заговорил: — Куда ты йдёшь? — Поймал её удивлённый взгляд. — В смысле, к друзьям? — Да. Посиделки. Они будут учиться, а меня обещали научить готовить мороженое. Будем есть много вкусностей, — ответила вроде весёлым голоском, но в глазах было... как будто много тревог, которые парень не смог проигнорировать — в силу вступил братский режим: — Тя ни чё больше не тревожит? — М? — Ты чёт не договариваешь. — Затянулся. Феврония с печальной миной опустила голову, носком сапога зарывшись в снег. — Моя мама... — вроде начала, но прервалась, а когда снова разомкнула губы, то заметила подъезжающий автобус и быстро чмокнула Сашу в щёку, он даже осознать это не успел. — Пока. — Помахала и заскочила в салон. А парень так и стоял с растерянным видом. Крутанув ручки крана, Мечислав резко поднял голову от раковины и опёрся руками на прохладный край. В таком положении, чуть склонившись, он простоял совсем недолго. Остатки воды каплями сыпались с волос, с подбородка, разбиваясь о пожелтевшую поверхность дна. Глубоким вдохом он наполнил грудь и, прикрыв веки, выпустил всё накопленное с шумным выдохом. Мир вокруг него ожил: послышался гул голосов из коридора, рёв старой лампы над макушкой, смыв в туалете, чирканье зажигалкой и нервные смешки первокурсников, в тайне курящих травку в последней кабинке. С новым вздохом Островский поднял голову и взглянул в заляпанное зеркало, но не для того, чтобы оценить свой вид, не для погружения в какие-либо размышления. Он просто потрепал пальцами волосы, после чего направился на выход, встряхивая мокрые ладони. В колледже бурлила жизнь. Как никак — большая перемена! Парень подошёл к подоконнику, с которого вскочила Дана и в голосе выразила весь спектр своего отчаяния: — Она дала мне пять тем! — Что за тон? — Мич взял рюкзак и пошёл по коридору к лестнице. Волкова не отставала от него. — Пять! А остальным по одной-две. — А ты больше прогуливай, — с некоторым недовольством сказал Островский, на что подруга скорчила мину. — Бе. Внизу у дверей столовой их ждал Юра. — Чё так долго? — спросил без раздражения. — Мич писал. — Дана подбежала к нему и дала по заднице. Жуков вперил в неё нечитаемый взгляд, на который она не обратила никакого внимания и, перебросив ему руку через шею, повела в шумный зал. Мечислав со спокойным видом следовал за ними. Они отыскали свободный столик и расселись обедать. Как раз мама Юры налепила кучу пельменей, так что, вооружившись вилками, все трое ели из одного контейнера. Дана жаловалась Юре на огромное количество докладов, тот поддерживал её возмущение, а Мечислав почему-то застыл, когда воткнул вилку в пельмень. Мысленно он улетел в начало осени и вдруг осознал, что таким был первый раз, когда он обедал вместе с Жуковым и Романовой. — Не вкусно? — глупо спросил Юра. Мич очнулся и вылупился на него: — По губам се дай за такие слова. Жуков выдал довольную улыбку и подобно Дане набил рот едой, что не мешало им продолжать беседу. Островский ел медленно, наблюдая за этими двумя рыжими созданиями, так удивительно похожими друг на друга не только внешне, но и характерами, и что-то в его голове перемкнуло — он вспомнил разговор с Тёмой, который на тот момент не задержался в его голове, но теперь скудные подробности всплывали из недр сознания. Возможно, парень и сейчас бы выкинул это из головы, но, учитывая последние события и его личную паранойю насчёт семейства Сергеевых, он теперь видел во всём знаки. — Дан, — Мечислав заговорил, не подумав, — а у Нины были дети? Волкова запнулась на полуслове. — Внезапно ты, — удивилась, почесав вилкой висок. К слову, Жуков смотрел на Мича с таким же удивлением. И тоже повёл вилкой по виску. А Островский глядел то на одного, то на второго, получив возможность как следует их рассмотреть. — А чё? — Дана не очень-то любила говорить о Нине, наверное, это привито ей с детства — Лара редко заикалась о сестре и сердилась, если кто-то лез с расспросами. — Вродь кто-то где-то есть. Лара один раз сказанула, мол, у Нинки был ребёнок. Типа недоношенный. — И? — Либо она сама его сдала, а потом спрыгнула, либо после её смерти Лара его отдала. Я не знаю. Мич нахмурился: — Тебе никогда не было интересно? — А на кой хер мне эта информация? — Девушка усмехнулась. — Мне не хотелось бы иметь дело с человеком с моими генами. Говорят, Нинка ваще оторва была. Похуже Лары. — Сунула пельмень в рот. — Понятно... — Мич отвёл задумчивый взгляд к окну. Юра исподтишка наблюдал за ним, но не потому, что расспросы показались ему любопытными. Жуков в целом следил за поведением Островского, потому что не мог понять, как он себя чувствует. Если все они были относительно прозрачны в плане эмоций, то Мечислав как будто законсервировался и дистанцировался, не поддерживая разговоры о Еве, не начиная разговоры о Еве, лишний раз не вспоминая о Еве. Вёл себя приземлённо, так, словно ничего не произошло. Юра отвлёкся от размышлений, когда к их столу подошла Полина. Все трое воззрились на неё без ярких эмоций, но Лебедева всё равно рассмотрела в чужих глазах острое неприятие, потому её волнение усилилось в несколько раз, но она не позволила бы себе показать слабость, поэтому заговорила высоким, надменным голосом: — Вас не пускают к Еве? Ребята переглянулись, выразив непонимание, которое озвучил Юра: — Ей не запрещено видеться с посетителями. Наверное, она сама не хочет никого видеть. — И подковырнул её болячку. — Тебя в том числе. Полина не удержалась: закатила глаза и выругалась под нос, собираясь поскорее уйти, но её остановил Островский. — Друганы твои не объявлялись? — поинтересовался ровным тоном и с преспокойным выражением лица. — Ну те, что издевались над твоей лучшей подругой. Озлобленная Полина зыркнула на него исподлобья и, стиснув зубы, быстрым шагом направилась прочь из столовой, в дверях которой растолкала каких-то студенток. Волкова покосилась на Мича, затем на Юру, который вскинул брови и хотел было вернуться к еде, как вдруг заметил у автомата с кофе худощавого физрука с «карэшкой», посему кашлянул и слабо пнул Мечислава под столом. Тот поднял на него взгляд — Жуков кивнул ему за спину — и обернулся через плечо, напоровшись на затылок Анатолия Александровича. Хилый мужчинка ждал, когда автомат заполнит стаканчик горячим шоколадом. Он так торопился за ним, что немного взмок, и теперь раздражённо откидывал пряди волос с лица. Наконец, стакан был в его руке, он сделал глоток и сразу почувствовал себя лучше, а совсем хорошо ему стало, когда его взгляд приземлился на проходящих мимо прекрасных девушек. У одной был глубокий вырез на груди. Другая украсила себя облегающей юбкой с высоким разрезом на бедре. И всё это — для мужчин. Боже, Анатолий мог бы расплакаться от счастья, что все эти милейшие дамы были здесь для того, чтобы радовать его глаза. Он даже не думал скрывать своего внимания и пристально смотрел на подружек, когда они прошли мимо, а затем вовсе развернулся, чтобы проводить их взглядом до дверей, само собой, чтобы лишний раз оценить их прелесть по достоинству, ведь они так стараются, чтобы производить впечатление на мужчин и побеждать в соперничестве других женщин. По стаканчику шлёпнули — и вязкое содержимое вылилось на синтетическую футболку с принтом в виде героев какой-то космической саги. — Какого... — Анатолий согнулся, отодрав ткань от кожи, но ту всё же обожгло, и поднял растерянный взгляд на Островского, который сухо обронил: — Соррян. — Ничего в нём не говорило о сожалении: стоял весь из себя наглый, смотрел прямо и высокомерно. Несмотря на раздражение, Анатолий посчитал верным не связываться с ним и хотел двинуться на выход, но Мич преградил ему путь. Чтобы остудить пятно, мужчина дёргал влажную ткань. Внешне он старался не показывать смятения, но всё-таки низ живота у него скрутило. Мечислав прислонился плечом к старому автомату и кивком обозначил начало беседы: — Говорят, с Евой любишь базарить? Что ж, Анатолий мог бы и догадаться, чего этот мерзкий выродок Островских до него докапывался. — Ты в курсе, что я — преподаватель? Да, я задаю вопросы и провожу беседы, когда студенты могут завалить мой предмет. — М-м-м... — Мич усмехнулся. — И в коморке своей запираешь, да, я в курсе. — Ты пытаешься обвинить меня в домогательствах? — Он сохранял спокойствие. — И трогать любишь, — не слушая его, продолжал Островский. — Наверное, гораздо больше, чем болтать, да? Анатолий расправил плечи и упёр руки в бока, готовясь сказать что-нибудь поучительное, поставить этого типа на место, но Мечислав произнёс первым: — Мне уебать те разок или ты всё понял? — Его голос стал ниже, черты лица — жёстче. Мужчина не удержался от нервной улыбки: — Соскучился по комиссии? — Соскучился по травматологии? Они уставились друг на друга с неприязнью, что мастерски скрывали за маской равнодушия, и Мечислав уже оттолкнулся от автомата, чтобы пойти обратно за стол, но, поравнявшись с Анатолием, резко подался в его сторону. Короткий рывок заставил мужчину утратить напыщенную уверенность. Он дёрнулся назад, выпучив на парня напряжённые глаза. А Островский просто продолжил идти, вернулся за стол со спокойным видом и расслабленно влился в разговор с друзьями, которых нисколько не смутила его выходка. Будь на его месте Дана, она бы ещё и пенделя отвесила этому слащавому ублюдку, так что, в каком-то смысле, Анатолию повезло. После пар Дана с Юрой пошли встречать Февронию, а Мечислав отправился в актовый зал и своим появлением поставил Артёма в тупик. Они толком не разговаривали со вчерашнего дня. Точнее, разговаривали, но о чём-то бытовом: что на ужин, кто повесит постиранное бельё, нужно ли что-либо купить в магазине — и всё тому подобное. А вот по душам — нет. Тёма страшился лезть к нему и верным образом предположил, что, пожалуй, не стоит поднимать определённые темы. К тому же, он никак не мог разобраться, какие ощущения у него вызывал Мечислав. Парень вроде не замыкался, вроде общался, не игнорировал, выглядел собранным, просто часто был молчалив, серьёзен и витал в мыслях. — Ты не говорил, что придёшь. — Артём подошёл к краю сцены. За его спиной ссорились пять мальчуганов, которые никак не могли поделить чёрную гуашь. — Те не нужна бесплатная рабочая сила? — Мич бросил рюкзак в кресло первого ряда и, не поднимая глаз на дядю, запрыгнул на сцену, сразу направившись разнимать драчунов. — Так. Ща я вас обоих уложу. Мальчишки загоготали (видимо, довольные такой перспективой) и бросились в рассыпную, а девочки тем временем облепили Мича, разными вопросами привлекая его внимание. Артём со слабой усмешкой наблюдал за тем, как бедолагу обступили и всё дёргали, всё хватали, висли на руках, а он не огрызался, вёл себя, скажем так, компетентно. Единственное — не улыбался. С горем разобрав в перемешанных голосах кто и чем занимается, Мечислав раздал команды, а сам направился в рубку поискать ещё краски. — Я на полчаса, — бросил дяде под ноги. Тот повернулся, ответив в спину: — Окей. Спасибо. — Стукнул кулаком о кулак и сдержанно вздохнул, когда племянник вошёл в комнатушку. Занятия были сокращены с полуторачасов до часа, но сегодня Тёма обещал детям показать мультфильм, так что они пробудут в зале дольше. В итоге Мечислав провёл с ними около сорока минут и, бегло попрощавшись с мелкотнёй, покинул колледж. У ворот его ждала свора друзей в полном составе. — Чё, погнали? — Он проверил время на телефоне и отвёл руку в сторону, потому что у Февронии вошло в привычку бросаться на него с объятиями (похоже, этому она тоже научилась у Даны). Волкова всё-таки понадеялась: — Тусить? Мич, которого схватила и раскачивала Феврония, одарил её непроницаемым взглядом. — Учиться. — Да блин. — Она закатила глаза и с понурой головой поплелась за всеми к автобусной остановке. Местом для занятий выбрали хату Островских, потому что Артём обещал приготовить сытный ужин, а ещё бабушка одного из хулиганов в его кружке в качестве благодарности за терпение испекла торт, так что сегодня план был следующий: покипеть мозгами, а потом заесть стресс. Честно сказать, Боря даже здесь выступал как тренер: дело в том, что он хорошо учился. Да, по нему сложно было сказать, но он рос в условиях, когда ты либо получаешь пятёрки, либо тебя бьют. В общем — да: он получал пятёрки. И это привычка сохранилась в колледже. Ему даже не требовалось прикладывать усилия: хорошие оценки возникали без напряга, практически сами по себе. Это не говорило о великом уме, скорее, о его способности выживать и приспосабливаться. Он просто умел получать хорошие оценки. Так что сейчас Сергеев был надзирателем и внимательно следил за тем, чтобы каждый занимался своим делом и не отвлекался. Тима он посадил на кухне, Дану — в гостиной, а Юру — в комнате Артёма. Пару раз ему пришлось сделать замечание, когда Волкова стала перекидываться с Жуковым записочками, а после парень вообще запер к Пугало дверь, потому что в ход пошли бумажные самолётики, на которых они рисовали карикатуры на Борю. В таких обстоятельствах все оказались впервые и только потому, что это был последний учебный год. Все прошлые сессии никто никого и ни к чему не принуждал. Тимофей был рад остаться наедине. В отличии от остальных его мучило не только уместное беспокойство за Еву. Он чувствовал свою причастность, свою вину и не мог никак отыскать себе оправданий, достаточных для того, чтобы хотя бы на время избавиться от непростых эмоций. Хорошо, что был проверенный метод, помогающий выпасть из реальности, заполучить желанное расслабление и, в каком-то смысле, равнодушие. Помимо конспектов из рюкзака парень вытащил банку пива. С того самого вечера он заменил кофе на алкоголь, а никотиновые сигареты на самокрутки с травкой и до последнего старался скрывать от друзей тот факт, что его вредные привычки усилились и выходили из-под контроля. Из всех ребят самые большие проблемы с употреблением были именно у Дроздова. Вроде ему удавалось помочь, а потом он возвращался к друзьям с Ясенки — и всё по-новой. На Дану можно было легко повлиять и вправить мозги, а вот Тимофей в этом плане много и мастерски врал. Разложив тетради на столе, он с пшиком вскрыл банку и успел сделать всего один глоток, как к нему в кухню заглянули Боря с Февронией. Они уставились друг на друга. Повисло молчание, во время которого Тим удерживал банку возле губ и стрелял взглядом в разные стороны. — Вы чё? — Он понимал, что их смущает, но делал вид, будто не было причин для их хмурости. — Уже пятый день живёшь во грехе. — Сергеев прошёл на кухню, сунув руки в карманы. — Ты допилил проект? — Бля. — Тим устало вздохнул. — Никакого кайфа с ва... — Умолк, с бессилием наблюдая за тем, как друг подхватил банку и, вылив пиво в раковину, забросил её в урну, после чего с неизменным спокойствием направился на выход. — Помоги, ты же умный. — Тим, щурясь, сверлил в его затылке дыру. — Мне лень. — Важно отмахнулся Сергеев и кивнул Февронии. — Следи за ним. Девушка отдала ему честь и села подле Тимофея, вперив в него немигающий взгляд, под натиском которого парень просидел неподвижно секунд пятнадцать и, не выдержав напряжения, попросил: — Перестань. Тогда Успенская улыбнулась, но глаз с него всё-таки не спустила. Проверив Юру с Даной, Боря завернул к Мичу и, опираясь на угол стены, мгновение рассматривал его спину. Парень сидел за столом и занимался подготовкой какого-то доклада. — Маша не пишет? — Сергеев задал интересующий его вопрос. — Приходили родаки, — друг отозвался, не оборачиваясь. — Она не захотела видеться. — Может, с нами она... — Я попросил Машу сообщить, если она захочет нас видеть. — Мич оглянулся коротко, после чего продолжил что-то записывать, посматривая на экран ноутбука. Он говорил и выглядел так, словно у него всё было под контролем. И в это хотелось верить. Только Боря намеревался выйти, чтобы не мешать ему, как Мечислав заметил: — Там, по-моему, Дана с Юрой планируют какой-то заговор против тебя. Сергеев что-то сердито прошептал, закатив взгляд, смахнул влажное полотенце с ручки комода и, скручивая его в морковку, покинул комнату. А спустя мгновение послышался визг Даны и звонкий шлепок. Когда Тёма вернулся домой, его поразила гробовая тишина. Он сразу же зашёл на кухню, где застал Борю с Февронией, играющих в морской бой, и Тимофея, спящего на сложенных на столе руках. — Ого. Я думал, вы шутите. — Это Тёма про учёбу. За его спиной раздалась зевота. Он обернулся и сделал шаг в сторону, пропуская на кухню умственно вымотанного Юру, который, завидев Дроздова в отключке, задорно усмехнулся и как следует шлёпнул его ладонями по плечам. Тим вздрогнул, хрюкнул и резко сел ровно, принявшись растирать веки. — Я почти, — шептал неразборчиво. — Я ваще почти. Юра хмыкнул и плюхнулся на освободившееся место рядом с Борей, ведь Феврония подскочила к Артёму, который приподнял пакет в руке. — Сварганим ужин? — предложил ей. — А ты помнишь про мороженное? — Да, я купил сливки. — Ура! Вон, идёт. А чего это вы? А ты не слышала? Там такое. Тише вы. А что? Ожидаемо. С такими водиться. А она куда смотрела? Тоже мне, мать. А этот её муженёк. Запил пуще прежнего. Говорят, к знахарке ходила. А чего уже? Вот-вот, смысла нет. А вот надо было получше воспитывать. Ишь, учит ещё нас. Говорят, головой поехала. Да ты что? Да. А помните её бабку? Да-да. Вот она — генетика. Плохая наследственность. Кровь плохая. Да там и тупице всё будет ясно. Мне тут сказали, что прокляты они. Родовое? Да. Господи (перекрестились). Кабы на себя не взять. Ну, девке-то уготована судьба, ничего с этим не поделаешь. Да уж, в какой семье родилась. Испорченная кровь, сразу видно. Да, она ж вообще на человека никогда не была похожа: кожа да кости — чёрт, видимо, из неё все соки высасывает. Да, и похотливость эта, она ведь у неё с малых лет. Ужас какой. Вот-вот. И чем всё закончилось? Тише вы. Елизавета миновала четырёх соседок во главе со Светкой. Они кучковались возле лавочки и голубиными глазками стреляли в её затылок. Она поднялась к двери и вошла в подъезд. Стоило ей пропасть из виду, как разговор возобновился. Хоть Романова и не слышала, о чём они сплетничали в столь поздний час, но всё равно испытывала сильное давление. Захотелось поскорее спрятаться в безопасной квартирке и не покидать своё гнёздышко, пока всё не уляжется. А времени должно пройти достаточно. В этом городе запомнят каждый твой вздох. Лишь бы Еву подольше продержали в больнице... Такой позор... Ох, нет! О чём это она? Какой позор? Это ведь... Но всё равно! Все только и судачат об этом! А она ведь предупреждала, пыталась вразумить! Но не станешь же теперь перед всеми оправдываться. Женщина в беспамятстве взошла на четвёртый этаж, поднесла ключ к замочной скважине и в это мгновение в нос ударил неприятный тухлый запах. Елизавета отступила от двери, поднеся ладонь к губам, и застыла в исступлении. Дверь и коврик были облиты свиной кровью, а на стене рядом чёрным баллончиком вывели надпись: «ШЛЮХА».
