Глава 77
20 февраля 2026 г., 17:13
28 ноября. Пятница
На коленях у Евы развалился огромный чёрный кот, пушистый, с острой мордашкой и пронзительными тёмными глазками. Он громко урчал и по-хозяйски изворачивался, подставляя под ладошку то живот, то спинку, то шею. Девушка глядела на него расслабленно, можно сказать, с каким-то чувством, со стороны походившим на симпатию. Первую минуту Клавдия молча наблюдала эту картину, мысленно сочувствуя Маше, а затем попробовала подступиться к беседе: — Любишь кошек? — А вы? — Она снова начинала эту игру. Женщина улыбнулась, удобнее устраиваясь на кушетке возле окна. — Люблю. Больше, чем собак. А ты? Ева пожала плечами, продолжая гладить уличного кота. — Ты с такой заботой на него смотришь, — аккуратно заметила Клавдия. — Проще ему дарить любовь и выражать её перед ним, чем перед людьми? Девушка промолчала, почесав кота за ушком. — Ты никогда не думала о том, что в тебе, помимо злобы, может быть уйма невыраженной любви? — Клавдия привыкла не ждать от неё ответа. Вполне возможно, для того, чтобы подвести Романову к какой-то мысли или натолкнуть на размышления, было достаточно просто озвучивать вопросы. — Тебе стало попроще после того, как ты написала друзьям? — Немного. Женщина облокотилась на подоконник, с интересом присмотревшись к её лицу. — А ему ты писала? — Вроде. — Всё ещё не хочешь, чтобы они навестили тебя? — Не хочу. Клавдия подпёрла щёку ладонью. — Ты пробовала вести дневник? — Не получается. — Почему? Странно. Последние встречи, как казалось, Ева немного оттаяла, а сегодня не смотрела в глаза и голос звучал холодно. Девушка жёстче водила пальцами между кошачьими ушками и демонстрировала свойственное ей эмоциональное уплощение: бесчувственное лицо с отсутствием мимики, монотонная речь, никакой телесной подвижности (только ладонь), даже грудная клетка практически не шевелилась при дыхании. Идеально выточенный образ, за которым скрывалось многообразие чувств и эмоций. — Я начинаю злиться, когда переношу всё на бумагу. — Попробуй выбирать одно чувство или одну мысль в день. Может, будет проще. Снова повисло молчание. Клавдия выждала минутку и затронула другую тему: — Ты начала играть на пианино. Тебе всё ещё нравится музыка? — Не знаю, но мне так легче. — Пожала плечами. Опять. — Попускает немного? Хорошо. Это здорово. — Её внимание сместилось к коту, который зевнул, широко разинув пасть. — Не дашь ему имя? — Нет. Он уйдёт. — Не привязываешься? — Он не мой. Он уйдёт. — Но ты всё равно окутываешь его любовью. Это идёт вразрез с твоими страхами о непостоянстве людей. Впервые за встречу Ева подняла голову и посмотрела прямо на Клавдию. Хмуро и озадаченно. — Это кот, — произнесла ровно. Женщина улыбнулась. — Есть разница? Романова продолжала смотреть в упор своими замершими глазами (от её прямого внимания правда становилось не по себе), при этом не прекращала гладить кота, поэтому выглядела комично и мило. Клавдия сохранила спокойствие в тоне: — А как бы ты его назвала, будь он твоим? Ева неожиданно встрепенулась и, опустив взгляд, ответила с нервным возбуждением: — Мич. Такая резкая смена эмоционального реагирования Клавдию уже не удивляла. — Почему? — Он похож на Мечислава. — Чем? — она заинтересовалась. Тогда Ева встала с кушетки, отошла в противоположный угол комнаты и усадила туда кота, после чего направилась обратно, а этот четвероногий с важным видом последовал за ней. Когда девушка села на кушетку, кот запрыгнул следом и первым делом встал на задние лапы, потянувшись передними во всю длину, достав до самых ключиц Евы. Прогнулся в спинке, зевнул, а затем опять развалился на коленках, подставив брюхо. Романова бездумно принялась чесать животик. Клавдия смеялась в попытках провести параллель. — Он такой же прилипчивый? Но Ева не улыбнулась, наоборот, помрачнела. — Мне его жалко. — Смею предположить, что ему нужна ты, а не твоя жалость, — заметила с иронией. Девушка ниже склонила голову, уже двумя ладонями разглаживая жёсткую, непослушную шесть. Клавдия открыто наблюдала за движением её рук, рассмотрев в них больше волнения, нежели того показного равнодушия, которым она пыталась напитать свой образ. — Ты пробовала выражать что-то подобное к нему? Я про ласку. Ева смутилась и проговорила ворчливо: — Наверное. Возможно, он не понял. Я неуклюжая. Честности ради, Клавдия обратила на это внимание. И речь не только про поведение. Иногда Ева необычным образом строила речь, выражала мысли, а про сумбурность, нестабильность и непредсказуемость эмоциональных реакций чего уж заикаться. Возможно, это последствия недавней психологической травмы. Когда стресс снизится, её мыслительный процесс восстановится. — А тебе вообще хочется... близости с другими людьми? — попыталась выразиться мягче. — Приятна тебе эта мысль или нет? Как ты чувствуешь? Романова вновь посмотрела ей в глаза и произнесла механически: — Мне нравится секс. Клавдия не сдержалась и засмеялась. — Ты стала резче и часто в лоб говоришь откровенные, грубые вещи. Ты пытаешься заставить меня почувствовать себя неуютно? — А вам неуютно? — Мне любопытно. — Женщина вздохнула и пояснила: — Когда я спросила про близость, я не имела в виду секс. Хочешь поговорить про сексуальность? — Я подумала, вы про секс, — равнодушно отчеканила. — Вы про какую близость? — Хотела бы ты выстроить с кем-то крепкую связь? Ментальную. Душевную. Эмоциональную. Называй, как хочешь. Близость подразумевает открытость. Ты способна впускать других в свой мир? Ева выразила неочевидное раздражение: — Вы говорите так, будто внутри меня интересное содержимое. — Господи, я в этом уверена, — невольно воскликнула Клавдия. — И что-то мне подсказывает, что Мечислав тоже крайне увлечён. Девушка косилась на неё без доверия и прошептала сквозь зубы: — Он сказал, что выдумал мой образ. — В каком плане? — Сказал, что... — Она запнулась, уведя взгляд к окну, затем, хмурясь, опустила его к коту. — Что я ему такой не нравлюсь. Он устал. — А ты не устала? — задала Клавдия резонный вопрос. Ева ответила честно, но, конечно же, с безразличием: — Я хотела бы быть другой. — Не надо быть другой. Хорошо бы просто быть собой. Девушка покачала головой, закатив глаза, и что-то произнесла одними губами. Похоже, она начинала сердиться. — Я не знаю, какая я, — процедила. — Может, я ему не понравлюсь. — Мы здесь не для того, чтобы кому-то нравиться, — напомнила Клавдия и вернулась к прошлой теме: — Хочешь поговорить про сексуальность? — Попыталась сбить её с толку и сменить эмоциональную пластинку. Ева пожала плечами. — Я ею не обладаю. — Ты про внешность или про чувство? — Внешность. — А что там с чувством? — Странно, но мне... — Ева резко оборвала речь, побледнела, пронзив взглядом пространство. Клавдия обратила внимание на то, как ускорилось её дыхание и как кот начал недовольно махать лапой в ответ на грубые прикосновения. — Тебе нехорошо? — уточнила, понимая возможную ошибку: несмотря на то, что Ева сама затронула тему секса, вероятно, её настигли далеко не те чувства, о которых она могла бы говорить. С первой сессии они не заговаривали о том дне. Клавдия не знала, можно ли попробовать затронуть эту тему, но, по всей видимости, рано. — Хочешь закончить? — спросила спокойно, но в качестве ответа получила другое. — Теперь я ещё больше чувствую себя поломанным механизмом. И грязной. — Её голос звучал резко, лицо морщилось от неприязни, колкий, стеклянный взгляд бродил по полу. — Ещё больше? До этого такие мысли тоже были? — Никогда не будет проще, — она огрызнулась невпопад, как будто заранее перечёркивала все положительные результаты, которые могла принести ей терапия, и резко обратилась в мраморную статую. Такой уход в себя Клавдия распознала сразу и поспешила податься к девушке, чтобы попасть в поле её зрения. — Ева, не уходи, — попросила мягко. — Ты иногда погружаешься в свои мысли и становишься недоступной. — Девушка пусто посмотрела ей в шею. — Мы должны понять, куда будем двигаться. Чего ты хочешь. Ты всё мечешься. Ты хочешь добиться полного одиночества, отказавшись от общения с друзьями? Или ты хочешь вернуться в их общество? Чего ты хочешь, Ева? Всего за секунду её эмоции претерпели изменение: холодность обратилась в ярость, а ярость — в тоску. Она с уставшим видом нежно поводила пальцем по переносице кота и тихо призналась: — Я хочу домой. — К семье? — Клавдия недоумевала и вздрогнула от неожиданности, ведь Ева закричала на неё: — Нет! — выплюнула гневно. — Вы ничего не понимаете! — Попробуй объяснить, — спокойно попросила женщина, но Романова вновь заговорила о чём-то другом и с каждой секундой всё больше погружалась в какие-то невнятные дебри. Клавдия еле успевала за потоком её, на первый взгляд, бессвязной речи, которая всё ускорялась, ускорялась, а сама девушка пришла в какое-то нездоровое движение, жестикулировала с таким рвением, что случайно била себя по лицу. — Я хочу, чтобы им тоже было со мной комфортно. Чтобы они были рады меня видеть. Хочу быть способной поддержать. Я хочу быть... как бы... — Задыхалась, металась взглядом. — Крепкой. Не притворяться, а быть на самом деле. Я не знаю, кто во мне уверен, что они хотят от меня избавиться. Я вижу, что всё указывает на обратное. Постоянный голос, он всё время... одно и то же, одно и то же. Это меня мучает. Оно сильнее. Я знаю, что это не так! Но оно постоянно зудит, мешает мне наслаждаться и... Из-за него я всё ломаю. Одно и то же! Хочется спрятаться. Но не хочется уже. Но оно не выпускает. Я всё порчу, но при этом стараюсь, но ничего не получается — и проще перестать. Я знаю, что друзья меня любят, они хотят мне помочь, они всегда готовы помочь. И остальные помогают несмотря на то, как я себя веду. А он вообще... Я знаю, что... Я знаю, что нравлюсь ему, он не хочет мне зла, он... Но этот голос постоянно повторяет. Одно и то же, одно и тоже. — Клавдия еле удержала себя от попытки перехватить её руки — Ева начала неистово чесаться, оставляя на тонкой коже красные пятна. — Я не могу, я очень устала. Он мне сразу приглянулся, но я не могла допустить ни мысли, ни чувства. Потому что голос... оно вот... Оно изводит. — С такой нервной быстротой замотала головой, что волосы запрыгали из стороны в сторону. — Я не хочу лишаться их. Они... мне с ними очень нравится. Но оно вечно повторяет одно и то же, одно и то же. Я не могу их заткнуть. Когда они звучат, я замыкаюсь, потому что всё отдаляется. Все считают меня странной, но я не могу с этим ничего поделать. Я пытаюсь, но ничего не получается. Я говорила, но это я придумала, но оно не прошло, когда я выросла, а мне говорили, что пройдёт, когда я вырасту, говорили, я привлекаю внимание и притворяюсь. А я не хотела его злить, он вечно злился и говорил, что я специально, а я не специально, понимаешь? Одно и то же, одно и тоже. Они звали детского психолога, он сказал, я придумываю. Я должна была это перерасти. Но оно никуда не делось, но я не обращаю внимания, просто, когда оно начинается, я ухожу в себя, так легче, я пытаюсь понять, как он звучит, потому что это просто мысли, а если это мои мысли, значит, я могу ими управлять, но почему-то всё живёт само по себе. — Ева вспыхнула пуще прежнего: — Что вы от меня все хотите?! Я не понимаю, что вы хотите?! Что я должна? Какой мне ещё быть, я не понимаю! Я и так всё сделала! Я старалась, но ничего не вышло! Одно и то же, одно и то же! — Вмиг её лицо расслабилось, приняло былое безразличие, а взгляд выразил недовольство: — Сегодня опять давали груши. Они сухие. Клавдия глядела в ответ, впав в некоторое замешательство, и испугалась собственной паузы: — А-м... Да. Хорошо. Да. — Тёрла лоб, панически раздумывая. — Мы будем отталкиваться от этого. Мне теперь гораздо проще понять твои чувства. — Неясно, что она подразумевала. Женщина вымучила улыбку и, сцепив ладони на коленях, дружелюбно посмотрела на Романову. — Я хочу только уточнить один момент: голос, про который ты говоришь, это как реальный звук, который слышат уши, или это как навязчивые мысли, которые звучат в голове? В ответ — прямой взгляд, полный какой-то нехарактерной для Евы глупости. И молчание. — Смотри. — Клавдия всё пыталась верно построить вопрос. — Это как... М-м-м... как будто внутри головы? Как мысли, да? Ева глядела на неё ещё пару секунд, потом вернулась вниманием к коту и продолжила его гладить. Клавдия старалась скрыть свою растерянность, но напряжение считывалось в натянутом выражении доброжелательности. — Мысли внутри головы могут восприниматься как псевдогаллюцинации, особенно если звучат чужими голосами. Не пойми меня неправильно, просто пытаюсь понять, как ты сама воспринимаешь? У каждого человека есть внутренний критик. Просто в твоём случае он скорее деструктивный. Это часто связано с глубинным чувством вины или низкой самооценкой. — Она сидела в ожидании какой-нибудь реакции, но, увы, Ева «ушла» и была заинтересована только мурчащей животинкой на коленях. Клавдия замолкла, устремив взгляд в окно, и в тишине они провели остаток встречи. Опомнилась женщина в тот момент, когда Романова шевельнула головой, дабы посмотреть на часы. — Да, время вышло. — Клавдия мягко улыбнулась. — Ты имеешь право от меня сбежать. Никак не отреагировав на её шутливый тон, девушка спрятала кота под толстовку и направилась к двери. Когда Клавдия осталась одна, она ещё долгое время провела в раздумьях, которые завели её в тупик. В очередной раз она была вынуждена признаться в своей некомпетенции, в недостатке опыта и знаний. Возможно, она зря придавала некоторым вещам значение, но её не отпускало чувство, словно что-то с Евой было не так. Какое-то смутное ощущение. Её подозрения были спутаны — и, дабы упорядочить мысли, требовалось разложить всё по полочкам, а для этого ей нужен собеседник. Клавдия перестала барабанить по подоконнику, встала с кушетки и, выйдя в коридор, стремительным шагом направилась в кабинет Гордея Ивановича. В силу своей неуверенности, она, беззвучно двигая губами, пыталась заранее заготовить речь, отрепетировать её. Мне кажется, пережитый стресс был такого масштаба, что Ева, как бы сказать, вышла из строя — и теперь мы имеем возможность наблюдать некоторые особенности. Есть вероятность, что, будучи стабильной, она осознает их и контролирует, но сейчас, пока она в таком плохом состоянии, она необдуманно всё показывает, потому что у неё нарушилась работа защитных механизмов и осознанность в целом. Всё бубнила и бубнила, а когда вошла в кабинет главврача без стука, почувствовала себя глупо. Сидя за широким столом, Гордей Иванович практически с головой закапывался в бумагах, но несогласованное явление коллеги его не рассердило, наоборот, он с удовольствием отложил дела. — Здравствуй. — Внешний вид гостьи его позабавил. — Что она опять вытворила? Небось, всё-таки пронесла внутрь того дворового кота? — Прищурился. — Откуда ты знаешь про... — Клавдия запнулась, видя его довольную улыбку, и хмыкнула. — Ты серьёзно? — Покачала головой под его подавленные смешки и, сложив на груди руки, подошла ближе. Молчала. — Ну давай. — Гордей снял очки и сунул в кармашек. Клавдия смирилась с тем, как глупо могла выглядеть из-за своей мнительности, и спросила: — Она как-то заикнулась, что её бабушке диагностировали психическое расстройство и, вроде как, она стояла на учёте. Мы можем узнать, чем она болела? — Не то, чтобы это невозможно. — Мужчина провёл ладонью по седой бородке. — В случае необходимости, я позвоню её матери. Если она не знает, то можно посмотреть в нашем архиве карту, но, скорее всего, её либо уничтожили, либо в ней ничего нет. А ещё можно позвонить в ближайшие ПНД. Если она стояла на учёте, то в одном из них. — Скосил любопытный взгляд на собеседницу. — А чего ты вдруг озаботилась? Клавдия обронила вздох. — Мне кажется, она кое-что скрывает. Держа руки в карманах, Ева с отстранённым видом неспешно проплыла по коридору и завернула в комнату, не обратив никакого внимания на присутствие незнакомцев. Звёздочка сидела на кровати, прижимаясь к стене, и, с застывшей в глазах злостью, смотрела в окно, игнорируя двух парней, которые стояли напротив неё. — Харе. — У одного из них, как известно, были беды с терпением. — Чё мозги делаешь? Девушка тут же вспылила с такой силой, как будто ей здесь давали дозу меньше, чем необходимо для её буйного характера: — Посадил меня сюда и чё? Чё ждёшь в ответ? Я выйду и снова тя порежу! — Лан. — Синий занял сторону друга и требовал от неё нормального поведения. Никому из них не нравилось отсылать её сюда, но это была вынужденная мера. Их не столь заботила собственная безопасность, Лану было легко обезоружить, но она в приступе ярости вредила себе, что, конечно, повышало и без того высокий уровень стресса у домочадцев. Девушка буркнула на него и, обняв коленки, хмуро уставилась в угол комнаты. Синий покосился на Цыка. У того было полное право решать — забирать её сегодня или нет. Но, судя по настроению, лучше отложить возвращение домой, несмотря на то, что они, в общем-то, уже соскучились друг по другу, просто никто этого не покажет. Цык — из гордости. Лана — из ненависти. — Погнали вниз. — Синий всё-таки рассчитывал, что они посидят в холе для встреч. Маша сказала, что Лана не хочет их видеть, поэтому они пробрались окопными путями. Молоденькая медсестра этого не одобрит и обругает их. Хотя Синий-то не будет против… Лана надулась из вредности и закатила глаза, в процессе споткнувшись вниманием о Еву. Стоя возле кровати, Романова почему-то смотрела в их сторону своим беспристрастным взглядом. Звёздочка очень завидовала её суперспособности вечно ходить с этим безучастным выражением. В таком недоступном образе для неё виделось наличие крепкого внутреннего стержня, что, конечно, было далеко от истины. Заметив, что лицо Ланы переменилось — она была удивлена вниманию Евы, которая редко вообще на кого-то реагировала, а с ней так и вовсе не перекинулась ни единым словом за всё время их сожительства — Синий с Цыком оглянулись. И если первый мазнул по худой фигуре незаинтересованным взглядом, то второй вроде бегло её коснулся, после чего хотел вернуться вниманием к сестре, но тут что-то в его голове перемкнуло. С резким поворотом головы он врезался взглядом в немое лицо Евы, которая неторопливо закончила с осмотром Синего и только после наградила Цыка вниманием. Посмотрела прямо в глаза — и ничего в её собственных не промелькнуло. Мимика лица осталась застывшей. Щурясь, Цык с понятным только ему подозрением изучал её и… Ну эт же ёбанный бред. Не мож быть таких совпадений. — Не засматривайся. — Лана пнула его ногой. — Она местная психопатка, просто притворяется тихоней. — И обратилась уже к Еве, указав на брата пальцем. — Порежь его! Цык сглотнул и обозлился на собственную реакцию: он ощутил лёгкую дрожь в животе, а по спине прокатилась волна мурашек. Ему не нравилось, как она смотрит на него, хотя никакие эмоции не считывались в этом молчаливом посыле. Казалось, Цык начал тонуть в зыбучих песках, пространство вокруг него уплотнилось, и он утратил способность к самоощущению. В его понимании заминка растянулась на долгие минуты, но на самом деле прошло секунды три, после чего повисшее молчание было разрушено появлением Маши. — Так! — она воскликнула от негодования. — Я что сказала? А ну пошли вон! — Махнула рукой в коридор. — Где место встреч? Цык моргнул, избавившись от влияния холодных карамельных глаз. — Да тише будь. — Не скрывая раздражения в голосе, Лана соскочила с кровати. — Башка раскалывается. — Не мешайте остальным! — Принюхавшись, Маша ужаснулась. — Вы... вы курили здесь?! — Со мной поделились огоньком, — с довольным видом осведомила Юля, которая всё это время бросала на молодых ребят кокетливые взгляды. — Света! — Медсестра оглянулась. Звёздочка прошмыгнула в коридор и побежала прочь. — Вот же… — Запнулась, когда сбоку остановился Синий и, наклонившись к ней, прошептал: — Ты свободна сёдня? У Маши на лице проступил румянец, но слегка нездоровый. — Уйди. — Глядя в пол, она нервно пихнула парня за порог с таким видом, словно стыдилась слабости, которую однажды допустила. И не один раз, стоит заметить. Синий не отреагировал на её нежелание с ним говорить, она вечно себя так вела. Он послушно вышел и обернулся, с преспокойным лицом поднеся к уху ладонь, пальцы которой сложил в понятном жесте: «Я позвоню». Маша увела взгляд, покачав головой (в ответ на свои глубинные, скрытые и по всем параметрам неправильные чувства), затем обратила внимание на Цыка, который за всё это время сделал пару шагов. Сунув руки в карманы, он хмуро смотрел на Еву, а та уже давно утратила к нему интерес. — Саша! — поторопила медсестра. Цык ускорился и, предаваясь тяжёлым размышлениям, покинул комнату. Елизавета ворвалась в кабинет Гордея Ивановича столь стремительно, что бедный мужчина подпрыгнул в кресле, но поздоровался с ней охотно: — Доброго дня. Женщина буквально подбежала к его столу, раскрасневшаяся, взмокшая, и выпалила в сердцах: — Всё плохо, да? Гордей привстал, торопясь её успокоить: — Нет, нет, всё хорошо. — Ладонью указал на стул. — Присядьте. Прижимая к груди пальто и сумку, Елизавета медленно опустилась, нерешительно стягивая с шеи удушающий шерстяной шарф. — Она... — потерянно осмотрелась. — Не придёт? Мужчина вернулся в кресло, вместо прямого ответа коротко обрисовав ей ситуацию: — Она в хорошем настроении. Вес набирает, на пианино бренчит и потихоньку сводит с ума моих коллег. — Ч-что? — Романова не успела встревожиться, потому что Гордей перешёл к делу: — Так вот. Я вас позвал лично, чтобы уточнить кое-что важное. — Уложил ладони на стол и переплёл сухие пальцы, с хитрым прищуром посмотрев на гостью. — Помню при нашей встрече, когда Еву только госпитализировали, вы настоятельно просили меня перевести её в ближайшую психиатрическую больницу. Возложив пальто, сумку на колени, по-прежнему потеющая Елизавета принялась сминать жёсткий на ощупь шарф и отчего-то улизнула взглядом, предпочитая исследовать им очевидный беспорядок, царящий на столе главврача. Тот продолжал наблюдать за ней с добродушием полного великовозрастного кота. — А ваш муж, насколько я помню, напрочь отказался от этой затеи. Женщина перевела взгляд на свои ладони и тихо, но глубоко вдохнула. — Кажется, вы забыли мне что-то сообщить, не так ли? — продолжал поддавливать Гордей. И, наконец, плотина прорвалась. — Она с детства была такой, — Елизавета выпалила с обеспокоенной улыбкой. — Просто... — Развела руками. — Такой у неё характер. — Не выдерживая его очевидного ожидания, она тараторила таким тоном, как будто пыталась загладить вину: — Я попросила, потому что переживаю. Иногда она ведёт себя как её бабушка. Моя просьба была неуместной. Из-за стресса. Я была в стрессе. И вот сказала. А так — всё нормально. — А что не так было с её бабушкой? — уцепился за эту фразу мужчина. Елизавета невольно взмахнула взглядом к потолку, не сумев удержать под замком ту неприязнь, которую питала к родительнице мужа. И рассказывала она тоже без сочувствия: — Её долгое время лечили от депрессии. Потом от маниакально-депрессивного психоза. А потом, когда она уже стала совсем плоха, ей... — Прервалась, понимая, что всё это не имеет значения. — Моя дочь не больна, просто у неё такой склад и... Но я хотела просто потому, что она пережила нападение и было бы правильнее, чтобы она была под наблюдением. Было бы... было бы хорошо, если бы на неё взглянул специалист, хотя в этом нет необходимости, она всегда была такой. — Всегда? — Гордей внимательно прислушивался к её словам, вырывая те, что интересовали его больше всего. Женщина нехотя задумалась. — В детстве, конечно, совсем была другая, но... потом же все взрослеют и всё такое... — В каком возрасте вы начали замечать странности? — Мужчина сцепил ладони и уткнулся в костяшки подбородком. Елизавета на автомате отмахнулась, заверяя: — Нет, это не были странности, просто... Ну ей было мало, лет пять-шесть. А потом уже после десяти или двенадцати она изменилась. Но там гормональные изменения, переходный возраст, это нормально. У женщины была путанная речь, поэтому Гордей решил взять её под контроль и в лоб задавал важные для него вопросы: — Она когда-нибудь говорила про то, что слышит что-нибудь? Видит что-нибудь? Чувствует что-нибудь? — Вы о чём вообще? — ужаснулась Елизавета, а затем улыбнулась, но тоже как-то взволнованно. — Ой, она была такой выдумщицей и вечно нас этим пугала. Например, рассказывала, как из тёмной комнаты выходит какой-то человек и играет с ней в шашки. Я могла встать в туалет ночью, а она, вот, сидела на полу в комнате, говорила, что играет с дядей в шахматы. Или... что вместо людей вокруг неё прыгают только их левые ноги. Она видела какие-то тени. Они говорили ей, что она следующая. Ну знаете... может, это была фантазия о какой-то исключительности. Она была ребёнком. С очень яркой фантазией, вечно что-то выдумывала. Со временем это прошло. — Хотела посмеяться над нахлынувшими воспоминаниями, но смех выдался какой-то надорванный. Гордей оставался спокойным: — Прошло или вы просто сделали так, что она более этого не проявляла? Вы просили её не говорить об этом? Перестать придумывать? — Странные вопросы, — отвертелась. Что за допрос вообще? Она не обязана тут сидеть и раскрывать личную жизнь их семьи. — Ага. — Он понял по-своему. — И что вы делали? — А что мне сделать с детским воображением? — уже сердито спросила Романова. — Вас ничего не озаботило? — У него и в мыслях не было обвинять её в чём-либо, но Елизавета посчитала, что её стыдят. — В итоге, — мужчина не ждал от неё ответа, видя, с каким жаром она задышала. — Какой последний диагноз был у её бабушки? Несмотря на то, что её чувство гордости было задето, несмотря на то, что её образ идеального родителя пошатнулся, что-то внутри всё же поджалось — и она произнесла сухим тоном: — Шизоаффективное расстройство. — Как только эти слова прозвучали в комнате, её обуял страх, который она попыталась скрыть за улыбкой. — Но это не про неё. У неё просто характер сложный. В ночное время к работе приступала не самая приятная женщина в компании двух широкоплечих медбратов, которые, в отличии от представителей дневной смены, не церемонились с больными, особенно с пятого этажа. Практически каждый вечер случались стычки, причём порой их затевали сами сменщики. Создавалось впечатление, что им приносит удовольствие законное насилие, которое они утром фиксировали оправданиями в журнале. Еве эти ребята не нравились, и именно с ними она вступала в конфликты, когда намеренно пренебрегала их приказам. Света от неё не отставала. Как итог, утром Маша обнаруживала обеих привязанными ремнями к кроватям и в сильном седативном отупении. После того, как прозвучал отбой и погас свет в комнатах, а основной по всему этажу был приглушён, наступила долгожданная тишина, сопровождаемая редкими вскриками особо буйных больных. Каждый раз Звёздочка вздрагивала, бормоча проклятия. Для неё ночь была самым настоящим испытанием, несмотря на лекарства, которые очевидно вдавливали её в постель. Ей было жутко холодно и неспокойно. В тот момент, когда ей практически удалось отключиться, настороженный слух уловил шелушение. Девушка еле перевернулась на спину, скинув одну руку с края, и, щурясь, наблюдала за тем, как Ева сначала села, прислушиваясь к звукам, затем спустила к полу ноги, снова замерла, а после встала с кровати и призраком поплыла к двери, возле которой недолго простояла. Вышла. Света моргнула и, преодолевая нездоровую сонливость, приподнялась на локтях. Стала ждать. Всё, связанное с Евой, почему-то вызывало в ней необычный восторг. Совсем скоро Романова вернулась. С огромным чёрным котом в руках. Света мигом оживилась и откинула одеяло, прошептав: — Кайф. — Не спрашивая разрешения, она пересекла комнату и забралась на постель Евы, которая к тому моменту успела сесть у изголовья. Не обратив никакого внимания на Звёздочку, она уложила кота на простынь и прикрыла одеялом, под которое они обе заглядывали, поглаживая дворового жителя, очень довольного таким вниманием. Он урчал, извивался и потягивал лапками во все стороны. Света как-то легко успокоилась, ночь более её не тревожила. Она лишь с интересом поглядывала на равнодушное лицо Евы. — Почему ты со мной не разговариваешь? — не удержала под замком своего любопытства. Романова не ответила, впрочем, и не посмотрела на неё. Света беззлобно закатила глаза и бесцеремонно улеглась, но не на подушку головой, а ниже, чтобы быть рядом с котом, от которого исходил приятный жар. Привычка искать тепла — семейная. Ева никак не отреагировала на такое явное нарушение границ, как и ни о чём не подумала, когда поняла, что Звёздочка уснула. Раскачиваясь, она продолжала сидеть, водя пальцем по макушке кота, смотреть в окно и мысленно находиться совершенно в другом месте. Её настигло понимание — покой не наступит до тех пор, пока она не сделает хотя бы что-нибудь. Невзирая на серьёзные душевные страдания, Романова пыталась нащупать и подобраться поближе к тем чувствам, которые вызывали у неё трепет — к чему-то хорошему, приятному. Честно сказать, она плохо разбиралась в своих потребностях. Она просто знала, навстречу чему должна ползти. Отключив эмоции, Ева подобрала с тумбочки телефон и, пробыв минут пять в параличе, набрала сообщение: «Что ты ел сегодня на завтрак?»***
Что тут скажешь?.. В последний раз Сергеев спал так крепко, когда они с друзьями отдыхали в деревне. Ему ничего не снилось. Как после душа проглотила кромешная тьма, так он в ней и провёл почти десять часов, пропустив один будильник и два звонка от Тимофея. Его так вымотало вечернее «происшествие», что наутро сохранялось непривычное бессилие тела и вялость мышц. Первые минуты после пробуждения он с трудом шевелился, переворачиваясь с одного бока на другой, еле принуждал себя хоть на пару секунд разлепить веки. Вставать не было никого желания, как и двигаться в целом. Рассудок отказывался от необходимости разворачивать механизм мышления. Во всех смыслах было тихо, пусто, безмятежно. Но... Как бы так сказать? Его с силой прибило затылком в подушку, рядом с головой впечаталась ладонь Зои, а сама она слегка взволнованным поцелуем прижалась к его губам. В силу пока ещё властвующей сонливости Боря реагировал с некоторым запозданием, но нельзя сказать, что его застали врасплох... Сам ведь начал в каком-то смысле. Двигаясь на нём, Зоя дышала сбивчиво. Когда она разрывала поцелуй и садилась ровно, её всё ещё мутная голова немного запрокидывалась, а веки смыкались — расслабленное лицо демонстрировало чистое удовольствие, при виде которого неустойчивая ясность у Сергеева быстро меркла. Он поднимался вслед за ней, целовал губы, шею, задирал футболку, чтобы подобраться к груди, дышал в уголок рта, наблюдая за её открытыми, понятными чувствами. Наверное, это покажется глупым, но ему приносило уйму наслаждения простое наблюдение за её очевидным кайфом. Девушка смотрела на него сквозь полуприкрытые веки, сминала затылок, целовала неосторожно, торопливо, прерываясь на шумный вздох, стоило ему, стиснув её талию, резче насадить её, взять дело под свой контроль. Конечно, иногда ему будто сносила башню, и он мог вести себя как грубиян, но было достаточно пары болезненных щипков, чтобы он дал Зое перевести дух. Она приноровилась и уже могла управлять этой его особенностью. Шмидт сбавила темп и, прислонившись лбом к его плечу, наклонилась в сторону. Как и в первый раз Сергеев быстро считал этот жест и, крепко обхватив тонкую талию одной рукой, опрокинул девушку на кровать. Настала его очередь. Навис над ней, не выждал, сразу вошёл, заставив Шмидт чуть прогнуться, хлопнув ладонью по стене над головой, и рвано вдыхать, нервно нащупывая второй рукой его волосы, чтобы стиснуть, рвануть в приступе сильного, в каком-то смысле болезненного возбуждения. Ему тоже было больно и хорошо одновременно. Наблюдая за её спокойно извивающимся телом, за волновым встречным движением бёдер, его охватывало необычное ощущение — он не испытывал напряжения, наоборот, в какой-то момент он замедлял темп и довольствовался тем, что видит и слышит. Не было необходимости полностью раздевать её. Сейчас на ней оставалась мятая футболка, задранная чуть выше живота, — и отчего-то данное обстоятельство казалось ему охренеть каким сексуальным. Зоя обладала горячей натурой. Боря ей в том не уступал (хотя всё ещё не подозревал о том, какой по своей сути он пылкий человек). Игнорируя предупреждающие знаки, они словно переступили опасную черту, познали друг друга, опробовали — и больше не срабатывали естественные стоп-механизмы. Эта дрянь утратила актуальность, а эти двое — терпение. Боря ещё питал надежды, что после секса его попустит, но, кажется, парень просчитался, потому что теперь Зое было достаточно просто одарить его лукавой улыбкой — он мигом заводился. Для него такой расклад был противоестественным. Он, конечно, любил развлечься, но дважды за сутки? Трижды? С каких пор он ебучий (во всех смыслах) кролик? И как им теперь контролировать эту освободившуюся энергию? Зоя разрешила ему покурить на балконе. Накинув на разгорячённое тело толстовку, парень распахнул окно и, облокотившись на деревянную раму, перекинул на ту сторону голову. Пробыл в таком положении с минуту, после чего, выдохнув пар, вооружился сигаретой и зажигалкой. Закурил, осматривая тонущий в утренней темени двор, снующих людей, бродящих бездомных псов. В голове по-прежнему было минимум мыслей, в теле — ни намёка на напряжение. Третий подход лишил его бодрости, захотелось снова повалиться в кровать. А Шмидт тем временем была полна энергии. Кто удивлён? Точно не Боря. Если честно, он пытался заставить себя проникнуться былыми волнениями, но его нутро оставалось молчаливым в ответ на размышления об опасности и неустойчивости его положения, о непостоянстве Зои, о своей неуверенности в ней. Он пытался внедрить эти мысли в голову, пытался их развить и... Короче, ничего не получилось, и его это почему-то сердило. Словно все его, казалось бы, столь мощные переживания были притуплены парочкой заходов. Возможно, нужно дать себе время. Через пару часов на него навалится осознание — и наверняка он пожалеет. — Заболеешь, — прозвучало за спиной. От неожиданности Боря подавился никотином и, кашляя, оглянулся на Зою, которая стояла на порожке, вытирая влажные волосы полотенцем. Вот оно — олицетворение беспечности. Посмотришь на её непринуждённое лицо и хочется сорвать собственное. Молча Сергеев сделал последнюю затяжку, после чего вернулся в тёплую комнату. Шмидт не была глупой и обратила внимание на то, что он как будто бы замкнулся в себе и панически пытался восстановить недоступный образ, так что девушка старалась его не тревожить навязчивостью и даже выдерживала физическую дистанцию. Забавно: в том, как она выстраивала диалог с ним, просматривалась параллель с Мечиславом и Евой. Боря принял душ, переоделся сразу в то, в чём пришёл, и, пробыв ещё пару минут наедине, выбрался из убежища, завернув на кухню. Зоя продолжала вести себя непринуждённо. Ей даже не требовалось усилий — она действительно была расслаблена. — Что будешь есть? — поинтересовалась, склонившись перед раскрытым холодильником. Сергеев встал у порога, прижавшись плечом к стене, и ответил с сомнением: — Я не завтракаю обычно. — Может, хотя бы бутерброд? — Она не настаивала, конечно, но ей хотелось бы его хоть чем-то накормить, а то он вон какой вялый. Боря бросил беглый взгляд в окно, как будто желал прямо сейчас в него выпрыгнуть. — Давай. — Кофе? — Девушка обрадовалась. — Давай, — сказал тем же отстранённым тоном. Завтракать они сели молча. Тишина не волновала Шмидт, а вот Сергеев нервничал. — Вижу, Ева иногда что-то присылает. — Девушка просматривала их общий чат. — Как думаешь, ей лучше? — Не знаю. Она всегда была для меня загадкой. — Отхлебнул кофе. Снова возникла пауза, во время которой парень глядел в окно и отвлёкся от созерцания улицы только потому, что почувствовал на себе выпытывающий взгляд. — Что? — спросил хмуро. Сидя напротив него на стуле, Зоя подобрала коленку к груди. — Мне можно поехать с вами на дэ-рэ Тимофея? — Да можно, — он не раздумывал. Девушка прищурилась. — Никто не будет против? — Поверь, никто не против. — Откуда знаешь? — Ты полезна. — Он хмыкнул: — Приносишь дохуя чаевых. — Развеселился от собственной шутки и не моргнул, получив ладонью по плечу. До сего момента Боря не проверял время, а когда взглянул на часы, подавился крепким напитком — половина двенадцатого. Он быстро покончил с едой и метнулся в прихожую, поспешно обуваясь. Надо было успеть забежать домой, пока отец не вернулся с бокса, переодеться и взять тачку. Зоя впорхнула в прихожую и встала у стены, с таинственной улыбкой наблюдая за тем, как парень надевает куртку. — Значит, я могу прийти на смену? — Можешь, — безразлично отозвался и открыл дверь, выступив за порог. Девушка поймала его за рукав и запрокинула голову. Немой намёк был правильно понят, но Боря помешкал, прежде чем бегло прижался губами к краю её губ. Сам не разобрал, почему поступил именно таким образом, наверное, в его представлении это было знаком равнодушия. А то ведь надумает ещё чего лишнего, его ведь на самом деле ни черта не трогает происходящее. Вообще не трогает. Ни капли. Но, увы, данный жест возымел обратный эффект: Зоя замерла, воззрившись на него с невинной растерянностью и смущением, при виде которого у него пропал голос. Это было... мило. Боря развернулся и поспешил ретироваться. Шмидт поморгала, выходя из оцепенения, и подскочила в носках к перилам, крикнув вниз: — До встречи, Котик! Припарковав машину рядом с остановкой, Цык пару минут сидел неподвижно, глядел в лобовое стекло, мимо прохожих и прочих отвлекающих объектов. Размышления заводили его в тупик, а прекратить копаться в том дерьме, которое он самолично заварил, не находилось упорства. Тогда, перестав стучать пальцами по рулю, парень достал телефон и вскрыл переписку с Марком. Этот тип славился постоянной навязчивостью (впрочем, как и многие другие), а тут молчал, не пытался себя проявить или подлизаться. У Цыка было нехорошее предчувствие, но он не из тех, кто ссытся перед такой шавкой. Большой палец поднялся над экраном, прекратив листать переписку вверх, жёсткий взгляд вцепился в фотографию. На ней была запечатлена столовая, наверное, в учебном заведении. И та самая соседка Ланы в компании Островского. По всей видимости, фото сделала Лекса. Слишком много совпадений. Этот дрянной факт усиливал незнакомое ему ранее волнение. Что если она узнала меня? Что если поняла, кем является Лана? Она выглядела так, будто может чё-нибудь сделать. Лана, канеш, умеет постоять за себя, но что если... Он пришёл к мысли, что нужно забирать сестру из больницы, но на этой неделе ему вряд ли позволят. Он ведь сам согласился оформить её как больного с неуточнённым психическим диагнозом. Так просто ему не удастся её забрать. Если так подумать, Гордей почему-то относился к ним с добродушием, странный он мужик, и отпускать Лану так просто не намеревался, говорил, нужно хотя бы подобрать лекарства. Цык ему доверял. Они с Синим это обсудили и рассчитывали, что ей помогут. Но эта Ева... Парень прикусил фалангу большого пальца, всматриваясь в фотографию. Она его напрягала. По окну легонечко постучали костяшками. Саша очнулся, вскинув глаза на противоположную дверцу, и разблокировал её, попутно пряча телефон в карман. Румяная от мороза Феврония уселась в салон, бросив рюкзак к ногам, и с каким-то нервным возбуждением повернулась к парню. — Привет. Как настроение? Саша вынудил себя временно переключиться, что, кстати, далось ему легко — стоило Успенской появиться рядом, он магическим образом впадал в атмосферу её причудливой жизни. — Нормально. — Ему показалось, что девушка больно эмоциональна, так что косился на неё с лёгким прищуром. — Навещал сестру? — Феврония не замечала его подозрительности. — Да. — Ей лучше? Тут он замялся, но постарался вложить в голос побольше холодности: — Хуй знает. — Отмахнулся, прервав разговор на личную тему, и перешёл к насущному: — Так. Чё мы делаем? — Вопрос был задан без негатива, хотя Саша не любил неопределённость. Феврония попросила помочь ей сегодня. Он согласился, а только после понял, что она ничего ему не объяснила. Немного взволнованная девушка села прямо и отбарабанила: — Едем ко мне, забираем вещи и уматываем. Саша посмотрел на неё с резким поворотом головы. — Стоп. Домой? — выпалил от неожиданности. — Да. — Девушка впала в смятение при виде его реакции. Ей показалось, черты его лица на миг обрели детские нотки. А ещё он не прекращал сверлить её недовольным взглядом. — Что? Он думал, что раздражается от её тупости, но на самом деле его бешенство было связано с более житейской проблемой: — Твоя мамка дома? — Скорее всего. А что? — Она искренне не понимала такой резкой перемены его настроения. — Ты стесняешься? — Да, а ещё веду дневник, — огрызнулся Саша, защищая истинные, неясные ему причины такого поведения. — Почему ты не сказала? — Мама мне много писала последнее время. Не хочу ехать одна. — Попроси друзей. — А ты мне не друг? — Нет. — Ему стало не по себе. — Максимум поебёмся. — Хм. — Феврония с бесчувственным видом отвернулась от него, уставившись в окно. Она знала, зачем заворачивала такую кашу: ей хотелось с ним сблизиться, пощупать почву. Попросить друзей? А какой толк, если задумывалось всё это не просто с целью увидеть маму. Она искала любые предлоги для встречи с Сашей, любую возможность понаблюдать за ним. Её молчание окончательно лишило его терпения: — Поседею с тобой, — сказал сквозь зубы. — И чё надо? Просто заберёшь вещи? Успенская оживилась: — Ради приличия попьём чай. Ты же пойдёшь со мной? — Нахуй я те там? — Он сопротивлялся её чувствам и продолжал грубить. — Почему ты стесняешься? — никак не могла понять. — Ко мне в гости часто ходили друзья. Мама тебе не удивится. — Сомневаюсь, что я похож на твоих друзей, — с долей самоуничижения заметил Саша. То было его ошибкой, потому что Успенская своим этим анализирующим взглядом пробралась внутрь него и начала копошиться: — Я не понимаю, о чём мы говорим. То, как ты выглядишь и как на тебя реагируют — это имеет для тебя значение? Он забавно поперхнулся воздухом: — Нет. — Тогда поехали. — Беспечно пожала миниатюрными плечиками. — Ты же сам сказал, что у тебя сегодня нет дел. Саша беззвучно заворчал под нос. На кой чёрт он делился с ней такими подробностями своей жизни? Она пользовалась информацией и вертела им, как ей вздумается. Всё это было надумано, само собой. У Февронии не столько хорошо был развит навык общения. Во многом она была прозрачна и поверхностна. Всю дорогу Саша молча негодовал, специально не реагируя на попытки девушки завязать разговор. Хотел таким образом проучить её, а ещё скрыть тот факт, что у него возникло подобие любопытства: немного зная подноготную семьи Успенских, обладая необширной, но достаточно занятной информацией, ему даже было интересно посмотреть на эту мамку. В какой-то момент Феврония прекратила к нему лезть и только указывала, куда ехать. Чем ближе они подбирались, тем молчаливее и смурнее она становилась. В какой-то момент Саша, взглянув на её профиль, не смог сдержать удивления: — Ты волнуешься, что ли? Девушка не стала скрывать: — Странно, что мне хочется её увидеть? — Глядела перед собой. Парень растерялся: — Не знаю. — Выдержал паузу, а затем совершил очередную ошибку, поделившись личным: — Моя мамка была тупой инфантилкой. Но я тоже хотел бы её увидеть. Чтобы в лицо нахуй послать. — Сказал и сам на себя разозлился. — А где она сейчас? — проявила интерес Феврония. — Не ебу. Мож сдохла, — резко ответил — и они опять замолчали. В таком напряжении добрались до места: с одной стороны тянулась роща, вдали переходящая в лес, с другой вдоль дороги стояли частные дома, за ними растянулся сад, который принадлежал храму. Тот величаво возвышался на холме, и на него Саша посмотрел исподлобья, с какой-то тихой ненавистью. Успенская заприметила её и невинно поинтересовалась: — А твоя мама верила в бога? Да, верила. — Чё идём? — Парень проигнорировал вопрос, переметнувшись взглядом к одноэтажному хилому дому, возле забора которого они припарковались. — Ток давай без всякой хуйни. Зашли, вышли. — И чай, — напомнила. Саша закатил глаза. — Зашли, хлебнули, вышли. Феврония кивнула, но не поспешила покинуть салон. Смотрела на окна дома, похлопывая себя по коленкам, и раскачивала головой, словно у неё в мыслях играла какая-то мелодия. Парень изогнул брови, сделав вывод: — Ты боишься? Девушка отчего-то вздрогнула, как будто он крикнул ей на ухо, и заторопилась выбраться на улицу, приговаривая: — Зашли, хлебнули, вышли. Саша прыснул. Ладно, теперь ему чертовски хотелось посмотреть на внутрянку этой семейки, взрастившей Февронию таким комнатным и не способным к жизни цветком. Кстати, сравнение девушки с цветком почему-то его не смутило, он даже не заметил своих размышлений и, изучая дом, последовал за Успенской к калитке. На первый взгляд... то ещё болото: территория выглядела неухоженной, деревянный забор валился набок, калитка на ржавых гвоздях еле отворилась со звонким скрипом. Сам дом смотрелся убого. Деревянное строение явно давно не покрывали специальной краской, помогающей переживать морозы, дожди и прочие капризы непогоды. Феврония изучала обстановку с таким же любопытством. Всё здесь претерпело заметные перемены. Не в лучшую сторону. Когда они подошли к двери, Саша в полной мере осознал глупость своей первичной реакции и не понимал, чего так распереживался. Он всегда нервничал, оказываясь в непривычной ситуации, тем более, когда не подозревал о ней и не успевал себя правильно настроить. Дело было исключительно в его собственной реакции, когда как на самом деле ничего странного не происходило: просто друг пришёл помочь с вещами. Успенская подняла на него глаза — в них он прочёл серьёзное беспокойство. — Я скажу ей, что ты мой парень, — ровно произнесла и постучала. Он не успел отреагировать. Как придурок раскрыл рот, вылупившись на неё в немом оцепенении, а дверь тем временем отворилась — на порог вырвалась женщина, следом за ней из недр прихожей выкатилась волна кислого запаха пота. — Привет. — Феврония не улыбнулась. — Это мой парень. Примерно в этот момент Саша смирился и ему вдруг стало смешно. Нет, правда, Успенская держала его в тонусе. — Матушка роща... — обронила с очевидным ужасом Надежда, окинув парня вниманием. Он от неё не отставал и изучал в ответ: редкие волосы были криво острижены в каре, виднелась залысина на макушке, впавшие глаза смотрели тяжело и глупо, было что-то такое в них, что он мог охарактеризовать только как чистую ослиную тупость, возможно, это было последствие незрелости. Надежда напоминала постаревшего младенца, а пахла... Нет, поскольку всё это вертелось в голове у Саши, то он употребил слово «вонь». Не пахла, а воняла. Чёрт возьми, от неё несло потом с такой силой, что ему захотелось натянуть ворот толстовки на нос. И несло из коридора так же. Причём это был не обычный запах. Иногда после сильной травмы от него или от Синего пахло чем-то затхлым, они сильно и без причины потели. Гордей объяснял это тем, что их организм выводит продукты разложения. Всё прекращалось, когда миновала острая стадия и тело восстанавливалось. Вот пот Надежды вонял каким-то разложением с примесью... спирта? Феврония вроде не заикалась о том, что её мать сосала бутылку. Сашу посетило странное чувство: Надежда была ему омерзительна, но он не мог перестать детально осматривать её. Состояние её жирной кожи напоминало ему поверхность копчёной рыбы к пиву. Халат немного расходился на объёмном теле. На груди не хватало пуговицы, так что парень лицезрел полосу между обвисших сисек. Данная картина лишила его выдержки — и он вернулся вниманием к Февронии. К маленькой, милой, красивой, приятной наружности, чистой, опрятной, такой невинной. Теперь, зная, с чем ему сравнивать, он больше не мог называть её глупой. Да, она была чудной и как будто многое не понимала, но глаза у неё всё-таки умнее, смотрела она осмысленно, с детским любопытством. И пахло от неё чем-то пряным, в волосах чувствовалась ваниль, что не удивительно, учитывая, как она была увлечена выпечкой. — Я хочу забрать куртку и страховое свидетельство. — О последнем её спросила Лара. Девушка записала это словосочетание и прочла с бумажки, которую выудила из кармана. Саша это заметил и с чем-то, отдалённо похожим на нежность, улыбнулся краем губ. Ебать, какая она... Смешная! Он хотел сказать смешная. Тормознул мысли и насильно вернул взгляд к Надежде. — Мы зайдём? — девушка не понимала этой заминки. Женщина очнулась и, засуетившись, стала отступать. — Я чай твой любимый заварила. И приготовила печенье. Проходи! — Она ненамеренно игнорировала присутствие Саши. Всё её нутро было сосредоточено на дочери. Надежда умчалась хлопотать на кухне (она надеялась тем самым не оказывать на дочь давление). Феврония выдохнула напряжение и вошла в прихожую. Тут её за шею схватил Саша и, заставив запрокинуть голову, прижал спиной к груди. — Ты испытываешь моё терпение или чё? — Здесь грязно, да? — спросила девушка, смотря ему в глаза. Моргнув, парень исподлобья осмотрел пропитанную вонью прихожую: да, бардак тот ещё, и раз Февронию он приводил в недоумение, значит, раньше такого не было. Она кашлянула, дав понять, что у неё начались проблемы с глотанием, но Саша повременил, отпустив её на пару секунд позже, потому что ему было необходимо повозиться носом в её волосах. Подышать ванилью. Девушка потопталась на месте, изучая обстановку, и прошептала: — Не хочу разуваться. — Пол был серый от пыли и высохшей грязи. Замолчав, она прошла вперёд и завернула в спальню матери. Не находя себе применение, Саша направился за ней, всё-таки подтянув ворот к носу. Исследуя комнату, он невольно подумал о том, что в сравнении с этим местом его собственная хата была просто великолепна. Благодаря матушке-Елисею. — Вы вместе спали? — Он не увидел ещё одной кровати. — Нет, — удивила девушка, подойдя к узкой двери. Отворила и потянулась к верёвочке, за которую дёрнула, — загорелась лампочка. Саша подошёл ближе и осмотрел помещение, которое вообще-то было предназначено для хранения вещей. Небольшая кладовка без окон. В неё впритык помещалась узкая раскладушка. — Это твоя комната? — Опустил взгляд на Февронию, которая вытащила из-под кровати коробку. — Ага. — Мило. — Он отклонился назад, рассматривая дверь, и заметил, что щеколда была пристроена с внешней стороны, а не с внутренней. Значит, её тут могли запирать? На стенах висели рисунки. Каракули, суть которых, по всей видимости, понятны только Успенской. Окей, Саша больше не удивлялся её припизднутости. Привкус пота уже чувствовался на языке. Ему становилось дурно. Казалось, он пропитан вонью насквозь. Хотелось распахнуть окно. Феврония достала из коробки зимнюю куртку и, встав, стремительно пересекла комнату, прихожую, вошла в гостиную, откуда открывался вид на небольшую кухню. — Мам, а где... — Девушка запнулась и полезла в карман. Стоя рядом, Саша прыснул. — Страховой полис. — Страховой полис, — повторила и подняла на него взгляд. — Но там как-то по-другому... — Это одно и то же. — Это одно и то же, — сказала матери, которая, задыхаясь, вышла к ним. — Ой, матушка роща, я так устала, готовясь к твоему приходу. Давай присядем. Выпьем чаю. Всё позже. — Пошла обратно. — Ой, матушка роща... Саша нахмурился. Это было похоже на попытку оттянуть время. Они вошли на кухню и сели за небольшой круглый стол возле запыленного окна. Парень мигом заметил початую бутыль водки в нижнем ящике, приоткрытую дверцу которой Надежда задела ногой. Началась беседа двух. Саша предпочитал смотреть по сторонам и не притрагиваться к чаю. Для него сейчас всё будет с привкусом пота. Включился в разговор он только тогда, когда Надежда задала вопрос: — А когда же ты вернёшься домой? Саша зыркнул сначала на женщину, затем на профиль Февронии. Ожидаемо, та отвечала с прозрачной честностью: — Я не хочу возвращаться. Мне нравится жить с друзьями. — Но как же... — замолкла с видом мученицы. — Что? Надежда посмотрела на неё с чувством жалости: — Ты же знаешь. Саша приподнял одну бровь. Девушка рядом нервно заёрзала на стуле, плотнее прижимаясь к спинке, так, словно хотела увеличить расстояние с матерью, которая подалась к ней через стол. — Феврония, — начала с жаром, — нужно, чтобы кто-нибудь о тебе заботился. — Я могу позаботиться о себе. — Она покраснела. — И друзья мне помогают. — Друзья не будут вечно рядом. А мама — будет. — Её липкая ладонь, холодная от перенапряжения, легла поверх её ладони. — Мне не нужно, чтобы кто-то был постоянно рядом. Я устаю, когда кто-то постоянно рядом. — Успенская еле удержалась от того, чтобы одёрнуть руку. Она не хотела обижать маму. — Феврония, ты сама о себе позаботиться не сможешь, — женщина проникновенно посмотрела в её глаза. «А-а-а…» — протянул в мыслях Саша и усмехнулся. Вот оно что. — Ты же понимаешь, что дьявол не дремлет. Ты в большой опасности. Только вера спасёт твою душу. А мама поможет. — Крепче стиснула пальцы дочери. Та вздрогнула. А Саша больше не смеялся про себя. Глядел в стеклянные глаза Надежды и постепенно мрачнел лицом. — Сэ-пэ-сэ за чай, — сказал холодно и поднялся, дёрнув девчонку за рукав. — Погнали. Феврония как-то заторможенно встала, но не смогла отойти от стола. Мать впилась в неё ногтями и взглядом. — Ты понимаешь, что ты в большой опасности? Я могу тебе помочь. Только я! Успенская застыла в ужасе, смотрела на неё и панически заглатывала сухой воздух. — Думаешь, кому-то есть дело до тебя? Только маме! Только мама искренне любит тебя! Посмотри на него! Ему от тебя нужно только одно! Испачкает тебя и бросит! Друзья заживут своей жизнью, а мама! Мама всегда будет с тобой! Никогда не бросит! Только мама! Ты одна не сможешь! Ты без меня не сможешь! Феврония замычала и, прежде чем Саша одёрнул её, она рывком скинула материнскую ладонь и бросилась бежать. Парень мигом пришёл в движение и поспешил за ней, слыша, как по всему дому разносится безумный рёв: — Убьёте её! Погубите! Нелюди! — Надежда каким-то образом оказалась на полу и, забившись в конвульсиях, колотила руками-ногами деревянную поверхность. Феврония оставила все вещи. Саша подобрал их с дивана в гостиной и мгновение спустя был уже на улице, впав в недоумение при виде того, как девушка, не сбавляя шаг, миновала машину. Бросив вещи на снег рядом с колесом, парень в одночасье нагнал Успенскую и, перехватив, встал на пути. — Ты куда? — Хочу погулять. — Её распахнутый взгляд елозил под ногами, клубки пара быстро сменяли друг друга. Она дышала активно, сбивчиво и не останавливалась. Разобрав нотки неадекватности, Саша взял всё в руки, а если точнее, нагнулся, подсадив девушку животом на своё плечо, и встал, удерживая одной рукой над коленями, а второй — за талию. Феврония не сразу осознала, в каком оказалась положении. — Хочу погулять. — Повиснув, забила его ладонями по спине, задёргала ногами. — Хочу... Отстань! Дай мне... Поставь! Он поставил, но рядом с машиной, и с силой усадил в салон, всучив ей две куртки. Она ведь выбежала в кофте. Пришлось быстро оббежать капот, потому что Феврония снова открыла дверцу, но парень успел сесть, одёрнуть её руку и захлопнуть, а затем заблокировал двери. Прижимая куртки к груди, Успенская уставилась огромными глазами куда-то вниз. Саша пока что игнорировал её состояние. Первым делом он завёл мотор и выехал с улицы, развернув машину в обратный путь. На самом деле, ничего в нём не говорило о напряжении. Он воспринял произошедшее как что-то ожидаемое. Чуть погодя, когда они выехали на соседнюю улицу, его внимание тронуло бледный профиль Февронии. — Потом заберёшь ОМС. В смысле, страховой полис. Она промолчала. Начала дёргать кончики волос, а затем натирать ими ключицы. Саша не знал, как расценивать её состояние, поэтому продолжал говорить: — Да. Одна лучше её не навещай, — пошутил с усмешкой, но Феврония только нахмурилась. — Лан, признаю, я был полезен. Но могла бы предупредить, что она с ебаньцой. Девушка вдруг бросила в него сердитый взгляд. — Сам не догадался? Это поганая кровь. Саша поразился: — Ты чё прониклась её речью? — А в чём она не права? — заворчала как ребёнок, с силой втирая кончики в кожу. — Угараешь? — Я не учусь. Живу у друзей. Зарабатываю немного только потому, что мне повезло. — Она злилась на него, потому что он пытался делать вид, будто всё обстоит иначе. — У всех появится своя жизнь. А я что буду делать? Меня что кто-то приютит как собачонку? Парень качнул головой, посмотрев на дорогу, и честно признался: — Не ебу, чё те сказать. — Ты ничего не должен говорить. — Она сложила на груди руки, отворачиваясь к окну. — Я тоже не понимаю, почему ты возишься со мной. А, точно. — С издёвкой улыбнулась. — У тебя мозг отдыхает от моей тупости. — Харе, — он тоже начинал заводиться. — Я настолько чудная, что ты даже спать со мной не хочешь. Саша вперил в неё колкий взгляд, дал по тормозу, отчего машина с визгом затормозила возле съезда в лес, и перекинул руку через спинку, гавкнув: — Блядь. Давай! Залась! — Махнул ладонью назад. — Выебу прям здесь! — Неудобно. — Феврония не повернулась к нему. Саша сверлил вниманием её затылок. Дышал тяжело, рассержено. И всё зудело у него что-то в висках... — Нахуй ты всё портишь? — процедил, вернувшись к вождению. — Это ты всё портишь, — обвинила только потому, что не нашла иных слов. Если бы они продолжили разговор, он бы точно её треснул, поэтому им было принято решение заткнуться. Благо, она тоже замолчала. В тишине парень подвёз её к остановке и скрипнул зубами, видя, что к той как раз подъезжал старенький автобус. Не накидывая куртку, Феврония схватила вещи, рюкзак и толкнула дверь, но Саша поймал её за шкирку и рывком притянул обратно, зарычав: — Я с тобой веду себя идеально, нахуй, ты не вкуриваешь? Не думая, девушка дала ему пощёчину и, еле сдерживая слёзы, вырвалась на свободу. А он не то, чтобы пытался удержать. Сидел себе, пронзал пустое пространство немигающим взором. Щека пульсировала, горела. И горел бес внутри него. Злобно зыркнув ей в спину, парень откинулся на сидении и накрыл ладонями лицо, застонав в приступе бешенства, а затем взмахнул руками. — В пизду. — С дрожью взялся за руль. — В пизду, блядь. Дал по газам и рванул прочь, выбрасывая эту тупую тварь из башки. Но тем же вечером, оставшись в одиночестве, он будет сидеть за столом, массировать виски и размышлять о событиях этого дурацкого дня. Занятия подошли к концу. Ребята условились встретиться у ворот и вместе пойти на остановку, с которой их подберёт Сергеев, но Юра пренебрёг договорённостью и, бросив Дану в раздевалке со своими вещами, помчался в актовый зал, зная, что там задерживался Мечислав. Он вошёл внутрь, застав двух Островских, сидящих на краю сцены и смотрящих в ноутбук. Детей пока не было. Мич оторвал взгляд от экрана и, посчитав, что Юра пришёл его поторопить, спрыгнул со сцены. — Погнали? Но Юра, быстро подойдя к ним, замялся, нервно почёсывая за ухом. — А-м... — Он явно о чём-то переживал, что, конечно же, было очевидно для Островских. — Мне нужно с вами поговорить, — наконец, смог выдавить и смутился, опустив взгляд в пол. Мечислав с Артёмом переглянулись, после чего первый сел обратно, бросив рюкзак к ногам. И они стали ждать, когда Жуков раздуплится и поделится причиной своего визита. Друзья задерживались, а Боря не любил, когда всё идёт не по графику. Его нервозность считывалась легко: сидящий рядом с ним Тимофей косился в его сторону с усмешкой. Сергеев припарковал машину на противоположной улице. В ожидании остальных они выкурили пару сигарет и уже обсудили всё, что могли. Наконец, детский каприз слегка померк — к остановке вышли Мич, Дана и Юра, который общался с... Сергеев с Дроздовым невольно подались вперёд, с одинаковыми лицами наблюдая за Риной. По-своему симпатичная девушка с румяными щёчками смущённо прикрывала ладошкой губы, когда смеялась над неловкими шутками Жукова, которые вызывали у Островского с Волковой приступ еле сдерживаемого дикого ржача. Эти двое, с божьем помощью вынося комедию, перебежали дорогу на красный и распахнули двери машины. Плюхнулись на сидение и были прибиты к месту тупым прямым вниманием Бори с Тимом, которые повернули к ним головы. Тут-то Мич с Даной проиграли и засмеялись в голос, но так и не поделились причиной своего веселья. Всё равно это было бы сложно передать. То, с каким напором Рина клеилась к Юре и как он этого не замечал, было истинным великолепием! — Вы курнули чё? — не понял Сергеев. Тем временем Тимофей вновь посмотрел на парочку возле остановки. Несмотря на то, что Рину ждали подружки, она продолжала щебетать с Юрой, лицо которого выражало непонятный спектр эмоций. Наконец, он попрощался и, поджав плечи, засеменил по переходу к машине. Дана села посередине, чтобы он занял место у окна. Парень захлопнул дверцу и уставился под ноги, хмурясь то ли от смущения, то ли от растерянности. Возможно, он просидел бы в таком положении ещё долго, если бы не те выпытывающие взгляды, которыми его награждали остальные. — Чё? — не понял. Боря выразил удивление за всех: — Не знал, что вы с Риной всё ещё тусите. — Она зашла за подругами, — буркнул Жуков с недовольной миной. Мечислав наклонился вперёд, чтобы посмотреть на него. — Ты ей явно нравишься, — подливал масла в огонь Юриного смятения, но до того, как Жуков успел вспыхнуть, Островский неожиданно сместил взгляд на Сергеева и сощурился. — Вау. У тебя был секс. Боря искренне испугался: — Как ты... «Котик!» — в один голос вскричали Тим с Даной и принялись рьяно хлопать его по плечу и спине. — Завидую, — проворчал Юра, сложив на груди руки, и снова стал центром всеобщего внимания, только на этот раз все впали в некоторое беспамятство, при виде чего Жуков заблеял: — Ну... типа... — Метался взглядом по друзьям и в итоге махнул рукой, вздохнув. — Ой, идите вы. — Натянул капюшон толстовки на нос и уткнулся лбом в запотевшее стекло. А все остальные молча переглянулись, находя поведение Юры крайне необычным и любопытным. Смена шла своим чередом, не считая того, что Феврония вела себя на редкость отвратительно: грубила, кусалась, устраивала сцены и провокации. Никто не мог понять, что с ней происходит, и в конце концов Лара не выдержала, отправив её наверх. А так — типичный вечер пятницы с буйными посетителями, снимающими стресс после рабочей недели; с приставалами, которым норовит сунуть ручонки под юбку Зои и полапать Дану за грудь; с традиционными стычками между Борей и какими-нибудь наглыми на его взгляд пацанами (он всё ещё пользовался своим положением, чтобы вымещать гнев). Благодаря Шмидт выручка оказалась достойная, они поделили её между собой. Лара на их чаевые не претендовала. Как бы ни старались заканчивать пораньше, очередную смену они отработали до часу ночи. Боря был вынужден развозить всех по домам. Заканчивая с уборкой, Мечислав отправился в подсобку, чтобы вернуть на место непочатую бутылку рома. Парень изрядно вымотался и хотел уже поскорее оказаться в постели. Ухудшало ситуацию то, что мать звонила ему полвечера. Пришлось вовсе отрубить телефон, чтобы не отвлекаться. Теперь же, поставив бутылку в шкаф, Островский с неприятным ожиданием включил мобильник — и не прогадал: аппарат начал разрываться от многочисленных уведомлений. Видимо, мать вошла в былой режим. Ничего не изменилось. Но не это вызвало на его лице нездоровую бледность. «Что ты ел сегодня на завтрак?» Парень замер у подножья лестницы и обеими ладонями вцепился в телефон, всматриваясь в экран немигающим взглядом. Прочёл ещё раз. Нажал на всплывающее окошко — его перебросило в чат с Евой. Она написала ему в десятом часу. Только ему. Лично. — Да блин... — горько прошептал, прикусив шнурок от кофты, и опустился на корточки вдоль стены, с напряжением перечитывая в сообщение. Имело ли смысл отвечать сейчас? Конечно, чёрт возьми, что за дебильный вопрос? Размяв сначала пальцы одной руки, затем второй, парень настрочил: «Какой-то рассыпчатый творог. Чуть не блеванул. А ты?» — Отправил и, допустив расстроенный вздох, хотел было убрать телефон, ведь вряд ли Романова не спала в такой час, но вдруг рядом с её именем появился зелёный кружочек. Островский чуть не подскочил на ноги, видя, что она набирает сообщение. Правда, набирала довольно долго, как будто не знала, что сказать, но Мич посчитал, что проблема всё-таки в седации, потому что ей давали нейролептик на ночь. «Тоже творог, но нормальный. Дали чай и грушу. Груша была сухая». Тон сообщения показался Мечиславу очень непосредственным. Он с лёгкостью представил выражение её лица и интонацию — и невольно усмехнулся, продолжив жевать шнурок, пока набирал ответ: «Не тошнит?» «Нет. Редко. Но нет». Мич прыснул, потому что ничего не понял. Впрочем, типичная Ева. Он боялся спросить о чём-то личном, полагая, что своим напором может спугнуть её явные намерения восстановить контакт, поэтому спрашивал о насущном: «Как кошка?» «Сегодня кот». «Откуда ты их берёшь?» «Я вылезаю через окно на первом этаже в туалете. — И следом: — Не говори Маше». А ведь он первым делом подумал пожурить ту за недосмотр, но смирился с тем непослушанием, что Ева проявляла в стенах больницы. «Не простудись. — Постучал по экрану, раздумывая, и спросил: — А чего не спишь?» «Ждала». Мич моргнул, медленно нахмурив брови, и с искренним сожалением ответил: «Извини. Смена сёдня пиздец». — Наверное, она тревожилась и не могла заснуть. Тут из-за стены показался Боря и, застав друга в таком положении, развёл руками: — Чё ты тут стену подпираешь? — Он вновь демонстрировал свой каприз. — Погнали, блин. Мечислав вернулся вниманием к чату. Ева больше не была онлайн. Но не только Островский нарушал придуманный Сергеевым график, над которым Зоя открыто потешалась. Юра тоже задерживался в ванной, пытаясь мылом отодрать с рабочей футболки пятно от кетчупа. Задача, конечно, провальная, но мама учила его замачивать вещи, чтобы потом легче было отстирать. Пыхтя и трудясь, он не заметил, как стал объектом чужого внимания, а когда ощутил его, поднял взгляд сначала на зеркало, затем повёл им в сторону двери, с удивлением застав за порогом Дроздова. — Да я щас. Чё он разорался? — это Юра про Борю, который грозился подняться и стащить Жукова вниз за шкирку. Тимофей лишь мельком посмотрел на лестницу и не направился вниз, чего ожидал Жуков. Изогнув брови, Пугало выжимало ткань, наблюдая за поведением Дроздова, который, глядя в пол, держал руки в карманах. Положение его тела наталкивало на мысль о том, что сейчас Жукову по лицу прилетит удар. Они давно не дрались. Возможно, пришло время. — Что? — Юра встряхнул футболку и неаккуратно повесил на батарею. Тимофей почесал шею под подбородком, ещё раз посмотрел на лестницу и, опершись на дверную арку, с непринуждённым видом поинтересовался: — Чё... тусите всё ещё с Риной? — В голосе слышалась издёвка. Юра не понял, к чему всё это: — Ну да. — Настороженно косился на парня, ожидая от него неприятной колкости в свой адрес. Но вновь повисла пауза, во время которой Тимофей окидывал вниманием помещение. Жуков стрелял взглядом из стороны в сторону. — Что? — не удержался. — Ничё. — Пожал плечами Тим, принявшись дёргать коленом. Было странно наблюдать его таким. Юра совершенно не понимал этого поведения. И того, как он открыто на него пялился. Вроде беззлобно, но с каким-то недовольством и насмешливым презрением. Вдруг лицо Жукова обрело нотки серьёзной усталости. Он тяжело выдохнул, с силой проведя ладонью по лбу, и с замученным видом уставился под ноги, чем поставил Тимофея в тупик. — Я просто устал, — прошептал, скосив на парня унылый взгляд. Дроздов поразился такой перемене и с напряжением нахмурился: — От чего? Юра давяще посмотрел на него и произнёс ещё тише: — Хочу быть как все. — Пристыжено опустил глаза, но всего на мгновение, после чего вновь поднял их, заметив, как вытянулось лицо Дроздова. — Ну, типа, гулять, встречаться. Как все, короче. Мне восемнадцать, а отношений не было. Стыд да позор. Ну хоть дали мне пару раз, уже спасибо. Тимофей уставился на него с неподдающимся описанию выражением. Такой прямой, слегка потерянный взгляд. Смесь из показного непонимания и... какого-то непривычного для его образа шока. Он был ошеломлён и явно не знал, что делать с полученной информацией, а ещё... Что-то на него навалилось разом слишком много, ему не под силу разгребать кучу этого дерьма, он даже не мог шевельнуться от нахлынувших и противоречивых чувств. Ненависть переплелась со слабостью, горькое унижение зажглось на языке и... Это Тимофей всегда хотел быть как все. Юра сузил глаза и сверкнул ухмылкой. — Ну и рожа у тебя. Оглушение. Дроздов стоял с тем же выражением лица и постепенно его челюсть отпала, а взгляд наполнился такой свирепой жаждой как следует вздёрнуть этого мудака, блядь, что б его, он... Но, не выдержав такого резкого переключения эмоций, Тимофей сдулся и с мрачным видом выпалил: — Еблан. — После чего исчез за стеной. Послышался громкий хлопок двери. Дроздов спрятался в комнате Даны. А у Юры пропала ухмылка с лица, взгляд стал взволнованный и на душе сделалось неспокойно. Его тоже мучило множество чувств, и многие из них были связаны с его, в каком-то роде, отсталостью, о которой он в последнее время часто размышлял, анализируя своё положение. Ему хотелось наполнить чем-то ту сторону жизни, которая была связана со взаимоотношениями. Речь именно про ту самую связь, ближе, чем дружеская. У всех ребят что-то происходило на любовном поприще. Даже у Февронии (да, они уже не сомневались, что этот её Саша — настоящий; кстати, её плохое настроение они тоже связали с таинственным ухажёром, посчитав, что они поссорились). А у Юры — ничего. Парень попытался отвлечься и переключиться на Февронию, но та не шла на контакт и продолжала вести себя наихудшим образом. А перед сном так и вовсе отказалась принимать таблетки и спряталась в ванной, из-за чего впервые за долгое время Лара с Даной обменялись взглядами. Напряжёнными.
