Беспокойная личность в Осином гнезде [18+]

      Свои приколы

      Одно и то же.       Снова грубые прикосновения, снова хриплый шёпот, смех, снова кривые ухмылки и ядовитые языки. Снова слова молитвы, снова хаотичное крещение, снова божественный образ. Снова знакомые лица, искажённые сладкой похотью. Снова равнодушный пустой взгляд. Снова обвинения и скрежет зубов. Снова полные неприязни возгласы и запах ладана.       И множество пар глаз.       Следящих.              Ева пробудилась без резких движений, без шумного вздоха и сердечной паники. За несколько недель она успела привыкнуть к тревожным, порой пугающим картинкам, которые приходилось наблюдать во сне. Окружающая темнота не вызвала никакого напряжения. Глядя в стену, девушка немного щурилась, в первый момент принявшись анализировать увиденное, но затем бросила эту затею. Все её сны вертелись вокруг одних и тех же мыслей, переживаний и страхов. Они ей наскучили и не были интересны. Но лёгкое чувство тошноты её смутило.       Принуждая себя двигаться, она приподнялась на локтях, затем осторожно села и, обмякнув, уставилась в окно. Через узкую щёлочку между плотными шторами в комнату проникал жёлтый фонарный свет. Странно, но она успела отвыкнуть от жизни вне больницы. Необычно было осознавать, что никто не станет посягать на её свободу, никто не будет вправе в любой момент нарушить её уединение или привязать к кровати. Ей всё ещё слышались шаркающие шаги за дверью — так, вперевалочку, бродила старшая медсестра.       Подтянув к груди колени, Ева сложила на них руки и уткнулась подбородком, сонным взглядом продолжая наблюдать за полоской света на потолке и редким его смещением то в одну, то в другую сторону, когда за окном проезжали машины. Тишина такая непривычная, настоящая, без внезапных вскрикиваний в соседних комнатах, без бубнежа Юли, без медбратьев и их постоянных пошлых шуток.       Вздохнув поглубже, Ева поднапрягла зрение и попыталась разглядеть что-нибудь в темноте. Боря спал лицом к стене, дышал неслышно, собственно, как и Мечислав, что показалось ей занятным фактом. Она привыкла, что вокруг неё все вечно сопят, храпят. Иногда храп был такой силы, что спокойно доносился из соседних палат. А тут — тишина.       Островский спал к ней спиной и очень близко к краю, как будто боялся ей мешать. Ева так посчитала, потому что это вполне было в его стиле. Она легла щекой на руки и стала наблюдать за ним, с каждой минутой всё чётче разбирая черты в темноте.       Всё казалось ей сном. Пройдёт мгновение — и она придёт в себя в больничной койке.       Поддавшись этому опасению, Ева необдуманно ткнула пальцем в плечо Островского. Ей нужно было укрепить связь с настоящим, проверить, реально ли то, что она видит, потому что собственные мысли убеждали её в обратном и требовали поскорее проснуться, а именно сделать то, что она часто проворачивала в кошмарах — опасные, импульсивные действия, например, выпрыгнуть в окно или прокусить руку до крови (из-за чего на её коже постоянно красовались следы от зубов). Что-нибудь, иначе сейчас вломятся в комнату. Все они придут. И мама, и отец, и брат, и Рустам, и Полина. И все те люди с собачьими мордами вместо человеческих лиц.       Она прикоснулась аккуратно, а он вдруг дёрнулся и с хриплым вдохом повернул к ней голову. Ева испугалась.       — Прости... — Она не думала, что на таблетках он так легко проснётся.       Первое мгновение Мич хмуро всматривался в её лицо — спросонья ему с трудом верилось в присутствие Романовой — но после, когда восприятие укрепилось, он сел, накрыв одной ладонью часть лица.       — Тошнит? — прошептал, натирая сжатые веки.       Ева разволновалась и стала давить ему на плечи в попытке уложить обратно.       — Нет, ложись. Я случайно.       А Мич как будто не слышал и уже откинул одеяло.       — Принесу тазик. — Хотел повернуться к краю, но Ева вцепилась в него и произнесла строго:       — Мечислав. Ложись.       Щурясь, парень посмотрел на неё очень внимательно в попытке оценить внешний вид, но в самом деле не обнаружил ничего тревожного, поэтому послушно повернулся обратно и опустился на локти.       — Кошмары? — Изо всех сил сопротивлялся седативной тяжести, которая утягивала его обратно в беспамятство.       Ева видела его состояние и возжелала поскорее оборвать разговор, чтобы он мог заснуть. Кивнув, она снова ещё раз надавила ему на плечо, тем самым вынудив лечь на спину, и сама легла набок, продолжая сжимать его рукав.       Мич какое-то время тёр пальцами глаза, затем прошёлся ладонью по лицу, а потом его руки легли на живот, а голова немного повернулась в противоположную сторону. Ева присмотрелась — его веки были закрыты — и выдохнула.       Какое-то время она провела в таком положении, наблюдая за размеренным движением его грудной клетки, прислушиваясь к дыханию и тихому шуршанию одеяла, когда он изредка менял положение рук или ног. Наблюдение за ним её успокаивало и укрепляло связь с действительностью.       Значит, не сон. Значит, она правда здесь и не нужно выходить в окно.       Дабы сохранить эту уверенность, Ева отпустила его футболку и уложила ладонь чуть ниже его груди, на рёбра, а сама придвинулась ближе, уловив носом аромат вишни и сигарет.       Расслабилась, наблюдая за движением его грудной клетки, и постепенно смогла погрузиться в сон, всё такой же яркий и наполненный тревожными событиями, из которого её вырвала вибрация, лёгкая, ненавязчивая.       Ева разжала веки, устремив взгляд в стену, но сразу после снова закрыла глаза, носом зарываясь поглубже в одеяло. Будильник настойчиво оповещал о необходимости проснуться, но какое-то время никто на него не реагировал. У Романовой сигнал не вызывал раздражения, ей даже удалось ненадолго провалиться обратно в сон, но чужое шевеление вернуло её в явь, а ещё тому поспособствовало новое осознание — с её талии соскользнула рука, а за спиной вдруг стало прохладно и пусто.       Поняв, что всё это время она наваливалась на Островского, Ева разлепила веки, сохранив неподвижность, а Мечислав, осторожно отстранившись от неё, перевернулся на другой бок и выключил будильник, после чего долго валялся, натирая лицо в попытках окончательно прийти в себя.       Девушка продолжала делать вид, будто всё ещё спит. Островский поглядел ей в затылок, затем в затылок Бори и тихонечко вылез из кровати, чтобы незаметно покинуть комнату.       Смущённая, Романова пролежала без движения ещё пару минут, а затем кое-как приподнялась, усадив вялое тело, и надавила на сжатые веки, испустив сонный вздох. В комнате продолжал царить полумрак. Девушка обняла коленки, наслаждаясь ощущением полного комфорта и чувством безопасности, а потом, прикрыв глаза, потянулась руками к потолку и прогнулась в спине. Где-то в позвоночнике хорошенько хрустнуло, от потягиваний по телу прошла приятная вибрация. Ева встряхнула волосами, причесала их пальцами и поползла к краю, осторожно спустив ноги на пол. Поглядывая на спящего Борю, она на цыпочках прошла к прикрытой двери и протиснулась в коридор, такой же тихий и немного тёмный. Мягко ступая по паркету, девушка тенью приблизилась к арке, за которой располагалась гостиная, и ненадолго остановилась, наблюдая за спящими на раскладном диване Юрой и Тимофеем. Артёма с ними не было, его голос лился со стороны кухни, дверь той была плотно закрыта. Наверное, там же находился Мечислав, чему Ева обрадовалась, потому что у неё была возможность незаметно улизнуть в ванную.       Таким же призраком добралась до прохладной комнаты, заперлась и подошла к раковине, встретившись со своим отражением в зеркале. Она не увидела ничего принципиально нового: всё такая же бледная, но уже без синяков под глазами (сна в её жизни стало больше), худая, но вроде не выглядела болезненной. Они с Клавдией много обсуждали тему отношения к себе, но пока что Ева затруднялась дать своему виду положительную оценку. Слишком привыкла считать себя ничтожной, а в случае нейтрального настроения отзывалась о себе всё так же нелестно. Никакая, невзрачная, пресная. Но недавно Ева отметила, что у неё вполне симпатичные глаза. Наверное, это был своего рода прогресс.       Ей требовалось время, чтобы собраться и настроиться на новый день. Умывшись, она оперлась руками на край раковины и низко опустила голову. Прикрыла веки. Задышала с паузами. Прислушалась к тому, какие слова звучат в голове, и, расслышав чужой голос, поспешила снова умыть лицо, но уже ледяной водой. Была необходима серьёзная самокритика для того, чтобы замечать и выявлять то, что раньше и до сих пор убегало от её внимания в потоке дня и в сумбурности чувств. Ей плохо это давалось. Но у неё была цель. И ради неё она намеревалась постараться как следует.       Ева подняла голову и уставилась в зеркало, заметив печальный блеск в глазах. Многое, связанное с самой собой, её расстраивало. Изначально она не представляла масштаб бедствия и масштаб работы, которая ей предстоит. Ей заранее было тяжело, заранее она не видела для себя лучшего исхода и не верила в то, что справится, что что-то в её жизни изменится, но, спустя три недели терапии, пришла к мысли, что ей, собственно, ничего не остаётся, потому что хотелось сохранить то хорошее, чем она пока обладала.       Шумно выдохнув через рот, Ева почувствовала жар в глазах и принялась натирать увлажнившиеся слезами веки. Она уставала даже от простого размышления, но Клавдия сказала, что это нормально и дальше будет легче. Но всё равно на данном этапе Романова чувствовала себя потерянным ребёнком и наличие друзей её не успокаивало, потому что она уже понимала — с накопленным годами мусором ей придётся разбираться самостоятельно.       И с голосами в голове тоже.       Вообще многое стало для неё открытием. Практически всё, что она считала своей нормой, частью обыденной жизни, которая, как ей думалось, свойственна многим, оказалось симптоматикой болезни. Сложно, прожив столько лет бок о бок, вдруг растождествлять себя с ней и пытаться разобраться, что из этого ты, а что — лишь особенность твоего мозга. По крайней мере, теперь Ева не удивлялась тому, что не могла понять, кто она и какая она.       Но самым интересным для неё было узнать, что многие её состояния, даже самые привычные, оказались типичными тихими психозами. Как выяснилось, психоз — это не всегда про активную истерию, безумие, короче говоря, не как демонстрируется в кино. Как говорил Гордей, в первую очередь психоз — это процесс в мышлении, а не в поведении, не отсутствие разума, а неверная его работа. Еве казалось, что ничего странного не происходит, ведь она сохраняет логику, память, внешнюю адекватность и контролирует импульсы. Бывали проблемы со способностью общаться, но это же ничего такого. Но при этом её мозг постоянно делал ложные выводы из происходящих событий и верил в них, а она верила его интерпретации.       Привычные для неё мысли — бредовые идеи.       Привычное видение реальности — это нарушенное видение.       Привычная оценка — на самом деле, потеря критики.       А голоса...       В общем, Романова жаловалась, что совершенно не знает себя, так вот теперь ей приходилось с собой знакомиться.       Выключила воду и попыталась привести себя в порядок хотя бы чисто внешне, после чего не сразу, но покинула убежище. Минуя коридор, она заметила Тёму, который пытался растолкать Юру с Тимофеем.       Подошла к порогу кухни и заглянула внутрь, приложив ладони к дверной арке. Мечислав стоял возле плиты и, зевая, ерошил волосы, а когда взял чайник и повернулся к раковине, вздрогнул, застав тихого наблюдателя.       — Блин. — Усмехнулся. — Ты чё в засаде?       Только тогда Ева скромно улыбнулась и ступила на кухню. Мич опустил чайник в раковину и включил кран с питьевой водой.       — Я хочу сырники разогреть. Будешь? — Не успел повернуть голову, как получил короткий поцелуй в щёку. От неожиданности он замер и вылупился на Романову, а она, сцепив руки за спиной, уставилась на струйку воды.       Тишина. Журчание. И где-то в глубинах квартиры недовольный голос Тёмы.       Ева поморгала, пережив мгновение скованности, и подняла на Мечислава глаза.       — Они с чем?       — Обычные, — прошептал он с таким любопытным выражением, которое Романова не сумела разобрать. Вроде не выражал яркого удивления, не был сбит с толку, но всё равно смущал её своей заторможенностью.       Ева тараторила от волнения:       — Я не люблю, когда есть начинка. А ты?       Мич скосил уголок губ. Его забавлял этот будничный разговор. Пока Ева была в больнице, подобные беседы не приносили ему удовлетворения, но теперь, когда она здесь, он вдруг в полной мере оценил их по достоинству.       — Я тоже, — согласился. — Там ничего нет.       — Хорошо.       — Сколько будешь? — Он направился к холодильнику.       Романова показала два пальца.       — Хорошо. — Открыл морозилку.       Ева снова сцепила руки за спиной и посмотрела на чайник. Вода переливалась за край.       — Ой. — Она пришла в движение и нервно выключила кран, а потом взялась обеими ладонями за ручку, предприняв попытку поднять, но...       Медленно повернула голову к Мичу. Тот смотрел на её руки.       — Не смейся, — шепнула.       Он прыснул.       — В мыслях не было. — Оставил пачку сырников на столе и пришёл на подмогу, без труда поднял чайник и, вернув его на подставку, щёлкнул по переключателю, после чего приступил к приготовлению завтрака.       Ева опять занервничала, не зная, куда себя применить. Её внимание упало на кружки рядом с плитой.       — А что ты будешь пить? — нарушила молчание.       — Кофе. — Мич достал стеклянную ёмкость, куда положит сырники, и включил духовку.       — С молоком?       Он бросил на неё весёлый взгляд.       — С молоком.       — С сахаром?       — Не.       Ева встрепенулась:       — Я сделаю. — И как-то так неудачно развернулась к тумбам, что случайно смахнула со столешницы вымытый стакан, из которого ранее Мич пил воду. Гранённая посудина, конечно же, разбилась об пол. Глядя на осколки, Романова моргнула пару раз и с вытянутым лицом повернулась обратно к парню, который смотрел на неё всё с тем же смешком. Выдалась неловкая для девушки пауза, она возжелала заполнить её хоть чем-нибудь и позволила себе угрюмую шутку:       — Ты сам меня выбрал.       В ответ Мечислав неожиданно рассмеялся, заставив её покраснеть.       — Я неуклюжая, — произнесла виновато и присела на корточки, намереваясь собрать крупные осколки.       — Поэтому не трогай. — Остановил её Мич и позвал дядю, который показался в коридоре.       Мужчина вошёл в кухню, оценил ситуацию и вручил Еве спрей с холодной водой.       — Займись.       Романова в растерянности мигала глазками.       — А что…       — Попрыскай Дану и Тимофея, — буркнул Тёма, разворачиваясь, чтобы вернуться в коридор за щёткой и совком.       Ева поморгала, поглядела на спрей, затем, сжав его обеими ручками, с пустой головой отправилась выполнять приказ.       Минут через пятнадцать все наконец собрались на кухне, кроме Тёмы, он не мешал ребятам проводить время друг с другом. Дана по-прежнему отказывалась открывать глаза и щекой устроилась на плече Тимофея. С другого бока от него расположился не менее сонный Боря, которого сегодня предпочитала Феврония для своих утех — так они прозвали это между собой, заметив, что каждый день она выбирала, к кому будет липнуть. Вчера, очевидно, была Ева. Сергеев первое время противился, а потом сдался и уже не реагировал на то, что у него что-то там изредка посапывает под боком. Он лишь поворчал:       — И без того тесно, блин. — Кое-как поёрзал на диване, который способен вместить максимум три человека.       Остальные сидели на стульях и наблюдали эту картину со смешками.       — Ты с нами пойдёшь? — продирая глаза, спросил Юра у Успенской.       Ева с удивлением глядела на его кружку. С каких пор он пил кофе? А всё не так прозаично, просто одним воскресным утром Тимофей засмеял его за привычку пить ромашковый чай. В тот же день он попросил маму научить его готовить вкусный кофе — и как-то вот понравилось, но без молока и сахара насладиться этим напитком ему было не под силу.       — Тёма разрешил побыть здесь, — Феврония еле шевелила языком, наваливаясь грудью на плечо Бори, которое вдобавок обхватила руками. — Потом отвезёт к тебе.       — Наконец-то, а то моя мама про тебя вечно спрашивает. — Жуков ободрился и повернулся к Романовой. — Пойдём ко мне после занятий?       Ева кивнула и вспомнила кое-что:       — Ты встречаешься с Мариной? — У неё не было возможности спросить это вчера из-за состояния рассудка. Сегодня она ощущала большую ясность, но одновременно с тем возрастала эмоциональность, освобождённая от высокой дозировки. А это имело свои опасные последствия.       — С кем? — Юра опешил, а потом понял: — А. Рина. — И беспечно пожал плечами. — Мы гуляем.       Романова продолжала смотреть на него, пока он со спокойным видом жевал хлеб с маслом.       Тут активизировалась Феврония и со всей своей невозмутимостью поинтересовалась:       — А вы спите?       Все скрестили на Юре взгляды, а тот, бедняга, икнул, подавился и сделал большие глотки кофе. Вытирая запястьем губы, он изогнул брови и пробубнил со смущением, но беззлобно:       — Не ваше дело.       Тимофей с довольной усмешкой приступил к издёвке:       — Мож, те презиков подкинуть? А то не продадут с такой рожей. За пятиклассника примут.       Юра скосил на него недружелюбный взгляд.       — У тебя хорошее настроение. Выспался, что ли?       — Ну да, — не понял выпад Дроздов.       Тогда Жуков сощурился:       — Сказать, за счёт кого?       Тимофей покраснел и скривился, Юра скривился в ответ, а Мечислав посмеялся над ними, собственно, как и остальные. Никто уже не воспринимал их перепалки и подколы. Кажется, эти двое не умели выстраивать нейтралитет, обязательно надо было подстёгивать друг друга.       — Обнимался? — Островский намеренно спросил об очевидном, чтобы помочь Юре выйти победителем в этой стычке, а то последнее время Тимофей подшучивал над ним чаще и строил из себя невесть что. Порой его надо было возвращать на землю и напоминать о собственных, в его понимании, «не мужских» особенностях, за которые он и стебал Юру.       Дроздов раскраснелся пуще прежнего и недовольно посмотрел на предателя в лице Мича.       — Поэтому я сплю с кем угодно, только не с ним. — Боря подлил масла в огонь.       И кто бы подумал, что положение Тимофея спасёт Ева, которая вдруг продолжила прошлый разговор, тем самым оборвав подтрунивание над любимцем ночных обнимашек:       — Она тебе нравится?       Юра даже секунды не раздумывал перед ответом:       — У неё много друзей. И они все ко мне хорошо относятся.       Девушка тут же всё поняла:       — Тогда это здорово. — Ему ведь важно иметь побольше приятелей.       Жуков улыбнулся, но как-то нервно:       — Спасибо, что одобрила наш союз, а то вчера ты так посмотрела на меня... я испугался.       Ева заметно помрачнела и опустила взгляд в стол.       — Прости.       Никто не понял её реакции, и Юра тоже.       — Нет, я не... — Он не знал, что сказать, поэтому попытался повеселить её. — Это просто забавно было.       Но Ева не менялась в лице, обрастая изнутри сорняками напряжения.       — Я щас буду такой. — Не поднимала глаза, чувствуя себя подавленно. К тому же она ощущала то внимание, которым её награждали, и пыталась объясниться максимально чётко: — Я постараюсь ничего такого не говорить и не делать. Как в больнице.       Ребята переглянулись. Сидящий у края стола Мич покивал с умным видом:       — Да ты что? Постараешься нас слушаться и делать то, что мы говорим? — Улыбнулся.       Насупившись, Ева скосила на него взгляд и легко ткнула носком в щиколотку.       Тимофей оживился:       — А ты, случайно, не начала шпарить матом?       Романова растерялась:       — Н-нет.       — Блин. — Он откинулся обратно на спинку и подарил ей лукавую улыбку. — Я всё ещё жду, когда ты покроешь меня.       Ева покачала головой.       — Дурак.       — Вот, чем мне приходится довольствоваться. Эх. — Парень сегодня явно был в хорошем настроении и скакал с одной темы на другую. — Так что, Юр? — Сцепил ладони на затылке, посмотрев на Жукова с той же издёвкой. — Подкинуть?       — Я тя ща опрокину, — огрызнулся он.       Тим прыснул:       — Спину надорвёшь. Подкачайся.       Юра смял полотенце и метнул в него, но попал в Борю и поджал плечи, под его суровым, в каком-то роде отцовским взглядом принявшись булькать кофе.       В этот момент очнулась Дана и подалась к столу, обратившись к Еве:       — Кстати, ты должна походить с нами в зал.       — Точняк. — Сергеев счёл это прекрасной идеей. — Те понравится. Бить других — так увлекательно.       — А вы все ходите? — Девушка отвела кружку от губ.       — Пару раз в неделю, — ответила Волкова.       Ева неизвестно чему удивилась и кивнула.       — Здорово.       Далее Юра специально начал разговор об учёбе, чтобы заставить Тимофея и Дану страдать. Разговор часто прерывался на долгие паузы, потому что всем хотелось вернуться в кровать и проспать ещё пару часиков. Молчание никого не угнетало, даже Еву, которая переживала, что будет чувствовать себя неуютно.       За окном медленно светало, небо заплывало алыми красками морозного утра, слышался вой северного ветра. Было спокойно на душе и тихо внутри.       Беседа сама собой велась шёпотом, на пониженных тонах. Тимофей молча наблюдал за всеми, молча за них радовался и убедился в том, что в ближайшее время вряд ли поделится с друзьями одним неприятным фактом.       Вот уже пару дней он получал сообщения с угрозами от неизвестных номеров.              Оставив Февронию досыпать у Тёмы, вся орава вывалилась из дома и успела на автобус, в салон которого забилась с шумом, вызвав в свой адрес презрительные комментарии остальных пассажиров с отпечатанным недовольством на лицах. Сидячие места были заняты, так что ребята прошли в конец, хватаясь за каждое кресло. Старенькую машину сильно раскачивало и дёргало из стороны в сторону. Ева встала у окошка и потянулась к перилам, но не достала, поэтому ухватилась за рукав Мечислава. Юра похожим образом попытался ухватиться за ручку, но рост ему не позволил. Тимофей предложил подсадить его и подвесить на перекладине, а Боря шутливо протянул ему локоть. Отреагировав на всё это кислой миной, Пугало забился в угол к Дане.       Ева глядела в окно, когда вспомнила, что надо бы их предупредить:       — Я выйду пораньше. Мне нужно переодеться и взять вещи.       — Пойдём, — сказал Островский, тем самым намекнув, что отправится с ней.       — Пойдём, — вторил ему Юра.       Мич сощурился и произнёс с давлением:       — Нет.       Жуков сощурился в ответ. А Романова похлопала ресницами, перескакивая вниманием с одного на второго.       Когда настал момент высаживаться, девушка молча помахала всем ладошкой и сошла на остановку. Мечислав последовал за ней, бросив друзьям:       — Фас.       Получив команду, Боря взял Юру за одно плечо, Дана — за другое, а Тимофей натянул ему капюшон на нос. Ева наблюдала за этой немой сценой до тех пор, пока двери со скрипом не закрылись. Автобус выдохнул чёрный дым и погнал дальше по маршруту. Девушка смотрела ему вслед, затем подняла глаза на Мечислава.       Стоит такой, улыбается.       — Довольный? — спросила кротко.       Мич опустил на неё взгляд и повыше приподнял уголок губ.       — Довольный. — Кивнул в сторону двора. — Идём. — Двинулся с места.       Ева поспешила за ним, хотя шагал он намеренно неторопливо.       В Гнезде редко чистили дороги от снега, поэтому приходилось идти по протоптанным тропинкам. Неудобно и часто травмоопасно, потому что в некоторых местах под тонким слоем снега скрывался ледяной покров. В остальном вокруг возвышались огромные, непроходимые сугробы.       — Сколько тебе осталось сдать? — Романова высоко запрокидывала голову, чтобы видеть его лицо.       — Два экзамена. Две курсовые. И выступить на одном семинаре. Смотри под ноги, — попросил Мич, успев поймать её за локоть, когда она ступила в ямку и накренилась в сторону.       — Мне нравится сессия. — Ева не обращала внимания на объёмный снег, из-за которого быстро выматывалась.       — Да?       Впереди был высокий сугроб, прямо во всю ширину дорожки, поэтому Мечислав переступил через ограждение, выйдя на территорию палисадника, и, удерживая девушку за рукав, дождался, пока она переступит за ним.       — Период, когда мало занятий, — отвечала она, ступая по его следам. — И я почему-то не особо переживаю. Знаю, что меня не завалят, кому это надо.       Они обошли снежную гору и выбрались на тротуар. Перед ними был раскинут заснеженный двор, окружённый пятиэтажками.       Запыхавшись, Ева задела заборчик носком ботинка и вот-вот могла бы рухнуть в снег.       — А ты хорошистка? — Парень поймал её.       — Средняя. — Казалось, она продолжала игнорировать окружавшую «опасность». На всякий случай Островский взял её за руку и сунул их ладони в свой карман. Ева продолжала говорить как ни в чём не бывало: — Обычно есть одна тройка. В этот раз, наверное, по физкультуре.       Мечислав скривился:       — Не будет у тебя тройки по физре.       — Думаешь, я сдам нормативы? — Ева вопросила самым наивным образом.       — Думаю, у этого пиздюка кишка тонка.       Девушка поморгала, не понимая, о чём он толкует, но подметила иное:       — У тебя хорошее настроение.       Островский задорно хмыкнул:       — Само собой.       — Я к тому, что ты весёлый.       — Само собой, — снова вырвалось у него, уже со смешком, но, поскольку Ева продолжала открыто разглядывать его, он опустил на неё глаза.       — М?       Она сказала невозмутимо:       — Я пытаюсь как-то подвести к твоему общению с психотерапевтом.       — А. Теперь я понял.       Ева — такая Ева.       — Тебе помогает?       — Смотри под ноги, — повторил, затем ответил: — В каком-то смысле. Мы много обсуждаем мои... — Увёл взгляд в сторону, пытаясь подобрать правильное слово. — Всякие приколы.       Ева встревожилась, закачав головой:       — Не рассказывай, это же личное.       — Я думаю, ты и так знаешь, чё мне в себе не нравится. — К тому же, он этого не стеснялся и не считал правильным держать в тайне от близких. Тем более от неё. — Куда ты? — спросил вдруг с улыбкой, когда сам остановился, а девушка сделала ещё пару шагов.       Романова осмотрелась. Они пришли к её дому.       Невольно с губ сорвался вздох. В воздухе перед лицом рассеялся густой пар. Взгляд по привычке взмахнул к окнам квартиры. Мечислав наблюдал за ней, пытаясь понять, какие чувства она испытывает.       — А как у вас с мамой? — поинтересовался. — Норм?       Девушка призналась:       — Не знаю. Если честно, меня сейчас это не волнует. — Снова выдохнула, принявшись искать ключи в карманах. — Конечно, она считает меня бессердечной. Но я не могу ничего с собой поделать. Сейчас я себя странно чувствую. Точнее, у меня есть определённые потребности и желания. И я руководствуюсь только ими. В каком-то роде плюю на других. Головой я понимаю, что это нехорошо, но чувствами — нет. Мне всё равно. Пока что. Говорят, это постепенно урегулируется.       Его охватило сильное любопытство:       — А чего тебе сейчас хочется?       Её ответ был совершенно невинным:       — С вами побыть. — Коротко посмотрела на него и направилась к подъезду, возле которого сначала поскользнулась на замёрзшей луже, а потом на заледеневших бетонных ступеньках.       По мере приближения к квартире внутри неё усиливалось беспокойство. Это было фоновое чувство тревоги, фоновое ощущение дискомфорта. Постоянное и неумолимое. Когда она поднялась на нужный этаж и повернулась к двери, её лицо переменилось. Мич даже растерялся, не успев проследить за этим изменением.       Девушка открыла дверь и холодно бросила ему в ноги:       — Заходи.       Пришлось повиноваться. Островский переступил порог и закрыл дверь, окинув взглядом тёмный коридор. Ева сняла куртку и присела, чтобы разуться. В этот момент из спальни выглянула Елизавета, но, застав Мечислава, демонстративно нахмурилась и ушла, дав понять, что всё ещё не питает к нему никаких положительных чувств.       Мич выдохнул и прижался спиной к мягкой обивке, а девушка тем временем встала, обронив с равнодушием:       — Я быстро.       — Давай.       Миновала коридор и завернула в комнату, дверь в которую была распахнута, хотя она помнила, что оставляла её закрытой. Внутри она обнаружила чужой порядок: на полу были расставлены новые стаканчики с цветами, расстелена газета, на которой сушилась валерьяна и мята, над ними горела специальная лампа, а у окна стояла сушилка с постиранным бельём. В комнате было тесно и неуютно. Из больницы Ева выходила с относительно лёгким сердцем, но, вновь оказавшись в этих стенах, почувствовала, как на неё наваливается вся та знакомая и накопленная годами тяжесть. Она впиталась в стены, в пол, в мебель, она крупицами пыли витала в воздухе.       Мигом стало шумно в голове.       Они ждали, когда Ева вернётся.       Сглотнув, девушка спешно отворила шкаф и внезапно обомлела, окинув взглядом свою одежду. Её опять настигло то неприятное ощущение неудовлетворённости собственным видом. Все эти вещи, старые, заношенные, когда-то выбранные и купленные матерью, вызывали у неё сильное уныние и совершенно не отвечали её потребностям.       А ещё Ева обратила внимание, что одежда была аккуратно сложена, хотя она оставляла её в беспорядке, что постель идеально заправлена, хотя вчера девушка сняла с неё плед.       Натянув коричневую водолазку, Ева чуть отклонилась назад, разглядывая изголовье кровати. Там, на деревянном потёртом уголке блестел приклеенный серебряный крестик.       Головой Романова понимала, что таким образом мать проявляет заботу, но её эмоции... она закипала от ярости, поэтому торопливо надела вельветовые штаны, схватила полупустой рюкзак и...       Обернулась у самого порога. Уставилась на рассаду.       И пнула, опрокинув пару стаканчиков с землёй.       Мич стоял на том же месте, прижав кулаки к двери на уровне поясницы, и оторвал взгляд от пола, когда девушка выбежала к нему.       — Какая ты милая. — Ему очень нравилась эта кофта.       Стесняясь своего вида, Ева отозвалась сухо:       — Я в этом ходила в пятом классе.       Но в ответ Мечислав всё равно улыбнулся, ещё раз окинув её вниманием.              Они с опозданием вошли в сырое здание колледжа, вот только прозвенел второй звонок. Ева пыталась не задерживать Мечислава, но она слишком устала, пока они добирались сюда через сугробы. Островский её не торопил и, отвечая Дане на сообщение, ждал возле раздевалки, после чего они направились к лестнице. У Мича пара была на четвёртом этаже, у Евы на втором, так что через один пролёт они остановились.       Девушка немного взмокла от бессилия и рукавом водолазки прикасалась ко лбу.       — До обеда? — вынесла предложение.       Ей не хотелось мешать ему во время учебного дня. Мечислав сам понимал, что не должен отвлекаться. Это, конечно, кощунство, он бы с огромным удовольствием отвлекался. Но она была права.       — Давай, — согласился и, избегая пауз, наградил её быстрым поцелуем в щёку, после которого сразу двинулся с места.       Романова, поморгав, вскинула взгляд с пола на его спину и отреагировала с запозданием — раскраснелась, разволновалась и заметалась внутри, а потом и снаружи, потому что вспомнила о ждавшем Юре. Тот сидел на подоконнике напротив кабинета и с улыбкой встретил её появление.       — Прости, — попросила Ева, на что он качнул головой, мол, вообще без проблем.       Они вместе заглянули в кабинет, извиняясь перед сонной преподавательницей, которой, кажется, не было до них никакого дела, и прошли между партами. Романова внезапно ощутила на себе град взглядов. Подобное было однозначной странностью, ведь никто и никогда не замечал её, она ведь местный призрак, а тут — смотрят, шепчутся.       И Полина смотрит.       Ева ненамеренно игнорировала её, когда последовала за Юрой в конец кабинета. Лебедева чуть шею не свернула, пока провожала её взглядом. Сначала смотрела с радостью, а после, наверное, видя полное безразличие подруги, почувствовала, как её наполняет обида и злость.       Она приходила в больницу практически каждый день, спрашивала о ней и пробовала добиться встречи, а Ева всё отказывалась, а ведь могла бы хотя бы постараться выслушать её. Дошло до того, что Полина передавала ей записки через Машу, но ни на одну не получила ответа.       Лебедева искренне верила, что Ева пытается её наказать и проучить.       Занятие прошло скучно и впустую, ничего нового им не рассказали по теме, большую часть времени они с Юрой играли в морской бой в тетради. Когда прозвенел звонок, Ева дёрнулась, да с такой силой, что снова стала объектом всеобщего внимания. Кто-то смотрел на неё как на сумасшедшую, кто-то с любопытством заядлой сплетницы, кто-то с сочувствием, а кто-то...       В другом уголке кабинета сидела группа парней, которые своим быдловатым видом настораживали всех присутствующих. Именно они открыто издевались и потешались, бросая в сторону Евы пошлые и довольно жестокие шутки.       У неё тряслись руки. Пальцы играли на клавишах, что, конечно, многие видели, из-за чего клеймо психички закреплялось за ней само по себе.       Она снова распалялась — вот так легко и просто.       К счастью, занятие подошло к концу, и студенты начали выплывать из холодного, влажного помещения. Ева очень замёрзла и, складывая вещи, обсуждала с Жуковым необходимость взять куртки, когда к их парте подошла Полина. Несмотря на обиду, она выбрала менее агрессивную позицию и накинула на себя робкий образ, улыбаясь мягче обычного. Одним словом — вошла в нужную роль.       — Привет, — произнесла осторожно, словно, опасаясь чего-то.       Ева повернулась к ней, ощутив, как оставленная после их ссоры иголка в груди начала покалывать заведённое сердце.       — Привет. — Всё в ней кричало о сильных переживаниях, к которым она пока не была готова.       Полина не обращала на Юру внимания — этот человек для неё умер.       — Мы можем поговорить? — попросила.       Романова опустила взгляд, прислушиваясь к себе. Она знала, что сейчас не стоило пытаться что-то выяснять, она была в плохом состоянии и могла наговорить всякого, обидеть Полину. А ещё... дело в том, что Лебедева пока её не заботила. Чувства, которые она в ней вызывала, имели негативную окраску и заставляли её испытывать муки страдания.       — Если честно... — Ева приняла верное для себя и для их дружбы решение. — Не лучший момент.       Как только эти слова прозвучали в опустевшем кабинете, маска спала с лица Полины — и она вышла из выверенного образа:       — Ты специально? — Накопленная обида вырвалась наружу. — Ты так отыгрываешься на мне?       Юра нахмурился, открыв рот, чтобы вступиться за подругу, но Ева, голос которой претерпел странные изменения, проронила:       — Полина, не лучший момент. — В ответ на очевидное обвинение, её дыхание выходило из-под контроля, а из глубин сознания поднимались все накопленные за столько лет невыраженные обиды.       У Полины слезились глаза.       — Я понимаю, что я ужасная подруга, но я пытаюсь наладить общение. Всё это время. А ты... — задохнулась. — Ты ведь просто издеваешься надо мной! — выкрикнула и прикусила язык, потому что Еву передёрнуло, она заметно сжалась, приподняв плечи, и застыла мраморной статуей. С прямым, стеклянным взглядом, направленным в лицо Лебедевой.       Юра... испугался, потому что Ева выглядела необычно, никогда прежде ему не приходилось наблюдать такое выражение. И эти глаза... Как будто её личность отошла на задний план, а вперёд выступило нечто животное.       В ней кипела ярость.       Частым морганием Романова старалась отогнать беса, а ещё она активно сминала ладони, раздражаясь от неподвластного стремления играть на долбанных клавишах.       — Не лучший момент. — Сглотнула, не спустив с Полины взгляда. — Лучше потом. — И, схватив рюкзак, злобно бросила ей в ноги предупреждение: — Не общайся с Лексой. — Обошла, быстрым шагом устремившись на выход.       Юра засуетился и помчался за ней.       Полина не обернулась. Смотрела в пол, позволив слезам размазать по щекам туш. Прикусила губу. Сжала кулаки, вгрызаясь ноготками в ладони. Она получила напутствие, но её психика, имеющая свои особенности, выстроила всё следующим образом: она намеренно будет общаться с Лексой, намеренно, чтобы отомстить Еве, проучить её, ведь если с ней что-то произойдёт, то это Ева будет виновата, это она будет сожалеть о своём поведении и добиваться встреч, пока Полина будет лежать в больнице.       Юра сумел догнать подругу в коридоре и хотел взять за руку, но девушка процедила:       — Не трогай, пожалуйста.       — Хорошо. — С простодушием отозвался Жуков и осмелился переключить её внимание: — А ты готова к истории?       Романова поддалась ему, изо всех сил отстраняясь от бурлящих чувств.       — Кстати, да. — Поделилась, замедлив шаг. — Мне даже понравилось готовиться. Айдан выбрал очень интересные темы.       Юра ей тепло улыбнулся.       — Мне тоже понравилось.              Наступила большая перемена. Еве уже хотелось спрятаться в кабинке туалета: она очень устала от шума, устала от очевидного внимания к своей персоне, устала от простого присутствия людей, но осталось совсем немного потерпеть...       Они заняли хороший столик возле окна.       — Я возьму нам. — Юра оставил рюкзак с курткой и направился к раздаче.       В столовой было тепло, поэтому Романова тоже сняла куртку и, сев на стул, обняла себя рукой, хмурым взглядом врезавшись в стол. Внутри неё кипела жизнь, и внешнее воздействие только ухудшало её состояние.       Она не могла игнорировать тот факт, что все на неё смотрели. Она физически ощущала на себе давление, но правда в том, что, возможно, ей просто казалось, будто внимание каждого присутствующего было приковано к ней, возможно, ей чудились голоса и шёпот. Она знала, что все обсуждают её, знала, что в умах окружающих вертелись мысли о ней. Её начали замечать, а это опасно. Захотелось обратиться в призрака, стать прозрачной, но параллельно с тем её переполняло желание сделать что-нибудь сумасшедшее, например, начать разбрасываться вещами, спеть какую-нибудь песенку, ударить ту тихоню за соседним столиком, поджечь занавески, выпрыгнуть в окно, что-нибудь! Срочно! Ей надо что-нибудь сотворить! И она будет смеяться! Ей будет весело! Она должна! Должна!       Возможно, прямо сейчас у неё развивался тихий психоз.       — О, дарова, ягодка.       Ягодка.       Её резкий взгляд метнулся в проходящих мимо парней, тех самых, с которыми вечно сталкивались Мечислав с Юрой. Криво ухмыляясь и бросая на неё однозначного характера взгляды, они прошли за свободный столик, насмехаясь над её застывшим лицом.       Ягодка.       У Евы грудь разошлась от нарушенного дыхания. Вспотели холодные ладони. Голова разболелась от переизбытка неконтролируемых мыслей.       Они её так называли. В тот вечер. Откуда...       Парни смеялись. Один из них достал телефон и с намёком покачал им перед лицом.       Романова заметила, что он в зелёной футболке, а после увидела, что у одной девушки была зелёная ручка. У её соседки был зелёный маникюр, а на другом столике стояла зелёная кружка. Сами столы имели вкрапления зелёного цвета, на потолке были зелёные разводы, женщина на раздаче была в зелёном фартуке, а у Юры на рюкзаке был зелёный кармашек.       Один из тех парней, в тот вечер, на нём была зелёная кофта. Это знак. Это многое значит. Это...       Её мозг разогнался, развил эту идею, возведя всё в абсолют. Она искала и находила символы, она знала, что всё это связано, что...       Между лопаток аккуратно легла ладонь. Ева вздрогнула, вскинула на Мечислава настолько ошарашенный взгляд, что он застыл, впав в очевидное недоумение. Между ними повисла немая пауза, во время которой парень начал осторожно растирать ей спину.       — Тебе плохо. — Он больше не спрашивал её. Он утверждал.       Придвинув к ней стул, хмурый Мич сел рядом и стал открыто изучать её лицо, продолжая гладить лопатки. Ева панически заглатывала воздух, впилась в него вниманием, чтобы укрепить связь с действительностью. Как всегда. Как она умела и делала обычно.       — Где Дана? — активно моргая, повертела головой.       — На профилактической беседе с куратором. Скоро будет. — Мечислав с серьёзным видом наблюдал за её поведением. — Хочешь пойти подышать?       Еве не удалось вытерпеть. Она старалась, но не удалось, потому что это происходит прямо сейчас. Прямо сейчас!       — Они где-то здесь, — прошептала, наклонившись к нему.       Мич дёрнул бровями от удивления.       — Кто?       Ева пыталась сдержаться, но не получилось. Она заговорила, прикрыв рот ладонью, чтобы никто не смог прочесть по губам и узнать, что она знает:       — Они оставили зелёные знаки, это сигнал.       У Островского как-то вмиг осунулось лицо. Всё упало внутри. Замерло дыхание, сердце. Оцепенев, он смотрел на неё, чуть разжав губы. А она смотрела в ответ, смотрела с такой мольбой и страхом, как будто понимала, что несёт абсолютный бред, но не могла его пересилить, он захватил её рассудок и заставил поверить в новую реальность.       Облокотившись свободной рукой на стол, Мич начал сминать пальцами низ лица, продолжая натирать худую спину и с задумчивым, суровым видом смотреть на девушку.       Ева тоже обмякла. Она сказала это вслух, отчасти ей стало легче, но теперь...       — Что такое? — Юра встал рядом с подносом. Он легко смекнул, что творилось что-то странное.       Мечислав всё же являлся обычным человеком, поэтому он проявил слабость и сердито выругался, вынув телефон из кармана:       — Кто, блядь, тебя выписал.       Ева перепугалась и вцепилась в его запястье.       — Не говори, я знаю, что это бред, я не сумасшедшая.       Юра с Мичем уставились на неё. А она в панике скакала взглядом с одного на второго.       Откуда-то рядом возникла Дана и, подобно Жукову, поразилась:       — Чё пырите на неё?       Островский взял себя в руки и заговорил спокойным тоном:       — Давай я позвоню Гордею. Ты поговоришь с ним.       — Я сказала — нет! — вскричала Ева, ударив по телефону.       В зале затих стук посуды. Все присутствующие повернулись на источник громкого звука. Спустя мгновение послышался шёпот, возобновились разговоры, но многие продолжали пялиться на странную девку, которая, бледнея, смотрела на Мечислава. Тот с явным шоком смотрел на неё. И не только он. Юра окончательно растерялся и... он просто не знал, что делать.       Дана же нарушила молчание коротким:       — Опа. — И покосилась на Мечислава.       А тот думал. Активно думал, как никогда раньше. Он видел, что она в самом настоящем ужасе от содеянного, но только ему удалось побороть паралич языка, она вскочила.       — Мне нужно в туалет, — ровно произнесла, вперив взгляд в пол.       Мич поймал её за локоть и попросил как можно мягче:       — Ева, сядь, пожалуйста.       — Я хочу в туалет! — Скинула его ладонь и быстрым шагом пересекла зал под градом любопытных взглядов.       Островский, конечно же, встал, чтобы пойти за ней, но его остановила Волкова:       — Я пойду. — Он хотел отмахнуться, но девушка настояла: — Дай ей посидеть одной. Я присмотрю. — Отпустила его и побежала к дверям, за которыми уже исчезла Романова.       Юра с Мечиславом проводили её взглядом и уставились друг на друга с похожими эмоциями. Жуков тяжко вздохнул, наблюдая на лице друга полную растерянность и бессилие:       — Наверное, об этом она предупреждала.       Аппетита, понятное дело, не стало. Игнорируя чужое внимание и смешки парней с соседнего столика, Мич с Юрой собрали вещи и покинули столовую. Узнав у Даны, где пряталась Ева, они намеренно медленно поднялись на нужный этаж, заняли один из подоконников и принялись ждать. Волкова вышла к ним из уборной спустя пару минут и, топчась напротив, заверила, что всё нормально, якобы Романовой просто нужно побыть в уединении.       Так они провели всю большую перемену. Ева объявилась лишь после второго звонка, бледная, мраморная и полупрозрачная. Глаза не отрывала от пола, головы не поднимала. Не сговариваясь, ребята встретили её так, словно ничего не произошло, и разошлись по кабинетам.       Во время пары Юра непринуждённо перешёптывался с ней, не получая никакого ответа, но ему было достаточно того, что Ева поворачивала в его сторону голову, тем самым давая понять, что она присутствует с ним и даёт такую реакцию, на которую способна в данный момент. А потом сделала и вовсе невообразимое — написала ему записку, предупредив, что выйдет в туалет и не вернётся на пару, попросила забрать её вещи и принести в зал. Юра смекнул, что к чему, и, конечно же, сообщил Мечиславу.       Ева действительно отпросилась в туалет и не вернулась.              Наступил откат — и больше её не волновало, кто и что о ней подумает. Сидя за фортепиано в актовом зале, она грубым нажатием принуждала музыку звучать. В каком-то смысле инструмент страдал от такого жестокого обращения, но Ева нуждалась в шуме, в резких, неаккуратных движениях, в выражении смердящей ярости. Чем дольше она пребывала в музыкальном хаосе, тем сильнее распалялись чувства, но именно это в итоге приводило её к расслаблению. Постепенно её эмоции гасли, а рассудок успокаивался. Наступала долгожданная тишина в мыслях. Вслед за тем руки стали мягче давить на клавиши, мелодия больше не разбивалась о скалы сознания, а нежно обволакивала его, убаюкивала. Ева прикрыла глаза и полностью отдалась занятию, но через пару минут ей пришлось разжать веки, потому что каким-то внутренним чутьём она ощутила чужое присутствие. Её ладони легли на колени, спокойный взгляд поднялся от фортепиано и приземлился на лицо Островского. Парень стоял у сцены, опираясь на край руками, и, по-видимому, всё это время как заворожённый наблюдал за Романовой, испытывая на себе влияние её могущественных чар.       Чуть отведя уголок губ, он прошептал:       — Красиво.       Ева, которая всё это время смотрела на него с некоторой опаской, улыбнулась с облегчением и даже как-то просияла.       — Тебя отпустили? — спросила, следя за его передвижениями — Мич запрыгнул на сцену и, сбросив рюкзак, подошёл к фортепиано.       — Типа того. — Он наблюдал за ней с тем же вниманием, что она — за ним, и, облокотившись на инструмент, невольно обронил вздох, заскакав взглядом по её лицу. В широко распахнутых карамельных глазах он заметил не только трепетное ожидание, но и лёгкий страх.       Поскольку девушка продолжала молчать, Мечислав задал волнующий его вопрос:       — О чём думаешь?       — Я немного злюсь. — Ева отвела глаза и мазнула пальцами по клавишам.       — Ну и норм. — Он пожал плечами.       Но напряжение Романовой никуда не испарилось.       — Нет. Будет хуже. — Снова посмотрела на него и снова с сильным беспокойством. — Но я очень стараюсь. Если я буду кричать, не обижайся, пожалуйста.       Островский пока плохо понимал, с чем имел дело, а в подобных случаях, собственно, как и в большинстве других, он придерживался мнения, что нужно не предаваться эмоциям, а обсуждать необходимые действия:       — Когда у тебя встреча с психиатром?       — В воскресенье.       — Вчера уже меньше принимала?       — Да. Сегодня будет ещё меньше. — Вновь опустила взгляд, сдавив бледно-розовые губы.       Ему было не по себе от её боязливости. Вроде как он не давал повода сомневаться в своей персоне.       — Слушай, без обид, — решил говорить честно, а это стоило больших усилий. — Меня, скажем так, удивило твоё поведение. В том плане, что... — Тихо забил пальцами по крышке инструмента, пока вниманием окидывал зал, раздумывая над тем, как бы так выразиться — прямо, но мягко. — О чём ты говорила? Если честно, ты выглядела так, словно потеряла связь с реальностью. Я без наезда. Помнишь, однажды ты пришла в зал поздно вечером. Тогда ты тоже странно себя вела, я подумал, ты в изменённом состоянии.       Ева сгорбилась, ниже опустив голову, и надавила на клавишу, чтобы музыкой заглушить зазвучавший в мыслях голос. Мечислав не преследовал цели добиться от неё правды, просто хотел обратить внимание на то, что он многое замечает, и, возможно, данный факт станет для неё поводом чуть больше рассказать о своём состоянии.       А пока парень переключился и шагнул от инструмента:       — Хочешь чай? По-моему, Тёма пополнил запасы для мелких. Принесу что-нибудь. Ты не обедала.       Ева ухватилась за смену разговора как за спасательный круг и подскочила с места, поспешив за ним к рубке.       — Ты обедал?       Он открыл дверь.       — Нет, я бы тоже перекусил. — Вошёл внутрь, включив свет.       У дальней стены стояла упаковка с бутылками обычной воды. Мич взял одну и залил в электрический чайник. Ева в это время скинула обувь и встала ногами на диван, чтобы достать до верхних полок, куда не могли добраться маленькие хулиганы. Здесь и правда было много печенья, конфет и сухофруктов.       — Что ты хочешь? — спросила, заметив упаковки с чаем. — Какой чай ты любишь? — Моргнула, чувствуя, как, встав рядом, Мечислав неощутимо приложил ладонь к спине (он не приставал, просто по привычке контролировал её).       — Зелёный. — Парень запрокидывал голову, рассматривая полки. — Там есть орехи?       Робея, девушка кивнула, достала чайный пакетик и орехи.       — А ты что будешь? — как бы между делом, Мич напомнил ей о себе.       — Я… — Ева приставала на носках, взяв зелёный чай и упаковку с сухофруктами. Повернулась к Островскому с этим всем добром в руках и вдруг улыбнулась.       Мечислав непроизвольно спросил:       — Чего улыбаешься? — Просто она так неожиданно выразила довольство, что он растерялся.       А Романовой просто было спокойно на душе. Ей нравилась интимность происходящего, нравился их уединённый перекус. Было в этом что-то невинное и детское.       Она мотнула головой и, спрыгнув с дивана, весело направилась к столу. Островский наблюдал за ней немного удивлённо, но всё равно расслабился, временно отбросив переживания. Вообще он находился в процессе выработки методики поведения. Ему требовалось хорошенько обдумать происходящее и обсудить это с терапевтом.       Тревога науськивала написать Гордею и потребовать объяснить, что происходит с Евой, но это был вопрос границ, которые он не хотел нарушать. Романова не делилась подробностями, значит, были причины, по которым она не могла подпустить его к этой части своей жизни (пока что?). Это был самый настоящий триггер для его мании контроля, но он должен был доверить ей её собственную жизнь и дать пространство.              Остаток дня прошёл без происшествий, только на последней паре по физкультуре пришлось потерпеть приставания Анатолия Александровича, который всячески пытался пробраться внутрь Евы. Та выдержала оборону, но чуть позже Юра всё равно вежливо напомнил преподавателю, что кое-кому пожалуется, если тот продолжит навязывать своё внимание. Правда, Анатолий был так устроен, что ему наоборот ещё больше захотелось нагадить, поэтому он не принял у Романовой два доклада и попросил переделать их к завтрашнему дню.       После пар Мич отправился в актовый зал к Тёме, а Дана и Ева — домой к Жукову, где их уже ждала Феврония. Само собой, Артём предложил племяннику пойти с остальными, но тому требовалось переключиться и взять паузу, чтобы подумать. К тому же Островский понадеялся, что Анна окружит Романову заботой и она временно позабудет о тревогах. Так оно и произошло, но, увы, рано или поздно всё равно пришлось вернуться в своё гнездо.       Альберт с Юрой подбросили Февронию и Дану до остановки, а Еву отвезли прямо к дому, за что она не без чувства вины благодарила их всю дорогу, пока Жуков-старший не увлёк её беседой. Правда, тема им была выбрана необычная — он шутливой манере рассказывал о том, как Юра с Тимофеем коротают вечера. В это время Пугало то краснел, то бледнел, хотя ничего такого его отец не сообщал. Ева обрадовалась, узнав, что у этих двоих появилось общее увлечение.       Дома на неё вновь навалились непростые чувства. Она мигом ощутила сильную усталость и взвинченность, поэтому, стоило матери застать её на пороге и начать очередную воспитательную беседу, девушка заторопилась уйти в ванную, потому что там она могла хотя бы закрыться ненадолго. Мама последовала за ней, повторяя и повторяя одно и то же. Все свои переживания, включая её недоверия к Мечиславу. Именно насчёт него она настойчиво капала Еве на мозги. Когда та заперлась в ванной, женщина ещё какое-то время продолжала говорить, а потом сообщила, что разогреет ей ужин, и ушла. Романова не покидала своё убежище ещё минут десять, а потом перебежала в комнату. Тут её не настиг желаемый покой. Она не заметила, как начала бродить из угла в угол, массируя ладони. Ей стало неуютно от гробовой тишины, поэтому она открыла форточку, но практически сразу испытала страх от внешних звуков, поэтому снова захлопнула её и опустилась на кровать.       Минуту, две, сидела неподвижно, смотрела в окно, затем опустила взгляд на рюкзак и нерешительно вскрыла молнию, достав небольшую записную книжку в чёрной обложке. Мигом её охватило беспокойство. Само наличие дневника вызывало панику, заставляя её вспомнить и пережить вновь не самые приятные воспоминания, когда каждый в её семье, наверное, кроме отца, читал её записи, а потом смеялся или обвинял её во всех описанных грехах. Ева никогда не забудет то чувство вины, которое мать заставила её ощутить, прочитав о себе нелестные комментарии.       До сих пор ведение дневника вызывали трудности. Клавдия отдала ей простую тетрадь с серой бумагой и чёрной, слишком толстой клеткой. Еву раздражал один лишь вид этих страниц, чего уж говорить о необходимости переносить на них свои эмоции? Каждый раз, когда она пыталась это сделать, её охватывала злоба, она рвала страницы и торопилась от них избавиться. За этим занятием Ева чувствовала себя очень небезопасно и уязвимо. Дневник она вынужденно носила с собой, всегда, куда бы она ни собиралась.       Девушка проверила время на телефоне и, выдохнув, перебралась за стол. Ей нужно было успеть переписать доклад, так что, не переодевшись, она села за работу, но что-то та шла тяжело. Романова была неусидчива и всё время отвлекалась. Мама принесла ей чай, полила растения, в парочку добавила земли, только затем вышла, но оставила дверь открытой. Ева молча встала, закрыла её и вернулась за стол, но вместо того, чтобы смотреть в старенький ноутбук, она долго наблюдала за раскачивающимися ветками деревьев. Нет, у неё не получалось сосредоточиться, её слишком отвлекали переживания. Вспомнив советы Клавдии, девушка попыталась проанализировать свои ощущения и пришла к очевидному выводу, который натолкнул её взять телефон и написать сообщение:       «Что ты делаешь?»       Ответ не заставил себя ждать.       «Пытаюсь закончить курсовую. Ща сдохну».       Не раздумывая, Романова предложила:       «Может вместе позанимаемся?»       Она немного нервничала, потому что Мечислав долго помалкивал, а когда вместо сообщения на телефон поступил звонок в мессенджере, дёрнулась, чуть не выронив аппарат.       Прижала телефон к уху.       — Мне надо было обновить приложение, — сразу объяснился Островский уставшим голосом.       — А.       — Чё делаешь? — спросил, немного растягивая слова, потому что потянулся руками к потолку — затекло всё, сидел за курсовой уже битый час.       — Переписываю доклад. — Улыбнулась от неловкости. — Я же говорила, что по физ-ре будет тройка.       — Не будет, — глухо отозвался парень и сменил тему. — Как посидели?       — Меня закормили.       — Кайф. — Кажется, он встал и плюхнулся в кровать. — Ты не хочешь в четверг пойти в актовый? Мелкие спрашивают, замучили уже.       Ева подтянула одно колено в груди и уткнулась в него подбородком.       — Приду.       — Отлично. А ты...       — Мечислав, давай заниматься, — строго призвала девушка, понимая, что ещё немного — и поддастся его беззаботному поведению.       — Блин. Думал, заболтаю. — Он выдал свои намерения, заставив её растянуть губы.       — Нет.       Ему пришлось смириться с неизбежным.       — Ну ла-а-а-дно. — И с кряхтением встал с кровати, чтобы вернуться за стол.       Работа действительно пошла проще. Они не разговаривали, просто висели на трубке. С его стороны доносился стук клавиш, частые вздохи, а порой даже мат. Ева вела себя тихо. От осознания, что кто-то занимался вместе с ней, ей было куда легче сконцентрироваться. Она не заметила, как пролетело время, благо за ним следил Островский и в какой-то момент опомнился, придя в удивление:       — Уже так поздно.       — Закончишь? — Ева зевала, натирая глаза.       — Ты бы тоже закончила, — со смешком намекнул парень.       — Хорошо. — Её не требовалось уговаривать.       Сохранив сырой вариант доклада, она закрыла ноутбук и отклонилась на спинку стула, устремив взгляд в потолок, а уже через минуту ойкнула, подобрав телефон:       — Прости, задумалась.       На той стороне прыснули, затем зевнули, но пока не предлагали отключаться.       Сутулясь, Романова молча смотрела в чёрный экран. Отчего-то ей вдруг стало волнительно, её пальцы заиграли на клавишах, а под сердцем неприятно засосало.       — Мечислав?       — М? — Он будто вырвался из дрёмы.       Девушка еле вынуждала себя говорить:       — М-можно я расскажу тебе одну историю?       — Сказка на ночь?       — Нелепица.       — Погодь. — Зевая, парень вновь перебрался на кровать. — Давай.       Возможно, сейчас был не подходящий момент, но если Ева не сумеет переступить через себя, то всю ночь проведёт в тревоге. Снижение дозы привело к тому, что деструктивный голос вновь обрёл силу. Отдать ему власть — всё равно, что утратить осознанность и навредить себе.       — Ты слушаешь? — зачем-то уточнила, наверное, пыталась оттянуть время.       — Весь во внимании, — со смешком отреагировал Островский.       Ева сама заползла на кровать и села у стены, тем самым заполучив ещё немного времени, а после, когда молчание уже выглядела странным, приступила ровным, монотонным голосом:       — Однажды я ждала автобус. На остановке было много людей. Рядом со мной стояла девушка в оранжевой куртке. Когда автобус приехал, так получилось, что мы сели вместе. Через какое-то время она повернулась ко мне и попросила открыть расписание работы какого-то магазина. Эта девушка была красивая, хорошо выглядела, но я испугалась. Понимая, что страх нелепый, я дала ей телефон. Она быстренько посмотрела расписание, вернула мне телефон и поблагодарила. Я улыбнулась в ответ и поняла, что она украла мою информацию. Я не могла успокоиться. Открывала все вкладки, просматривала сайт, я знала, что каким-то образом она украла все мои данные. Я попыталась успокоиться, убрала телефон, но сразу же его достала обратно и стала искать маячок, который она прикрепила. Я не могла его найти, но знала, что он есть, знала, что она как-то получила обо мне всю информацию. Когда она встала, чтобы выйти, в салон зашла другая девушка в оранжевой куртке. Я поняла, что она пришла ей на смену. Они контролируют меня. Против меня начался какой-то процесс. Они сторожат меня и у них теперь вся информация. Меня на остановке будут поджидать люди, они поймают меня и продадут в сексуальное рабство или на органы. Я всё пыталась понять, как она украла информацию. Когда я вышла из автобуса, то каждый человек казался мне причастным к заговору. Вечером я всё смотрела на телефон и пыталась понять, как она заполучила информацию, хотя уже лучше осознавала, что это всё бред. Но на следующий день, каждый раз, когда я натыкалась на телефон, я задавалась вопросом — как же ей удалось украсть информацию?       Ева так резко замолчала, что оглохла от тишины и замерла, выдохнув весь кислород из лёгких. Молчание на той стороне её смутило не меньше. В голове начался процесс — мысли атаковали стремительно и беспощадно, она была готова щипать себя или кусать, лишь бы как-то овладеть собой, но спокойный, собранный голос Островского остановил её от направленной на себя агрессии:       — Это не похоже на обычную тревогу.       Пальцы вновь заиграли. Язык не слушался, она ничего не могла ответить. Мысли пошли по кругу — и её сознание спуталось.       — Ты рассказывала Гордею? — Мечислава напрягло молчание.       Ева натирала ладонью шею.       — Да.       — Они знают, что с этим делать?       Ей нравилось, как звучал его голос. Без недоумения, осуждения. Он был совершенно стабилен. В отличии от неё.       — Вроде…       Она тяжело переносила молчание. Благо, Островскому было, о чём её спросить:       — Часто такое?       — Нет. — Это была ложь. Ей хотелось быть нормальной в его глазах. — Только когда со мной контактируют незнакомцы. Я стараюсь с ними не общаться. Обычно именно это выступает спусковым механизмом — и начинается процесс в голове.       Мич о чём-то продолжительно раздумывал и, наконец, задал логичный вопрос:       — Тебе не казалось это странным?       — Я не замечала этого, — призналась честно. — Это уже давно со мной. Это нормально. Я думала, все это переживают.       — Эм. Нет, — произнёс уверенно. — Это всегда с таким развёрнутым сюжетом?       — Нет, чаще это просто мысли. Но я их переживаю так, как будто это всё на самом деле. Мой рассудок понимает, что всё это бред, но эмоциями я уже в этой новой системе. Меня попросили вести дневник. Оказалось, что это происходит каждый день. А я просто не замечала, потому что привыкла.       Неожиданно Островский попросил о том, к чему она не совсем была готова:       — Ты можешь зачитать мне пару случаев?       Романова сдавила губы, с неприязнью покосившись на тетрадь. Её чувство распалились, она даже обозлилась на Мечислава, но вовремя заметила это и расстроилась.       А потом небрежным движением открыла дневник.              29.11.       Мужчины как будто пьяные. Днем. Светло. Много людей. Они друг другу что-то сказали. Выбрали меня. И пойдут за мной.       30.11.       гуляю. Машина заехала. подумала откроется дверь и меня заберут. но быстрая мысль.       01.12.       завтрак. яйцо грязное. мыла долго. но думаю, что отравлюсь.       02.12.       Лампочка взорвется, пожар. А потом кто-то поджидает меня на лестнице. за мной пришли.       03.12.       Пахло горелым. Подумала сгорим.       04.12.       Они ко мне плохо относятся. Они обо мне сплетничают. И вообще все ко мне плохо относятся на самом деле.       05.12.       Пришли. Маша сказала отец пьяный. чувствую опасность. думаю, что он изнасилует меня и убьёт.       06.12.       Если не сделать будет поздно, до меня вот-вот уже дойдёт, надо скорее, остались считанные секунды. Надо убить себя раньше их прихода.       07.12.       Ночь. Там ругаются. Кажется, щас убьют. Изнасилуют.       08.12.       Молодые ребята. Выбрали меня и что-то сделают.       09.12.       Рядом встал мужчина. Подумала, достанет оружие и расстреляет.       Терапевтка что-то не договаривает, скрывает от меня ужасную правду. Против меня что-то замышляют.       10.12.       Страх, что сдадут в психушку. Надо убить себя раньше.       11.12.       Отказалась говорить с ним. Паника, что теперь от обиды сдадут в психушку.       Он собирал обо мне данные, чтобы передать их властям.       В течение дня паника усиливается. На меня донесут из-за обиды или потому что он собирал данные. Меня посадят в психушку.       На панике, очень тревожно, не могу найти себе места, кажется, появилась новая болячка, я её ищу и щупаю.       Кто-то написал, сразу думаю, что это поступают угрозы.       после приёма таблеток не стало легче, наоборот.       Юля кашляет. Умирает.       Надо убить себя раньше, чем за мной придут.       12.12.       Юля умирает.       Мимо прошёл мужик. Почувствовала опасность.       Устала записывать это.       15.12.       мужчина рядом. Подумала, он псих и меня выбрал и убьёт, изнасилует.       Дети стоят у подъезда. Я подумала, они выбрали меня и сделают что-то плохое.              На неё навалилось такое бессилие, что захотелось рухнуть на подушку и прикрыть веки. От слабости закружилась голова, зрение смазалось и дышать стало некомфортно, как будто ей что-то мешало вдохнуть полной грудью.       А он молчал. Это уничтожало её самообладание.       — А что ты подумала, когда мы познакомились? — спросил будничным тоном.       Ева напряглась, принявшись чесаться — нутро зудело, противилось…       — Мне тяжело ответить, — говорила с придыханием. — Ты вызывал у меня полярные чувства. Опасалась, потому что думала, что ты хочешь мне зла, потом ты показался мне нормальным, потом снова напрягал, потом опять вызывал доверие. И снова пугал. Наверное, отношение более-менее устаканилось, когда я увидела, как ты общаешься с Февронией. Мне это понравилось.       Мечислав отметил, как звучал её голос. Казалось, у неё развивается паника.       — А доверие? — старался избегать пауз.       Романова созналась только потому, что это влияло на их общение:       — До сих пор иногда бывают трудности, но это из-за паранойи, у меня очень много мыслей. — И тут же затараторила, не в силах вынести эмоциональный зуд: — Я знаю, что это бред, что я такая... ну...       — Это не ты. — Спокойно перебил её. — У тебя болеет голова. И ей нужно помогать.       — Это глупо, — вдруг вырвалось с раздражением.       — Что именно? — Мич продолжал говорить серьёзным тоном.        А у Романовой переменился голос. Она как будто насмехалась над ситуацией:       — Меня пытаются убедить, что это ненормально. Но я не могу поверить, потому что это всегда было со мной.       Мечислав решил не подыгрывать ей. Опыт с матерью научил его не давать больному развивать больные мысли, а Ева, честно сказать, вела себя нестабильно.       — Твои родители в курсе? — поинтересовался.       — В детстве они говорили, что я придумываю и привлекаю внимание, — её голос не изменился — она всё ещё над кем-то потешалась.       — Это не смешно. Относись, пожалуйста, серьёзно к этой херне, — без давления, но твёрдо попросил Островский.       — Это нечестно.       — Что именно?       Наружу прорвалось кое-что, о чём Романова пока не беседовала с Клавдией, но эта тема бессознательно влияла на её поведение:       — Почему другим не нужно пить таблетки. Почему другие просто живут. Клавдия говорит, это костыли для психики, но звучит это ужасно. Я же не инвалид.       — Ева, ты больна.       У неё воздух встрял в горле, взгляд порвал пространство перед собой, а всё тело замерло от спазма в груди. Она в ужасе осознала свою ошибку.       Больше всего на свете Романова желала быть нормальной, чтобы нравиться ему. А теперь у неё опускались руки. Зря. Зря она рассказала.       Её затрясло.       — Может, тебе лучше вернуться в больницу? — как можно мягче предложил Островский. — Там тебе быстрее подберут подходящее лечение.       Всё. Он всё понял. Он хочет от меня избавиться. Он жалеет о дружбе со мной.       — Просто подумай об этом. Может, так для тебя будет лучше.       Он хочет мне зла. Он хочет, чтобы меня закрыли, тогда ему не придётся со мной общаться. Он с ними за одно. С самого начала. Я знала, что он так поступит. Я не хотела видеть это, а знаки были. Он ненавидит меня. Полина не врала? У них заговор. Они с Борей врали. Они подставили Полину, чтобы я осталась одна. И Юра тоже знает, Юра тоже устал от меня, хочет, чтобы меня закрыли. Они все…       — Тя покусать?       — Что? — Девушка моргнула, выйдя из оцепенения, но не выбравшись из ловушки своего больного рассудка.       Оказывается, Мич всё это время пытался до неё дозваться, поэтому задал ей странный вопрос — сработало.       Ева осознала себя, правда, в голове продолжал разворачиваться процесс. Раньше она бы полностью отдалась ему и утаила от Мечислава. Всем известно, чем бы это закончилось, так что… ей пришлось произвести над собой насилие и признаться:       — Опять начинается. Мысли.       — Это точно мысли или что-то иное?       — Наверное, мысли. — Её эмоциональная боль обратилась физической.       Затошнило.       — И что думаешь?       Ева выпалила с бешенным сердцем:       — Ты меня ненавидишь и хочешь от меня избавиться.       У неё мурашки рассыпались по коже.       — Ну да, — Островский произнёс с наигранной суровостью, — так сильно хочу от тебя избавиться, что готов в хате прописать.       У Евы вырвалась нервная улыбка.       — П-перестань!       — Тебе тяжело? — уже серьёзно спросил парень, заставив её вновь испытать волнение.       Почему-то было тяжело признаться в том, что такая особенность мешала ей полноценно жить, хотя это было очевидно.       — Да.       — Тогда с этим нужно что-то делать. — Таким образом, ненавязчиво, Мич пытался склонять её к терапии, на всякий случай, а то вдруг она задумала всё бросить. — Я зайду за тобой утром.       Романова была рада перевести тему.       — Тебе не обязательно делать такой крюк.       На это Мечислав ответил коротко и твёрдо:       — Обязательно.       Спорить с ним было бы глупо, поэтому Ева примирилась с его настойчивостью:       — Ладно. Тогда заходи.       — Ровно в восемь.       — Ровно в восемь.       Наступило молчание, которое Ева переносила с неоднозначными чувствами. Ей стало гораздо легче после признания. Озвучить эти мысли, обсудить с другим человеком — это помогало нащупать адекватность, заметить болезненность своего восприятия, но одновременно с тем…       Ей очень хотелось быть нормальной в его глазах.       — Смари, — вдруг очнулся Островский. — Если тебе будет казаться, что я намерен тебя убить или чего ещё занятное, скушать там, например, ты хоть говори — поржём вместе.       Ева не смогла удержаться от улыбки, пускай печальной, и уткнулась носом в колени.       — Но, — продолжил он деловито, — если те вдруг почудится, что я хочу тебя, то, кхм, это, как бы тебе сказать…       — Спокойно ночи! — Краснея, Ева отодрала телефон от уха, расслышав его смех, отключилась и упала лицом в подушку, а сверху накрылась одеялом, чтобы на время спрятаться от всего мира, спрятаться наедине с этим волнительным, тёплым чувством.       Удержать его, как слабый огонёк свечи.