Глава 75
6 февраля 2026 г., 17:08
26 ноября. Среда
Этим морозным, но солнечным зимним утром Маша с лёгким румянцем и неспокойным от чувств сердцем легонько раскачивалась с пяток на носки возле широких дверей комнаты отдыха. В руках она сжимала телефон и ласково улыбалась экрану, на котором была открыта переписка с Островским. Конечно, никаких надежд она не питала и не собиралась предпринимать попыток, ей было достаточно просто помогать ему, но всё равно её охватывали тёплые чувства во время любого контакта с ним. Даже когда они вели разговор о другой девушке. «Пианино», — коротко ответил на вопрос про увлечения Романовой. Маша подняла взгляд и долгое время смотрела на старое фортепиано в углу зала, к которому изредка притрагивались пенсионерки. Далее девушка повела вниманием в сторону окна, возле которого на диване сидела Ева. В том же углу, с тем же бесчувственным лицом, но как будто менее напряжённым. Глядела на улицу, чуть щурясь от ярких бликов. Рядом с ней развалилась Света: лёжа на животе, она рисовала простым карандашом в альбоме. Её навязчивости Маша не удивлялась, всё-таки, данный неоднозначный персонаж не в первый раз попадал под её опеку. Грубая Света со змеиным языком и недоверчивыми глазёнками вечно прилипала к кому-нибудь и таскалась рядом. Как облезлая брошенная кошка, ищущая источник тепла. Удивительно, что Ева на неё никак не реагировала. Маше казалось, это человек, который не потерпит чужого вмешательства в личное пространство, но, кажется, Романова наоборот привыкла, что её границы постоянно нарушаются. А может, она просто-напросто не замечала? Не томя, медсестра приблизилась к дивану и с улыбкой произнесла: — Мне рассказали, тебе нравится играть. — Кивнула в сторону музыкального инструмента. — Не хочешь попробовать? — Она обратила внимание, что Ева словно избегала необходимости смотреть в тот угол. Вот и сейчас она чуть нахмурилась, сильнее отворачивая голову к окну. Света, которая успела перевернуться на спину и потянуться конечностями, запрокинула голову, макушкой обтираясь о ткань больничных штанов Романовой. — У неё чёт с башкой или чё? — она интересовалась этим уже второй день, но никто не давал ответа. Медсестра лишь улыбнулась и спокойным шагом направилась на выход. — Маш, дай покурить! — На зов не обернулись, так что Звёздочка раздражённо запыхтела: — Блядский... — Снова запрокинула голову, упираясь ею в костлявое бедро Евы. — Слышь. А ты реально бренчать умеешь? Невольно взгляд Романовой запросился к инструменту, но она успела преодолеть это желание и, мрачная, уставилась на пучеглазых голубей, пытающихся опрокинуть висящую на ветке небольшую кормушку для воробьёв и синичек. Вскоре Маша вернулась и позвала Еву на встречу с психологом, заметив, что пациентка словно намеренно шла по большому кругу, вдоль противоположной стены, тем самым держалась подальше от фортепиано, на безопасном расстоянии. Несмотря на это, девушка посчитала, что будет правильнее ненароком напоминать Еве про музыку. Авось, рано или поздно, подступится к инструменту. На этот раз Клавдия была подготовлена: она поговорила с Машей, собрала ещё информацию по случаю Романовой, а заодно обустроила новое место для сеанса — на кушетку возле окна положила матрас, подушки и попросила уборщицу вымыть стёкла. Войдя в кабинет, Ева отметила, что сегодня женщина вела себя энергичнее. Причина довольно примитивная — пациенты редко приходили на вторую встречу, отказываясь от консультаций, хотя многим, по мнению Клавдии, требовалась психологическая поддержка. — Здравствуй. — Женщина поднялась из-за стола и сразу же направилась на кушетку. Романова молча и неспешно последовала за ней, присматриваясь, принюхиваясь, пытаясь нащупать её нутро. Рядом с кушеткой стояла тумбочка на колёсиках с двумя тарелками и кружками чая. Клавдия взяла морковку и поинтересовалась бодрым голосом, который не соответствовал её синюшным мешкам под сонными глазами: — Ну рассказывай. Как настроение? По-прежнему относясь к ней без доверия, Ева опустилась на другой край, машинально подобрав с тарелки дольку яблока. — Как твой сон? — Клавдия спрашивала без напора. — Стал глубже? Чувствуешь, что высыпаешься? Девушка пожала плечами, взглядом улизнув в окно и надкусив фрукт. На препаратах сны у неё были яркие, чересчур наполненные событиями и часто неприятные. — Тревожные сны? Ева кивнула. — Кошмары? Напряжение скользнуло на бледном лице пациентки. Клавдия решила, что смогла нащупать: — Не хочешь поделиться? Неожиданно Романова ей ответила словами, к тому же в тоне прозвучало недовольство: — Я и так понимаю, почему мне это снится. — Внешне она тоже выразила раздражение. Но Клавдию это не расстроило, наоборот, она просияла, в то время как Ева немного смутилась. — Хорошо. Так даже лучше, — заключила женщина и, глотнув горячего чая, посмотрела в окно, любуясь солнечной, ясной погодой, столь редкой для Гнезда. И не подозревала, что в этот момент Ева искоса следила за ней. — А вам что нравится зима? — спросила сухо. — Мне больше по душе наблюдать её из тёплого убежища. А тебе? — весело повторила вчерашний вопрос. — Не удалось понять? — Не знаю, — снова пробурчала Романова, отведя глаза. Продолжая греть ладони о кружку, Клавдия мягко перешла к другой теме: — Сегодня я узнала, что ты отказываешься от встреч с семьёй. У вас непростые отношения? Ожидаемо, Ева напряглась. На её бледном лице проступили странные красные пятна. Клавдия будто могла ощутить, как воздух в кабинете тяжелеет, а защитный барьер вокруг девушки обрастает шипами. Женщина не растерялась и зашла с другой стороны: — Есть люди, которых ты хотела бы увидеть? Взгляд Евы претерпел некоторые изменения и опустился к кружке, которую она держала на коленках. Сглотнула, пропустила сдавленный вздох. Это была уже не злость, скорее, чувство сильнейшей печали и тоски, которую она всячески старалась скрыть за повседневной непроницаемой маской. Но что-то на этот раз её надломило. Клавдия аккуратно уточнила: — Друзья? Ева отвернулась, хмуря брови. Всеми силами она старалась придать лицу безучастность, но таящаяся в груди горечь стремилась сообщить о себе всему миру, чтобы наконец удостоиться внимания. Глаза заблестели, придав дыханию панические нотки. Девушка смотрела на дверь, чувствуя, как эмоции, много лет находящиеся под замком, подступились тошнотой к глотке. Она была в шаге от того, чтобы взорваться, разлететься на куски, выпустив горячий пар наружу. Последние месяцы у неё наблюдались проблемы с выдержкой, но в этот самый момент её напряжение стало невыносимым. — Они приходят? Ева вскинула влажные, покрасневшие глаза к потолку и шумно выдохнула, предприняв последнюю попытку удержать всё внутри себя, но только больше распалила эмоции. Покачала головой. — Вы поссорились? Покачала головой. — Ты не хочешь их видеть? Почему? По-прежнему отворачиваясь, Ева нервно вытирала веки, но глаза продолжали наполняться слезами. В конце концов, она громко шмыгнула носом, и Клавдия протянула ей упаковку салфеток с пандами. Девушка вытянула одну и уставилась на неё, неожиданно долго рассматривая рисунок. — Смешные, — молвила тихо, равнодушно. Клавдии захотелось рассмеяться — настолько забавно Ева выглядела со стороны. Благодаря образу, многие её фразы, действия и поведение в целом смотрелись комично и умиляли. — У тебя много друзей? — Она испытывала удачу, надеясь подступиться к Еве через разговор на тему, вызывающую у неё относительно положительные чувства, пусть сейчас она, по каким-то причинам, реагировала слезами. Романова сминала салфетку. — Не знаю. — Почему так неуверенно? Прежде чем ответить, Ева долго молчала, всё больше бледнея, так, словно она оказалась один на один с чем-то пугающим. Наконец, у неё получилось произнести: — Я тяжёлая. Клавдия частично понимала, что она подразумевает. — Они когда-нибудь говорили тебе об этом? — В лицо — нет. Но я знаю, что они так думают. — Лучше не практиковать чтение мыслей, — заметила с улыбкой. Тогда Ева вспылила, будто желая убедить Клавдию в правдивости её слов: — Подруга говорила. И мать. Брат. Тётя. Бабушка, — тараторила всё жёстче и жёстче. — А остальные друзья? — спокойно спросила женщина. Тут-то Романова явно усомнилась, но всё равно процедила, глядя в пол с хмурым видом: — Говорили. Облокотившись на подоконник, Клавдия прищурилась с хитринкой: — Есть ли кто-нибудь... ближе, чем друг? Она знала ответ. Маша уже всё разболтала. Показалось, мгновение лицо Евы украсил румянец, но после он испарился, глаза заблестели стеклом. Во взгляде женщина рассмотрела новую волную паники и затревожилась — Романова могла вот-вот заплакать, но вместо этого она вновь развернула мятую салфетку и прошептала: — Смешные. — Слёзы застыли, мимика — тоже. Клавдия не понимала, может ли продолжить, потому что Романова не давала чёткой реакции. Неясно, хотела ли она сама обсуждать свои чувства и насколько они делали её уязвимой. — Этот человек говорил тебе, что ты тяжёлая? Ева облизнула бескровные губы. — Говорил. Тогда Клавдия спросила в целом о друзьях: — Они когда-нибудь отворачивались от тебя? Романовой пришлось смириться и признаться: — Только я от них. Клавдия изучала Еву с необычным чувством. Ей казалось, пациентка всё прекрасно понимает и даже где-то глубоко внутри ставит под сомнение все свои мысли, но выработанное отношение к себе, выстроенное на токсичном влиянии, было в разы мощнее голоса её разума. — Знаешь, а может ты правильно поступаешь, — вдруг заключила Клавдия, из-за чего впервые удостоилась прямого взгляда Романовой: девушка подняла голову, шире распахнув полные удивления глаза. — Порой, дистанция идёт на пользу. Ты не готова кого-либо видеть, тебе нужно восстановиться и как следует отдохнуть, — объясняла. — Твои друзья тоже отдохнут. Не хочу оспаривать твои ощущения, но я бы не сказала, что ты им осточертела. Насколько я знаю, они привезли тебя. Потом приходили, но их не пускали. Потом, как я поняла, тебя под опеку забрал... друг. — И вернул сюда, — вновь спрятав глаза, девушка странно усмехнулась. — И правильно сделал. Ева хмуро покосилась на Клавдию, которая, сощурившись, улыбнулась с хитринкой: — Ты и сама знаешь. Девушка увела взгляд к окну и отпила чай, никак не прокомментировав её догадку. — Ты теперь считаешь, что он от тебя отвернулся. Признайся: тебе даже хотелось, чтобы он так поступил, ведь это подтверждает твоё убеждение о том, что все от тебя откажутся. — Женщина подпёрла ладонью щёку. — Может, напишешь ему? Романова как будто напугано покачала головой. — Почему ты считаешь себя тяжёлой? — Клавдия захотела получить более развёрнутый ответ. Ева кольнула её беглым взглядом и заговорила сквозь зубы: — Мне говорят, что со мной тяжело. — И стала перечислять всё, что слышала в свой адрес. — Я замкнутая, унылая, сложная, молчаливая, неинтересная, пресная, неуклюжая, неказистая, неталантливая... — Нет, Ева, — остановила Клавдия. — Ты. Почему ты считаешь себя тяжёлой? Девушка не поняла: — Я уже перечислила. — Это то, что о тебе говорят другие. Почему ты себя такой считаешь? Она смотрела прямо, но сущность её укрылась за мутной плёнкой, покрывшей карамельные глаза. — Потому что я — это я, — произнесла без пафоса, без чувств и таким тоном, как будто это очевидно. Клавдия продолжала улыбаться и поинтересовалась с искренним любопытством: — А ты — какая? Кто ты? Опиши себя. Как и прежде, этот вопрос выбивал почву из-под ног. — Я не знаю. — Ева торопливо выискивала внутри себя ответ, но вместо этого наткнулась на: — Но меня пугали тем, что такая как я будет одна. Никто меня не сможет вынести. — Когда тебе так начали говорить? — С раннего детства, — произнесла заторможено и уплыла вниманием к окну, словно погружалась в воспоминания. — Я очень похожа на бабушку, мать отца. А потом у меня появились эмоциональные особенности, схожие с её. И мне стали чаще указывать на то, что я закончу как она. — Какой она была? — Я плохо её помню. Она была подающим надежды врачом, а потом заболела и начала пить. — Чем заболела? — Клавдия старалась говорить тише и коротко, потому что, кажется, у неё получилось разболтать это неземное создание — её осенило: а ведь Ева правда вызывала у неё необычное ощущение, схожее она бы испытала при встрече с чем-то потусторонним и таинственным. — Какое-то психическое расстройство. — Не знаешь, какое? — В нашей семье непринято говорить о ней, так что не знаю. — Почему непринято? — Потому что она была сумасшедшей и приносила одни проблемы, — ответила, почувствовав укол совести — ей не нравилось говорить так о ней. — У них у всех были тяжёлые отношения. Она часто напивалась и глотала таблетки, а потом звонила отцу, чтобы тот ей помог. Однажды она так наехала на мою мать по-пьяни, что отец ударил её и сломал челюсть. — А у неё с тобой какие были отношения? — Мы мало общались, но я помню, что она любила нас няньчить в детстве. — Вдруг в глазах девушки мелькнул весёлый огонёк. — А ещё она тайком приносила мне конфеты, когда я гуляла на площадке. И просила, чтобы я никому не говорила. — Она виделась с тобой тайком? — откровенно поразилась Клавдия. — Да. Женщина вздохнула, выдержав короткую паузу. — Что ты о ней думаешь? На этот раз Ева впала в долгий транс. Её взгляд скользил по окну, а сама она, видимо, бродила в недрах сознания, пытаясь собрать крупицы своих чувств. Пока она размышляла, Клавдия пила чай и смотрела на улицу. Наконец, Ева выплыла на поверхность и сказала механическим тоном: — Я думаю, ей было очень тяжело. Я думаю, ей было очень одиноко. Клавдия тут же спросила: — Тебе одиноко? Очевидно, Романова замыкалась в себе, но продолжала выходить на контакт. Женщина предположила, что они затрагивают достаточно болезненную тему и какая-то часть Евы хотела бы обсудить это, а другая — продолжить избегать, поэтому девушка опять обращалась в недоступную мраморную статую. Ей стоило серьёзного труда заставить себя говорить: — Я боюсь, что привыкну, а они все бросят меня. Что ж, найдена одна из основ тревоги. Клавдия задумалась: — У меня ощущение, будто ты в большей степени выдаёшь автоматически заложенные в тебя установки. Всё равно, что слышать в голове чужие голоса, которые гораздо громче твоего собственного. Если такой психологический террор — я же могу это так называть? — если он начался с раннего возраста, возможно, всё это легло в фундамент твоей неокрепшей личности. То, как ты ощущаешь себя сейчас, — это ожидаемый исход. — Видя, что простых слов недостаточно, чтобы достучаться до её сердца, Клавдия перешла к хорошему: — Я тебя обрадую — всё в твоих руках. Это то, что тебе под силу контролировать. В каком-то смысле. То, что ты переживаешь об этом — уже половина дела. Прости мне мои попытки навязать свою точку зрения, но ты — крепкий фрукт. Столько лет прожить со всем этим и не предпринять попытки покончить с собой... — Присмотрелась. — Или они были? Ева с непринуждённым видом покачала головой. — Нет. Я больше хотела перерождения и свободы. О как таковой смерти я не думала... — У неё снова сверкнули глаза — нездоровый, слегка сумасшедший блеск. — Я всегда представляла, что доведу всё до крайности, но выживу — и это даст мне энергию. — Дойти до одной крайности, чтобы потом попасть в другую, — понимающе закивала женщина. — Я хотела очиститься, — Ева будто бы оправдывалась, но не перед врачом, а перед теми, кого могло задеть её поведение. — В моей голове слишком много. И в теле много. — Она приуныла, в очередной раз в полной мере осознав, насколько бедовая. Считывая её настроение, Клавдия заговорила про друзей (про семью пока было рано заикаться), чтобы получше понять её чувства: — Расскажи про друзей. Романова занервничала: — Ну... Есть трое, с которыми я общаюсь давно. С одной из них знакома с пелёнок. — Внезапно на её лицо легла тень. Клавдия удивилась — не такой реакции ожидала. — А что не так? Ева испытывала странное разветвление чувств: она вроде даже хотела говорить, но пока затруднялась подпустить женщину ближе. — Мы долгое время были лучшими подругами. — Принялась рвать салфетку. — Что-то изменилось? — Мы обе. И всё вокруг нас. — Часто совершенно разные люди находят общий язык, — попыталась поддержать, но встретила уверенное отрицание: — Здесь... сложнее... как будто... — Ощущение? — Ощущение и то, что происходит. Клавдия не обращала внимания на звучащее в голосе сомнение — она понимала, что Ева прекрасно осознаёт свои эмоции и может себе их объяснить, поэтому женщина продолжала без конкретики, ориентируясь в туманном пространстве их разговора: — Накопленное? Романова кивнула. — Мне кажется, будто я больше не могу выносить. — Это касается только отношений с подругой? — Клавдия заметила, как пальцы одной ладони плавно задвигались — Ева заиграла на воображаемых клавишах. — Многие вещи. — Хмурилась, грубо перекапывая все свои внутренности. — Очень много всего. Я много чувствую. Много думаю. Так много всего. От неспособности выразить это меня разрывает. Я хочу себя порвать. Обычно. Но в последнее время мне тяжелее себя контролировать, но всё равно получалось. А теперь... — Это ты про свои побеги и нападки на персонал? Ева посмотрела ей в глаза, сказав без намёка на эмоции: — Я очень злая. — Все эмоции хороши. — Клавдия не нашла ничего порочного в её признании. — Злость — полезная эмоция. Уж поверь мне. Вопрос лишь в том, как мы её проживаем и выражаем. Тебе, видимо, это было запрещено. Ева вдруг чуть склонила голову к плечу, с интересом (пока неясно, по отношению к чему) в глазах посмотрев в окно. — Знаете... не только это. Почему-то в семье над моими эмоциями шутили. — Она вспомнила и поразилась этому открытию. — Если я была слишком возбуждена и радостна, мама над этим потешалась. Когда я была смущена, брат издевался. Когда грустила, меня ругали и сравнивали с бабушкой. Я очень стыжусь эмоций и боюсь их показывать, потому что над ними могут смеяться. Я чувствую себя уязвимо, когда показываю чувства другим. — Друзья не заставляют тебя стыдиться эмоций? — Они постоянно меня на них провоцируют, — произнесено это было с таким детским недовольством, что Клавдия рассмеялась. — Расскажешь о них подробнее? — Ей всё-таки хотелось узнать больше. А Ева почему-то обратилась в ребёнка и заговорила с непосредственностью, которая, как казалось, ей не была свойственна: — Они хорошие. В этом году появились ещё, но я не уверена, что я им нравлюсь. — Те, которые привезли тебя, да? Ну, слушай, зря ты их так. Они ведь как-то узнали, что с тобой приключилась беда, значит, они тебя искали. Привезли. Сидели здесь. Мне кажется, попроси ты их прийти, они бы с удовольствием пришли. — Наверное, — сказала неуверенно. — А твой друг? — Она не хотела называть его «парнем». Велика вероятность, что такое обращение вызовет у неё тревогу. — Мне его жаль... — Потому что у него к тебе чувства? На девушку набросилась вина: — Он так старался всё это время. А я ничего не смогла ему дать. Хоть что-то приятное. Только проблемы. Увы, Клавдия не удержалась и спросила прямо: — Ева, ты любишь его? Романова мигнула глазками и уставилась на неё, онемев от переизбытка ощущений, совершенно разных и путанных, как её рассудок в целом. Она не смогла бы ответить что-то цельное, не смогла бы признаться вслух, ведь это означало бы, что она в серьёзной опасности, ведь, очевидно, эмоции и привязанность делали её уязвимой. Но, несмотря на всё это, Клавдия обрадовалась: — Смотри — это же полностью твоё чувство! Собственное. Никем не навязанное. Как и твои чувства к друзьям. — Она заёрзала, чтобы сесть ровно. — В таком случае, давай постараемся. Ева не поняла и снова накренила голову. А женщина продолжала бойким голоском и выглядела при этом очень воодушевлённой: — Мы не будем тебя перекраивать, потому что, я уверена, ты на самом деле приятный человек и всем нравишься просто потому, что ты — это ты. Попробуем упростить тебе самой жизнь. Ева всё ещё глупо глядела на неё. Клавдия раскрыла свою тетрадь, которая всё это время лежала на подоконнике, и постучала ручкой по губам, пока что-то изучала на странице. — И ещё кое-что... — Указала пишущим предметом на девушку. — Как бы ты ни старалась, скрыть чувства у тебя не выходит, они слишком сильны. Я бы посоветовала тебе посылать друзьям весточку. В любом виде. Даже без слов. Просто дать им знать, что с тобой всё нормально, и — самое главное — для личного успокоения. Тебя явно о-о-чень утомляет и изводит надуманная картинка: ты веришь, что никто тебя не принимает, не любит и вообще всем без тебя лучше и все мечтают, чтобы ты отвязалась. Как только ты увидишь, что твоя паранойя не соответствует действительности, что друзья обрадуются, тебе станет спокойнее. Не скажу, что от этого навсегда пропадёт потребность из раза в раз доказывать и напоминать себе, что мир гораздо благосклонней, что люди рядом питают к тебе больше любви, чем ты привыкла считать, но это неплохие первые шаги к тому, чтобы выстраивать новое видение мира. И видение себя, той роли, которую ты на самом деле играешь в чужой жизни и какую, возможно, огромную, важную часть ты занимаешь. И, само собой, это поможет тебе усмирять тревогу. Скорее всего, ты сейчас отнесёшься к моим словам как к пустой болтовне, это нормально. Сложно доказать подавленной личности, что она имеет ценность просто по факту и что её не нужно зарабатывать. — Снова одарила девушку загадочной улыбкой. — Но ты и так это знаешь. Просто не можешь применить по отношению к себе. — И принялась увлечённо что-то писать в тетради. — Попробуем научиться уважать себя, любить, принимать и, наконец, заботиться и защищать. Это тяжело, но, поверь, очень увлекательно. И необходимо. — Она вдруг боязливо ахнула, проверив время. — Ой, ешь, пожалуйста, а то Маша мне наподдаст... Из кабинета Ева вышла в некотором смятении. Внутри неё вовсю буянила тревога, а вместе с тем Клавдия заразила её каким-то неуместным (в её понимании) возбуждением. Эта женщина выглядела такой взволнованной, такой... ожившей, что ли. Работа явно доставляла ей огромное удовольствие. Ева не знала, что и думать, но решила перестать прощупывать отношение к происходящему, перестать обращать внимание на чувства — на положительные и на негативные. Оставив всё, она шла вдоль стены, по её рыхлой поверхности ведя одной ладонью, а во второй мяла салфетку с пандами и думала о том, что они смешные. Войдя в палату, Ева медленно побрела к кровати. Она очень устала и хотела немного полежать. — Попила чай? — спросила Маша, которая измеряла охающей и ахающей Юле давление. Романова кивнула, взбираясь на постель. Втирая мазь в больные запястья пациентки, Маша наблюдала за тем, как Ева постепенно заняла сидячее положение и, прикоснувшись ладонями к подоконнику, чуть вытянула шею. На козырьке с той стороны сидели два воробушка и грелись друг о друга. Покончив обслуживать Юлю, Маша подошла к Романовой и оповестила: — К тебе пришла подруга. Полина. Хочешь увидеться? — Догадывалась, что нет, но правильнее было уточнить. Ева отвела взгляд от птичек и просидела неподвижно практически целую минуту. Маша терпеливо ожидала. Наконец, девушка обернулась, подняв на неё глаза. — Нет, — сказала спокойно. — Не хочу. Медсестра кивнула и отправилась вниз, в зал ожидания, чтобы передать ответ Лебедевой. — Какая ты недоступная. — Растянувшаяся на кровати Света громко зевнула и набросила на голову тяжёлое одеяло. — Мож сверху надавить, шоб я сдохла? Ева похлопала ресницами и, подобрав тонкую подушку, с бесчувственным лицом метнула Звёздочке в голову. Попала в цель. — Бля, — только и смогла вымолвить Света, смирившись с тем, что ей придётся пожить ещё какое-то время. Когда внимание Романовой вернулось к окну, воробьи нервно дёргали головками, видимо, пытаясь рассмотреть, что происходит по ту сторону стекла, а после успокоились и продолжили греться на солнышке. Девушка засмотрелась, хоть по выражению лица нельзя было сказать, что её что-либо вообще интересовало, но тут в туманных глазах мелькнул блеск беспокойства. Она метнула взгляд на телефон на подоконнике, затем на свои колени, затем вновь на телефон и вновь на колени, а потом мобильник каким-то образом оказался в её руках. Она не отдавала себе отчёта, когда осторожно сфотографировала птичек и отправила, не сопроводив никаким текстовым посланием. Опустила телефон на колени. Уставилась в пустоту перед собой. Не допускала ни одной мысли, но неприятный зуд всё равно охватил грудную клетку, сделав дыхание поверхностным, а рассудок — суетным. В таком оцепенении она пробыла пять минут, десять, пятнадцать и даже брошенная обратно подушка не привела её в чувства. Еву обуял страх, от которого леденели влажные ладони и холодило нутро. А потом телефон издал короткую вибрацию.***
Юра Ж.: создал беседу Юра Ж.: переименовал беседу «Чики-Пики» Юра Ж.: «ВНИМАНИЕ! Общий сбор! Все ко мне. В планах наесться и рубиться в приставку». Боря С.: «я пас». Юра Ж.: «Я позвал Зою». Боря С.: «...» Юра Ж.: « :) » Юра Ж: « :)))) » Юра Ж.: « :))))))))))))))))))))) » Боря С.: «те пизда». Юра Ж.: «Остальные чё? Дана! Тим! Феврония!» Тимофей Д.: «мы за тобой идём, долбаёб». Дана В.: « XD ». Феврония У.: «И я! И я иду!» Тимофей Д.: «вы чё все угараете?» Зоя Ш.: «Всем привет! И Котику тоже ♡ ». Юра Ж.: «Ахахахахахаха» Тимофей Д.: «еба котик в чате». Дана В.: «КОООТИИИКККК» Феврония У.: «мяу». Боря С.: покинул беседу Юра Ж.: добавил пользователя Боря Сергеев Юра Ж.: изменил фотографию беседы: мем-котик-мордочка-в-сметане.jpg Боря С.: «да бля» Мечислав О.: «лол, вылитый Боря после попойки». Дана В.: «Как ты мог бросить меня?!!!! Я осталась на физру последней парой ИЗ-ЗА ТЕБЯ А САМ СУКА СВАЛИЛ!!!!» Тимофей Д.: «ха лохушка». Тимофей Д.: «лвуоапршвтмлокеп втаигв» Тимофей Д.: «аэывтгп втитровп атвп». Юра Ж.: «Если что они дерутся». Зоя Ш.: «ахахахах» Зоя Ш.: «Я приду к половине шестого! Котик! Подбросишь меня?» Боря С.: «....................» Зоя Ш.: «Спасииибо! Люблю мужчин, на которых можно положиться ♡ ». Юра Ж.: «Мич?????» Мечислав О.: «я буду, но попозже». Островский с улыбкой наблюдал за общением друзей. Давно пора было создать общий чат, странно, что он сам не додумался. Открыл список участников и среди имён отыскал Еву. Выражение лица немного смягчилось, мелькнуло некоторое волнение в глазах. Хорошо, что Юра её добавил, может, это возымеет положительный эффект. Так сказать, поможет ей не оторваться от коллектива. А если ей от этого будет хуже? Может, она испытает очередной приступ никому не очевидного стыда? Ева — такая Ева. Несмотря на беспокойство, которое она ему внушала, парень продолжал приподнимать один уголок губ, изучая её профиль. Посты старые, трёх-четырёхлетней давности, а личных фоток практически нет, есть только те, на которых её отмечали Юра, Полина, Феврония. Он уже когда-то рассматривал эти некачественные снимки, на которых была запечатлена Ева во времена относительного порядка в своей голове. На некоторых она широко улыбалась и строила смешные гримасы вместе с Полиной (судя по дате, им не больше десяти), на каких-то она дурачилась с Юрой и Февронией. Даже такая плохая камера могла передать детский блеск её глаз, живость лица и эмоций. Да, она действительно была милым ребёнком. Мич выдохнул. Наедине с собой, со своими мыслями и чувствами он мог расслабиться и не таить того, как сильно скучал по ней. В остальном, особенно в присутствии других он всячески избегал разговоров о Еве и о своём состоянии. Его настигло необычное подозрение, будто он всем надоел со своим нытьём, что все устали вникать и быть участливыми к теме его отношений. Всех достал. Сколько можно? Он понимал, что это надуманно, но не мог перебороть себя и более не хотел ни с кем обсуждать происходящее вовне и внутри него, имеющее прямое отношение к Еве. Он находил в этом неприятную параллель с матерью, которая только ныла, но не работала над собой. Конечно, это совершенно не тот пример, но схожести Мич усматривал. Ему казалось, что он уже должен был учиться самостоятельно переваривать эмоции. Это не про полный уход в себя. У него не было в планах прекратить делиться переживаниями с друзьями, но почему-то именно отношениям с Евой ему хотелось придать интимности, по крайней мере на данном этапе, пока он разбирается в себе, пока она разбирается в себе и пока они оба не понимают — а что, собственно, дальше? При этом, говорить ему было необходимо. И неспособность выразить чувства, выложить накопленные мысли его отравляла. «Ладно», — сказал сам себе, сунув телефон в карман, и поднял глаза на окна квартиры, в которой проживала его мать. На улице давно стемнело, в воздухе медленно парил пушистый снег, крупными хлопьями зависая возле лица Островского. Кажется, в гостиной горела настольная лампа, в остальных комнатах клубился мрак. Парень вдохнул поглубже и, крепче сжав пакет в руке, направился к подъезду, поздоровавшись с соседками, которые щебетали о чём-то на лавке. Стараясь не поддаваться угнетающим чувствам, он поднялся на второй этаж и открыл дверь, сразу отметив неприятный кислый запах. Включил свет в прихожей, снял обувь и, не позволяя себе излишних раздумий, направился в коридор, изучая комнаты после косметического ремонта и дезинфекции. Увы, любоваться было нечем — мать успела всё попортить. Она явно не следила за порядком. Пахло сигаретами, дешёвым алкоголем, чем-то стухшим. Если честно, с кухни тянуло вонью, которую обычно чувствуешь рядом с уличным мусорным баком. Мич остановился перед комнатой и намеренно не смотрел прямо на мать, которая, услышав звон ключей, сидела на кровати в тревожном ожидании. Выглядела она не лучше, чем в их последнюю встречу. Кажется, запила больше, раз была такая отёкшая, а, судя по сальным волосам, мылась ещё реже, чем обычно. В остальном сильных изменений не наблюдалось. — Всё сделали. Круто, — отстранённо произнёс парень, наблюдая, как новые окна уже были покрыты пылью, а светлые обои отчего-то пожелтели. Наверное, мама много курит и не проветривает. — Привет. — Женщина с трудом поднялась, желая подойти к сыну, но тот миновал её, чтобы приоткрыть балконную дверь. Видимо, он отвык от той вони, в которой жил много лет. Воздуха не хватало. Здесь было сухо, душно. — Мечислав, — не выдержала мать и поймала его в объятие, прижалась тесно, крепко. Парень привычно застыл, не зная, как реагировать. Стало неуютно и захотелось поскорее отодрать от себя её руки, но из уважения к её чувствам он смиренно ждал освобождения. Пахло от неё спиртным, никотином и потом. — Я так скучала. — Вздыхала, прикрыв веки. — Почему ты не заходил? — Вскинула голову, глядя на него расстроено. — Где ты пропадал? Мичу было стыдно за то, что он не мог проявлять и чувствовать к ней то же самое, что испытывала она. Тем более у него язык не повернулся бы вслух выразить какие-то эмоции. К тому же, чёрт знает, что творилось у него внутри. Скучал ли он по ней? Возможно. Расстояние сыграло роль, но... Сейчас, видя, что его надежды не оправдались, он начинал медленно закипать и реагировал на её поведение раздражением. Ошибочно полагать, что самые неоднозначные отношения у него были с Евой. Нет. Гораздо хуже дела обстояли с родительницей. Мич хотел бы любить её и скучать по ней, но для этого она должна была стать безопасным объектом, которому он мог бы доверять, которого мог бы подпустить ближе. Но что он видел сейчас... — Я принёс продукты. — С хмурым видом парень двинулся с места, тем самым вынудив мать отпустить его. Она, ловя пыльный воздух ртом, засеменила за ним на кухню, в которую Мич вошёл, включив свет, и снова застыл, сердито изучая беспорядок: возле раковины покоились три переполненных пакета с мусором, несло от них знатно; по липкому столу разбежались тараканы, там же стояло несколько бутылок водки, кружка с окурками, банка пива; рядом в пакете заплесневелый хлеб; в раковине гора немытой посуды, угол, к которому она прилегала, начал заполняться чёрной плесенью. Куда бы не падал взгляд — везде было грязно. На полу вовсе были такие разводы, словно она ходила здесь в уличной обуви. Мич невольно покосился на ноги матери — да, она босиком бродила по грязище, отчего пятки были тёмные. Сдержанно вздохнув, Мечислав поставил пакет на стул и открыл холодильник, невольно поморщившись от запаха: на месте были всё продукты, которые он покупал ей в последний раз. И всё стухло. Молча он достал мусорный пакет из ящика и начал сваливать в него просрочку. Мама стояла у входа, обнимая плечи, и с жадностью наблюдала за его перемещениями. Островский не удержался — снял куртку и, закатав рукава, принялся мыть посуду. Его недовольство стремительно росло. Он боялся, что вот-вот сорвётся, поэтому всячески игнорировал присутствие матери и спешил привести всё в порядок. Но... — Ты можешь хотя бы постараться не загадить? — процедил, еле отдирая остатки еды от тарелки. — Тёма свои деньги вложил. Упоминание брата подорвало робкий образ. — Мне плевать на его деньги, — выпалила Елена. — Его никто не просил. — Я просил. — Звякнув посудой, парень резко оглянулся, уколов материнскую шею вниманием. Женщина поперхнулась, приложив к груди ладонь, и с гулко бьющимся сердцем беспомощно залепетала: — Когда ты вернёшься? — Сомнений в том, что рано или поздно сын переберётся обратно, у неё не имелось. Мич покачал головой: — Ты меня не слушаешь. — Неосторожно, со звоном бросал посуду на столешницу. Чувствуя себя совершенно разбито, Елена подошла к нему и схватила за локоть, пытаясь заглянуть в глаза. — М-не так плохо без тебя. Мечислав. Пожалуйста. Ты... — У меня нет сил переживать о тебе! — он вдруг повысил голос, с грохотом опустив тарелку на дно, и к чёрту выключил воду. — Сил, времени... И желания, — говорил, не отвечая на зрительный контакт, пока вытирал ладони о полотенце, а после повернулся к ней и опустил руки, признавшись: — Я устал. Я измотан. А ты даже на расстоянии продолжаешь меня мучить. Я просил писать и отвечать на звонки. Ты продолжаешь этого не делать. Наказываешь меня за то, что я ушёл? — сощурился, выдвинув такое предположение. Мама задохнулась: — М-мне просто очень плохо. — Вновь заблеяла, цепляясь за его руки с таким усилием, как будто тонула в ледяной воде. — Иногда у меня нет сил, чтобы встать и приготовить себе что-нибудь. Поэтому я много сплю и могу не сразу реагировать на твои сообщения. — Нет сил? — Он не удержался и рывком руки указал ей за спину на стол. — А это? Ты явно выходишь в магазин. Покупаешь водку на те деньги, которые я тебе высылаю? Это на еду, мама, — высказал с давлением, отчего женщина чуть вжала голову в плечи. Она не привыкла к такому обращению с его стороны. — Ты... — Парень не мог поверить и, поднеся ладони к вискам, замер на несколько секунд, перерабатывая всё то, что увидел, после чего сжал кулаки, с обидой продолжив: — У тебя буквально есть всё для комфортной жизни. Ремонт мы сделали. Деньги даём. Коммуналку я плачу сам. Я даже сам пришёл, несмотря на то, что ты меня игнорируешь. Я пришёл... — Он вновь окинул взглядом весь бардак. — Видимо, чтобы убраться и принести продукты. Тебе не нужно напрягаться и думать, на что жить. Ты не выживаешь. У тебя есть время подумать о себе, принять какое-то решение, может, обратиться к специалисту или типа того, но твоё решение — вот оно. — Снова ткнул на водку и, не сдержавшись, закричал: — Ты всё засрала! Опять! — Ты всё испортила, всё впустую, все вложенные мною силы, ты опять подвела меня, хотя я продолжаю в тебя верить. — Я понимаю, что тебе плохо. И? Что дальше? Если у тебя сломана нога, ты идёшь к врачу. У тебя сломана психика. Ты идёшь к врачу? Нет, ты сидишь и гундишь. Без конца. Одно и то же. Меня это вгоняет в уныние, блядь. Что я должен с этим делать? Смириться и потакать? Ты просишь вернуться, но что это даст? Сколько лет мы жили вместе, я старался, но ничего не изменилось. Даже теперь, когда я ушёл. Ты не сделала никаких выводов, ты продолжаешь жить по той же схеме. Если бы ты попросила помощи... — Я прошу! — женщина тоже закричала, не выдерживая давления. Будь она пьяной, давно бы набросилась на него с кулаками. — Не этой! — вторил ей Мич. — Другой! Мы бы помогли тебе. Нашли больницу, клинику, врача. Отвезли бы, навещали бы, мы всё это можем сделать для тебя и вместо тебя. Ты должна просто захотеть, понимаешь? Сама захотеть выбраться из этого. У Елены потекли обильные слёзы, руки, которыми она хваталась за него, задрожали. Только губы хотели разомкнуться, Мечислав её перебил: — Я ваще тя не понимаю. Я не понимаю, чё ты от меня хочешь. Ты не хочешь выздороветь? — Пытливо всматривался в её лицо, но не нашёл объяснения. Мать вновь открыла рот, но опять её попытка заговорить была прервана. — Я... всё. — Прикрыв на мгновение веки, парень покачал головой и убрал от себя её руки. — Я больше не хочу. Я здесь бессилен. — Развернулся, смахнув куртку с крючка, и быстрым шагом метнулся в прихожую, где, торопясь, обулся и выскользнул наружу, не захватив мусор, не забрав имеющийся у матери алкоголь — не сделав ничего, что, в его понимании, облегчило бы ей жизнь. Он больше не мог заботиться о ней как прежде. Потому что всё это было бессмысленно. Всё шло в никуда. Островский вырвался на улицу и, наполнив грудь морозным воздухом, спешно пересёк двор, чтобы как можно скорее уйти подальше от злосчастного дома. Нельзя сказать, что он вовсе не испытывал вину. Конечно, ему казалось, что он мог бы вести себя менее эмоционально, рассуждать холодно и спокойно, быть может, обсудить с матерью её состояние и предложить помощь, но имеем, что имеем. Стыдно ли ему? Считал ли он, что не справился? Вполне возможно. Но гораздо мощнее были чувства усталости и собственной беспомощности. «Затрахало всё», — повторял про себя до тех пор, пока не свернул во двор соседней улицы, где нашёл в себе силы замедлить шаг, а затем вовсе остановиться и вскинуть голову к чёрному небу. Выдыхал обильный пар и, наблюдая за тем, как он испарялся, постепенно успокаивался, налаживая сердечный ритм, мысли. Впрочем, он не ждал, что вылазка дастся ему легко, но всё равно ожидал застать мать в лучшем состоянии. Видимо, он был о ней лучшего мнения. Удивительная тупость после стольких прожитых бок о бок лет. Он стоял между двумя фонарями. Снег красиво витал на оранжевом свету и каким-то образом ублажал напряжённое нутро. Постепенно парень расслаблялся и наблюдал за парящими хлопьями чуть сощурив веки. — Ладно... — выдохнул, размял шею, встряхнул руки, одну ногу, вторую, сунул в рот сигарету, закурил, но с места не сдвинулся. Дымил, продолжая наблюдать за неспешным полётом снега, сверкающего в тёплом свету. И только сейчас опомнился — всю дорогу его телефон беспокоила настырная вибрация. Достал мобильник, вскрыл беседу с друзьями — и перед его глазами предстало первое из новых сообщений. Ева Р.: фотография У него укололо в сердце. Ева выслала фотографию, не сопроводив её никаким текстовым посланием. На снимке были запечатлены воробьи, греющиеся на карнизе за окном. Всё. Ничего более. С объяснимым трепетом парень листнул переписку ниже и увидел, что в ответ ребята выслали такие же немые сообщения. Юра сфоткал сверкающую гирлянду, которую успел повесить на окно. Дана выслала вчерашний снимок: когда они шли домой, Тим с Юрой опять доставали друг друга, и Дроздов вроде легонько пихнул Жукова, но тот улетел с тропы вниз, в огромный сугроб, в котором утонул по плечи. Собственно, девушка сделала селфи на фоне пытающегося выкарабкаться красного и взмокшего Юры, которому в итоге пришлось помогать. Феврония сфотографировала, как Боря сидел у кровати Жукова со сложенными на груди руками и очень раздражённой физиономией, пока Зоя мастерила ему кошачьи ушки из салфеток. Мечислав улыбнулся и поднялся обратно к фотографии Евы, на которую долго глядел, ощущая, как по венам растекается тепло, как ему становится спокойно и приятно от мысли, что она сама вышла на контакт. Он осмотрелся, затем поднял голову, следом — телефон, и сфотографировал фонарный столб, в свете которого лениво спускался снег. Отправил снимок и, снова озарив лицо улыбкой, продолжил идти. Первые двадцать минут на квартире у Юры было относительно тихо. Обычно шумные ребята робели перед этим местом и его обитателями, стеснялись гостеприимства Анны и расположенного к ним Альберта (никто не заметил, как они с Тимом окинули друг друга холодными взглядами), но уже через полчаса первичный дискомфорт миновал — и Мечислав прибыл, когда из комнаты Жукова доносились громкие голоса, смех и фоновая музыка из какой-то игры. Анна встретила его радужно, но отчего-то не уходила, пока он разувался. Островский без труда прочёл в её немом присутствии желание что-то обсудить, поэтому медлил, тем самым дав ей возможность подобрать слова. — Мне неловко просить, но, может... — женщина подступилась неуверенно. Мич прижался плечом к стене, выжидая, когда она продолжит. — Может, вы попробуете поговорить с Юрой? — Анне было неловко втягивать в семейные дела кого-то со стороны. — Мы готовимся к переезду. Уже в январе. А он противится. Парень смотрел на неё с сочувствием, и, кажется, она понимала, чем оно было вызвано, поэтому устало вздохнула. — Не выйдет, да? — Простите... Но Юра... как бы сказать... — Упрямый. — Это ещё мягко, — шутливо заметил Мич, чем вызвал у неё немного грустную улыбку. — Да... — Смотрела в пол, сминая край лёгкой водолазки. — Ладно. — Подняла на него добродушный взгляд и обернулась в коридор, когда в комнате Юры раздался звонкий смех Зои. — Иди, а то тебе печенье не достанется. Островский неловко почесал затылок и направился к друзьям. Только переступил порог, как Феврония тут же взяла его в оборот, сбегав за кружкой с чаем и выдав блюдце с домашним печеньем и ванильным пряником. Как такового аппетита у Мича не было, но он решил не отставать от группы и, сев на ковёр подле кресла, с расслабленным видом наблюдал за происходящим: ребята по очереди соревновались в «Mortal Kombat» и, судя по всему, ещё никому не удалось обыграть Зою. Шмидт, Волкова и Успенская — на них троих держалась непринуждённая атмосфера, а вот остальные, как казалось Мичу, как будто были заняты непростыми размышлениями. Боря молча сидел возле кровати, опираясь на неё спиной, и каким-то стеклянным взглядом следил за экраном (вероятно, его сковывало присутствие Зои). Тимофей вовсе забился в угол кровати и, судя по виду, не присутствовал в моменте. Даже Юра — тот развалился в кресле — не реагировал на веселье. Отстранённость и молчаливость такого говорливого представителя компании заметили все, но ограничивались только быстрыми взглядами и попытками увлечь его игрой. Жуков вроде поддавался, сражался с Зоей или Даной, а потом снова погружался в себя и пусто смотрел в телефон. В один момент он прошептал себе под нос: — Интересно, чего это она. — Прикусил шнурок от толстовки. Мич понял, что речь про Еву, и запрокинул к нему голову. — Может, сейчас это её способ поддерживать связь, — предположил. — Можно присылать ей фоточки. — Видя, что слова не утешают Жукова, Островский развернулся, изучая его напряжённое лицо. — Слушай, не жди ответа. — Сам он о нём даже не мечтал. — Да я знаю... — Юра бросил телефон на живот и накрыл лицо ладонями, разваливаясь в кресле. — Ску-ча-ю, про-о-сто-о... Прекрасно понимая его чувства, Мич скосил уголок губы и вернулся в былое положение, случайно наткнувшись взглядом на Тимофея. Тот продолжал держаться в стороне, смотрел в одну точку и отыгрывал физическое присутствие, когда как мыслями был в совершенно ином месте. Мечислав моргнул — он вспомнил кое-что и озвучил это с потерянным видом: — У тя же дэ-рэ. Бурное общение затихло. Все сначала посмотрели на Мечислава, затем последовали за его взглядом, направленным на Дроздова. Парень не сразу заметил перемену, не обратил внимания на молчание, а когда мазнул взглядом по комнате, нервно икнул. — Чё? — Он не понимал, чего на него все уставились. Боря, запрокинув голову, смотрел на него с теми же эмоциями, что и Островский. — У тя дэ-рэ. — А. Ну... — Тим не знал, куда деваться. — Когда? — встрепенулась Феврония. Дана пригляделась к настенному календарю. — В субботу. — Перебросилась взглядами с Мичем и Борей, после чего все снова уставились на Дроздова. — А чё мы ничё не планируем, я не понял. Тимофей заметался внутри и уже агрессивнее натирал разбитые костяшки. — Да забейте. — У него дрогнул голос от переизбытка чувств. — Чё ща... не к месту вообще. — Почему? — Мечислав догадывался, что мучает Дроздова. Они уже множество раз сказали ему, что не винят его в произошедшем, но всё без толку. Тим избежал взгляда Островского и, хмурясь, сдавил зубы. — Давайте потусим. — Дана бодрилась. — Мы давно не были у тя в гостях. — В Старое Гнездо погоним? — подхватил Боря, сцепив ладони на затылке. — А это что? — Зоя немного переживала, ведь, по-хорошему, не являлась частью компании, но пыталась сойти за дурочку, которая просто увяжется за ними, не спрашивая разрешения. — Это... пригород? — Феврония не знала, как правильно охарактеризовать это место. — Деревня, короче, — не стал выбирать выражения Сергеев. — Да забейте... — Тимофей беспомощно скакал вниманием по лицам присутствующих, видя, что уже никак не сможет их переубедить. — Напиши бабушке, что мы приедем. — Мечислав куснул печенье. — Ток пусть ничё не готовит, мы её угостим, — настаивала Дана. — Она всё равно будет готовить, — хмыкнул Боря, припоминая все прошлые разы, когда они наведывались в гости. У Дроздова разыгралась паника: — Это всё... — Неуместно, неправильно, я же виноват! Но вслух он ничего не сказал и обмяк, наблюдая за тем, как все обсуждают предстоящую тусовку. Ясное дело, они искали причины для веселья, радости и цеплялись за этот спасательный круг. Юра оживился и, услышав от Даны, что бабушка Дроздова обязательно покажет его детские фотографии, рассмеялся, предвкушая, как будет играть на нервах бедолаги, но его улыбка померкла, стоило ему скосить взгляд на именинника. Сутулясь, Тимофей сердито смотрел в пол и рывками оттягивал хрустящие пальцы. Его напряжённое лицо посерело, а злоба в глазах считывалась так явно, что Жукову стало не по себе. Даже если бы Боря с Мичем не предупредили, Юра бы всё равно верным образом интерпретировал его поведение, ведь всё лежало на поверхности и все понимали, почему у Тима начались проблемы со сном, почему он пил больше обычного, курил больше обычно, и, к сожалению, прошлой ночью Дана застала его в изменённом сознании. Теперь Островский, Сергеев и Волкова не спускали с него глаз, боясь, что им снова придётся столкнуться с зависимостью Дроздова, а Тимофей в роли наркомана — та ещё неприятность. Да, никто не мог запретить ему что-то там глотать. Да, раньше они сами частенько баловались с веществами, тем самым потворствуя его слабостям. Но каким-то образом всё прекратилось, они не успели толком понять, когда именно и почему. Мало того, они даже пить стали реже. Можно было бы пошутить, что так благотворно на них повлияло общество «детского сада», но, судя по всему, именно это и произошло. Сейчас мысль о приёме наркотиков вызывала у всех серьёзные противоречия. Это больше не было какой-то необходимостью, словно все перебесились и переросли данный этап своей жизни. Даже Дана, перестав ходить в притон, утратила навязчивое желание чем-нибудь наглотаться. У них как будто был иммунитет, а у Тимофея иммунитет отсутствовал, и, стоило ему соприкоснуться с сильным стрессом, он прибегал к привычному способу успокоения.
