Глава 82
9 мая 2026 г., 12:27
Сложное чувство
«Всё не так». — Ева не удержалась от вздоха и снова пробежалась вниманием по своему отражению в зеркале: белая водолазка с воротом и застиранными, немного посеревшими от времени рукавами, плотные телесные колготки и тёмно-коричневый сарафан из вискозы и шерсти. Всё это она носила с седьмого класса. Её негодование по поводу внешнего вида продолжало развиваться и усиливаться. Она перекопала весь шкаф, но не нашла ничего, что отвечало бы её внутреннему самоощущению, её нынешнему запросу и, стоило признаться, желанию устраивать провокации. Пресная, никакая, грёбанная невидимка. Не то, чтобы ей хотелось блистать яркими цветами и вульгарностью, но всё то, чем она обладала на данный момент, вызывало у неё сильное раздражение. Это была уже не она. Взгляд упал на телефон в руках, затем вернулся к зеркалу. Ева повертелась, в который раз осматривая себя с ног до головы, распустила пучок, потом снова собрала волосы, потому что они её злили своим непослушанием. С губ вновь слетел вздох. — Блин, — обронила с рассеянным видом и, отойдя к столу, взяла с тарелки бутерброд. Как раз в этот момент в комнату заглянула мать и напомнила с лёгким недовольством: — Я сделала омлет. Чего ты ешь сухомятку? — Я не хочу омлет, — не оборачиваясь, ответила Ева. Её взгляд исследовал чёрное небо по ту сторону окна. — Да, лучше будешь есть колбасу и сыр. — Женщина вышла, но через минуту вернулась с тарелкой и ложкой, которые поставила на стол, после чего удалилась, оставив дверь распахнутой. Романова посмотрела на завтрак без неприязни. Она была бы не против поесть омлет, но тут в силу вступал очередной протест. Даже в таком вопросе ей хотелось отстраниться от матери, выйти из-под её опеки. Её забота была такой навязчивой и удушающей, что Ева видела в каждом проявлении материнской любви попытку пробраться внутрь, а мысли о подобной близости были для Романовой невыносимыми. — Холодно не будет? — вдруг прозвучал голос Елизаветы. Та снова возникла на пороге. Ева, качнув головой, посмотрела в зеркало, случайно заметив, каким критическим взглядом женщина изучала её внешний вид. Она была хорошо знакома с этим выражением лица. — Коротковато... — наконец, озвучила своё мнение мать. Романова моргнула, с удивлением ещё раз оценив свой внешний вид. Подол сарафана был выше колен, но Дана бы точно не назвала это «мини». Если со стороны казалось, будто оно коротко именно для Евы, то Ева очень даже рада. Звякнул телефон. Романова подобрала его, мазнув вниманием по уведомлению, и, еле сдерживая улыбку, взяла лёгкий рюкзак, метнулась в коридор, чуть не сбив женщину в проходе. Елизавета с тихим волнением наблюдала за тем, как дочь обувалась, надевала пальто, а потом, не прощаясь, выскочила за дверь. В понимании матери всё происходящее в будущем возымеет неприятные последствия, но как убедить Еву, этого невинного, совершенно не знающего жизнь ребёнка, что она свернула совершенно не на ту дорогу? Избавившись от назойливого внимания, Ева позволила себе слабую улыбку, пока спешно спускалась, тратя накопленный за ночь ресурс. К первому этажу девушка уже немного подустала, оттого пострадала её осмотрительность — она не заметила Сергея Сергеевича, который как раз пропускал в квартиру старого Пинки. Он-то такое упустить не мог: его взгляд, до того серый и печальный, моментально просиял, в лице мелькнуло нездоровое возбуждение. Честности ради, всё это время, пока Романова не присутствовала в поле его зрения, он жил обычной жизнью, да, страдая от внутреннего перенапряжения, но как будто бы Ева являлась главным триггером для его больной психики. Она появилась и с новой силой запустила механизмы в его голове. На пару секунд Сергей прекратил отдавать себе отчёт и рассеянно выступил у неё на пути. Девушка запнулась, приподняв к груди руку, в которой сжимала шарф, и посмотрела на него беспристрастно. Никакого напряжения, никакого робкого смятения. Мужчина вовремя опомнился, а то ещё мгновение такой забывчивости — и он бы утащил её к себе в квартиру. — Здравствуй, Ева, — произнёс её имя — и возвысился прямо к небесам. Романова же не проявила никакого радушия. Смотрела на него как на придурка, что ей не было свойственно, и, расслышав писк домофона, прошмыгнула между Сергеем и перилами. Как только он пропал из поля зрения, она мигом о нём позабыла, а вот для Сергея эта встреча стала судьбоносной. Ева пролетела мимо пожилой соседки, которая при виде неё отошла к стене и перекрестилась (проклятая, как ни как). Девушка ничего вокруг не замечала. Она ладонями надавила на железную дверь и ступила на крыльцо, в растерянности осматривая тёмный двор. Испустив пар, подошла ближе к первой бетонной ступеньке и вытянула шею, выискивая глазами Островского. — Бу, — шепнули рядом с ухом. Ева испугалась и на автомате замахнулась рукой. Мечислав её перехватил у самого лица и признал ошибку: — Извини. — В его планы не входило пугать её. Он ждал сбоку от двери, поэтому она его не заметила. — Не гневайтесь, Ева Дмитриевна. Ева Дмитриевна не гневалась, наоборот, улыбнулась. — Привет. — Мич опустил её руку, массируя большим пальцем подушечку ладони. — Здравствуй. — Романова понимала, что её радость чересчур открытая, и потому неловко почесала щёку, задев её шарфом, о котором тут же вспомнила. — Ой. — Принялась наматывать поверх ворота пальто. Парень наблюдал за её неудачными попытками и приподнял капюшон — тогда ей удалось довести дело до конца. Отчего-то запыхавшись, Ева выдохнула облако пара, невольно мазнув взглядом по тонущему во мраке двору (этим утром здесь слишком рано выключили фонари). Мич последовал за её вниманием, испытав мало напряжения, но внезапно что-то неприятно кольнуло в затылок — парень резко обернулся на окна дома, короткое мгновение ощущая необъяснимую тревогу. — Пойдём. — Взял её за локоть, помогая спуститься на покрытую льдом площадку, а сам ещё один раз оглянулся на пятиэтажку, пытаясь отыскать причину своего нездорового волнения, но ничего не обнаружил и, отбросив эти мысли, повернулся к Еве, которая всё это время внимательно наблюдала за ним. Ему пришлось улыбнуться. — Мне можно держать тебя за руку? Или ты предпочтёшь разбить себе голову? Романова сощурилась: — Такой вот у тебя сегодня флирт? — Увы. — Он протянул руку, сжав и разжав пальцы. Ева послушно вложила в неё ладонь, но, совершив первый шаг, поскользнулась и уже обеими руками вцепилась в плечо Островского, обронив нервно: — Полагаюсь на вас, Мечислав Владимирович. Мич усмехнулся и повёл её к палисаднику, потому что идти по промёрзлой земле было куда безопаснее. А тем временем Сергей отступил от окна вглубь тёмной кухни. В колледже возле раздевалки их ждали Юра с Даной. Первый — весёлый и бодрый. Вторая — нервная и раздражительная. Сегодня был непростой для неё день, впрочем, как и для Мича, — семинар по философии, которую вела пятидесятилетняя женщина с прозвищем Шамаханская царица, у последней она позаимствовала стиль макияжа, а в остальном эта была полная, очень гневливая и неудовлетворённая дама. Любимчиков у неё не было, отыгрывалась она на всех без разбору. А к Дане она питала особую неприязнь. В ответ на приветствие Евы Волкова что-то буркнула, после чего вцепилась в Островского — она всегда так поступала, пытаясь с его помощью обрести хоть долю уверенности. Юра с Евой не стали их отвлекать и распрощались до обеда. Их день сегодня не отличался напряжением. Практически на всех парах им предстояло просто сидеть и искать себе занятия, потому что доклады сданы, оценки проставлены, а преподаватели очень не заинтересованы в том, чтобы дать студентам чуть больше знаний. Первую пару Ева с Юрой играли в крестики-нолики. Вторую — Жуков учил Романову собирать оригами. Короче говоря, они развлекались как могли, пытаясь коротать время и игнорировать внимание, которое изредка обращалось к Еве. Юра переживал, что подругу оно расстраивает, но она как будто бы его не замечала, к тому же, если ей и приходилось реагировать на внешние раздражители, то его источником являлась Полина. Лебедева самым естественным для себя образом собирала вокруг множество людей. Все вместе они громко общались, много смеялись и в целом, кажется, весело проводили свободные часы, по крайней мере, Ева могла быть уверена, что подруга не хандрит об их временной разлуке. И пока она придерживалась такого мнения, Полина то и дело поглядывала в её сторону в надежде, что своим поведением демонстрирует полное равнодушие к Романовой и что это равнодушие её задевает. Перед обедом Еве требовалось забежать к спортивный зал, чтобы перекинуть преподавателю доклад на проверку. Она предложила Юре отправиться в столовую, но он наотрез отказался, так что они оба направились на встречу к Анатолию Александровичу. Жуков остался ждать возле двери, а Романова вошла внутрь небольшого кабинета, где возле дальней стены за рабочим столом сидел преподаватель с каре, кружкой переслащённого кофе и шоколадным батончиком. Он искренне обрадовался Еве и поприветствовал кивком. — Принесла? — Развернулся к ней в старом кресле. Романова подошла к нему молча и протянула заготовленную флешку, но Анатолий вдруг поймал девушку за ладонь и проникновенно заглянул в глаза, проявив максимум сожаления: — Как ты? — прошептал. — Я слышал о том, что произошло. Если тебе нужно поговорить, знай, я всегда… Удивительно, как в моменте мужчина умело игнорировал перемены, затронувшие лицо Романовой, хотя, быть может, он действительно был настолько погружён в иллюзию, будто все только рады его участию, что не замечал, как девушка оскалилась, как раскраснелось её лицо и блеснули зверским пламенем стеклянные глаза. — Мерзость! — Она выдернула руку и, не помня себя, хлестнула ладонью по щеке Анатолия. Он вздрогнул не от боли, а от неожиданности и по той же причине застыл, выпучив мелкие глазёнки на Еву, которая мигом помчалась на выход, чувствуя, как закипает в венах жгучая лава, как возгорается тело и разум. Кожа хранила ощущение чужого прикосновения, влажного и холодного. Борясь с тошнотой и сражаясь за рассудок, девушка выскочила в зал, столкнувшись с Юрой. Тот оторопел, в первый момент поспешив за ней. — Ты чего? Ев? — И резко остановился, бросив разгневанный взгляд на дверь каморки. — Да я ему щас... — Иди за мной! — приказала Романова, выстрелив в него горящим взором. Её крик эхом разнёсся по залу и вонзился в грудь Жукова. Парень сглотнул, поджал плечи и послушно поплёлся за ней, но мыслями он воротился к Анатолию Александровичу, пообещав себе, что обязательно растопчет его нервную систему. Романовой пришлось на какое-то время отлучиться в уборную, где она вымывала обе руки, но так и не удалось полностью избавиться от ощущений на коже. Несмотря на явное опоздание, когда они пришли в столовую, то не обнаружили Дану с Мичем, что сорвало с губ Юры вздох безысходности: — Блин, опять нам отвоёвывать стол. — Он уже немного остыл и вёл себя непринуждённо, а вот Еве было крайне неловко и стыдно перед ним за своё поведение, поэтому, в качестве извинения, она держалась за его рукав, пока они бродили по столовой. Юра любил и ценил любой вид физического контакта с ней, поэтому вышагивал весело и озирался энергично, пока его взгляд не упал на стол возле окна — прекрасный лот и почему-то никем не занятый. Жуков подбежал к нему, успев бросить рюкзак на стул до того, как это сделал какой-то парень, который, видимо, тоже заприметил привлекательное местечко, но, увы, ему пришлось с неприязнью скривить губы и продолжить поиски. — Ты будешь суп? — Юра заглядывал в чужие тарелки. — Вроде куриный... Кивнув, Романова сняла пальто и повесила на спинку стула, намереваясь отправиться с другом к раздаче, но тот встал перед ней и ткнул пальцем в лоб. — Сиди, — скомандовал с напускной серьёзностью. — Юр, — она сказала со всей строгостью. — Разреши мне поухаживать за тобой, — как-то по-детски взмолился парень. — А то господин Островский занимает всё эфирное время. Ева вымучила слабую улыбку — произошедшее чуть ранее лишило её сил — и опустилась на стул, внимая поклону Юры, а потом следя за тем, как он бодренько отправился к раздаче, теряясь среди толпы учащихся. У неё появилась возможность, чтобы уйти в себя и попытаться унять возросшее напряжение. Опустив глаза в стол, а руками приобняв плечи, Ева протяжно выдохнула, постепенно растворяясь в пространстве, но только обращение в призрака подошло к концу, как рядом послышалось насмешливое: — Привет, ягодка. Романова не дёрнулась. Мягко вплыв обратно в реальность, она взмахнула взглядом в спину одного из парней. Группа ребят прошла мимо, посматривая на неё с очевидной издёвкой, и заняла столик неподалёку. Пока они всячески подавали ей знаки внимания, Ева размышляла, почему кому-то вообще есть до неё дело. Она не отводила взгляда, перескакивая им с одного лица, на второе, на третье. И, кажется, её реагирование доставляло парням уйму удовольствия. Один из них поднёс кулак к губам и, одновременно с его движением, надавливал языком в щёку. Ева сощурилась, почувствовав нехорошее покалывание в груди — предвестник скорой вспышки. — Чё уставилась? — Ей кивнули с вызовом, затем рассмеялись над тем, как она смотрела исподлобья. — Страшная, пиздец. — Отвернулись, обменявшись ещё парочкой шуток, а после уже и забыли, приступив к обсуждению своих насущных дел. Но Ева не увела взгляд. Ева продолжала смотреть в их затылки, напитываясь вновь распалённым гневом, от которого холодило кончики пальцев и мутная пелена вставала перед глазами. Её грудная клетка стала чересчур подвижной от активного дыхания. Мысли отправились в пляс. Окружающие шумы доносились до неё глухо, как если бы ей заложило уши при болезни. И зрение неожиданно упало, силуэты потеряли чёткость, очертания расплывались, рябили. Гулко бьющееся сердце приносило нестерпимую боль, по вине которой Ева беспощадно вонзала ноготки в кожу запястья. Обидчики забыли о ней, а она продолжала вариться в непереносимых ощущениях, справиться с которыми могло помочь лишь одно. В приступе беспамятства Ева поднялась со стула. В ту же секунду её охватил нездоровый жар, полное наслаждение от предстоящего выплеска чувств, от агрессии, которая крепко вцепилась зубами в затылок, шею, руки, живот — её всю пронзали отравленные клыки, впрыскивая в тело яд, от которого ей становилось настолько дурно, что она даже умудрялась получать удовольствие. И со всем этим накалом, со всем этим переизбытком ощущений, неконтролируемой жаждой расправы, Ева шагнула в сторону выбранной цели, как вдруг к ней наклонились, тем самым перекрывая вид на потенциальных жертв. Романова моргнула, невольно отступив назад, и сфокусировала взгляд на Мечиславе, который, полностью преградив ей путь, с подозрением прищурился. — У тебя такое лицо, будто ты собралась хулиганить. Еву больно легко перебросило в котёл с иными чувствами — в этом была прелесть её расшатанной психики. Она позабыла про первичную задачу, ощутила лёгкость в голове и с волнением улыбнулась Островскому. — Как дела? — Он всё же уточнил, отвечая на её улыбку. Ева молча подхватила его руку и уложила на тыльную сторону своей ладони, на то место, к которому прикоснулся преподаватель физкультуры, и снова подняла на парня глаза. Он, моргая, смотрел на выстроенную ею «конструкцию». — Это какое-то таинство? — отшутился. Романова кивнула. Ощущение чужого прикосновения теперь принадлежало Мечиславу. Он глядел на неё с интересом, потому что не особо понимал, что происходит. Впрочем, она улыбалась, а это уже неплохой знак. — О, ты и мне принёс! — воскликнула Дана, завидев Юру с подносом. — Нет, — сухо отозвался Жуков. — Как мило с твоей стороны! — Девушка без спроса забрала стул с соседнего столика, после чего стащила тарелку с подноса и была удостоена сердитого взгляда Юры. — Схожу ещё… — проворчал. — Я с тобой. — Мич сместил ладонь сначала на плечо Евы, вынуждая её развернуться, затем коснулся между лопаток, подталкивая обратно к столу. — Как у вас прошло? — Романова вскидывала голову, чтобы видеть его лицо. — Семинар? — Мечислав довольно усмехнулся, зыркнув на Дану. — Ща расскажу. Пока парни ходили за едой, Дана во всех красках рассказывала, как ненавидит Шамаханскую царицу. Данный персонаж был знаком Еве не понаслышке, поэтому ей нетрудно было представить, как она замучила такую прогульщицу и, чего скрывать, хамку. Волкова этого не стеснялась и, как выяснилась, в очередной раз послала преподшу в задницу. Как раз в этот момент вернулись ребята, и Мич подтвердил — да, прямо в задницу, и теперь у неё двойка. — Кушац подано. — Юра протянул Еве ложку. Дана заглянула в тарелку, которую поставил перед ней Мечислав. — Фи, суп. — И наклонилась к Романовой с заискивающим видом. — А ты будешь курочку? — Буду. — Ева отодвинула от неё свою порцию. На всякий случай. Как и было обещано, Островский во всех красках поведал о том, как прошло выступление Волковой. Лицо Даны в процессе то краснело, то бледнело, то зеленело. Она защищала себя, а Юра открыто потешался, хотя понимал, что ему уготована не лучшая судьба, потому что Шамаханская царица считала его голубым и постоянно гасила во время выступлений. Ева, если честно, немного отстранилась — ей по-прежнему требовалась передышка, поэтому до неё доносились лишь обрывки фраз, смех ребят и гавканье Даны. Когда Романова в очередной раз вынырнула на поверхность, то осторожно коснулась взглядом профиля Островского. Тот с улыбкой наблюдал за переругиванием двух рыжих созданий и изредка вставлял красивое словцо, чтобы ещё больше распалить смехотворный конфликт. У Евы как-то странно поджимало в животе, когда она наблюдала за ним, а на лицо просилась, по её мнению, глупая улыбка, которой никоим образом не удавалось противиться. Ей хотелось примёрзнуть к нему вниманием и смотреть, смотреть долго, неотрывно, собственно, в один момент она действительно погрузилась в подобие транса и ловила каждое изменение в его мимике. Стоило ему приподнять голову выше — она чуть приподнимала следом. Он опускал — она опускала. Что-то говорил, Ева не слышала, но ей нравилось наблюдать игру его эмоций, столь разных, открытых, не скованных рамками самозащиты. Всё в нём казалось ей красивым, всё вызывало в груди томное тепло и щекотливый трепет, от которого она испытывала лёгкую суетливость. Можно сказать, Ева смотрела на него в волнительном ожидании, но очень страшилась, что он поймает её за таким очевидным любованием. Мечислав повёл к ней взглядом. Ева мигом напряглась, отвернула голову и широко распахнула глаза. От смущения горели уши и светлые волоски на руках встали дыбом. Мурашки промчались от макушки до пяток, а затем собрались чуть ниже затылка, когда Островский, не прекращая говорить и смотреть на Юру, положил ладонь поверх спинки её стула и большим пальцем поводил между лопаток. Невольно Ева обмякла, вжавшись спиной в стул, и приподняла плечи, когда парень переложил ладонь ей на шею и принялся массировать кожу. С губ сорвался тихий выдох, взгляд обрёл туманные нотки. Как-то всё утратило важность. Ей хотелось просто раствориться в моменте и ни о чём не заботиться. Но кое-что всё-таки заставило её испытать волнение: дело в том, что она совершенно не знала, как себя вести в новых условиях, что делать с новыми эмоциями. Иногда ей удавалось выдерживать их, закрываться и вести себя сдержанно, но порой, например, как сейчас, её буквально разрывало от желания хоть как-нибудь заявить о чувствах. Она была переполнена и взбудоражена, она хотела… так много хотела, но ничего не могла. Будто ребёнок, впервые столкнувшийся со сложными чувствами. Смурная погода не могла испортить Февронии настроение — и, когда все ушли на учёбу, она отправилась в беседку с термосом и перекусом. Сегодня ей определённо везло: на рассыпанные зёрна слетелись воробьи и синички, которых не пугала близость с ней, поэтому они скакали прямо под ногами неподвижной девушки, а она могла без труда детально их рассмотреть и зарисовать. Но ещё кое-что делало это утро особенным. Прошло чуть меньше десяти минут — и к беседке, уже как к себе домой, пришёл Саша. Феврония не удивилась ему, шёпотом поздоровалась и надула щёки, когда он специально ногой отпугнул птичек, после чего сел на лавку и получил заслуженный шлепок ладонью по плечу. К счастью, пернатая живность вскоре вернулась — и Феврония продолжила рисовать. В это время Саша занимался тем, что без остановки строчил что-то в телефоне. Успенская изредка поглядывала на него, наблюдая на лице безразличие и отстранённость, а в глазах — блеск острого стекла. — А что ты постоянно пишешь? — решилась поинтересоваться. — Работаю, — ответил коротко и как будто бы с ноткой грубости. Феврония почему-то посмеялась: — Твоя работа выглядит вот так? — В каком-то смысле. — Он не отреагировал на её веселье. Да, ему надо быть на связи двадцать четыре на семь, раздавать поручения, принимать поручения, принимать чужую работу, контролировать выполнение и всё такое. Плюс, выезды на всякие нелицеприятные дела и проведение собраний пару раз в неделю. А если сильно не повезёт, то — на ковёр к начальству. Феврония продолжала изучать его профиль. Не отводя глаз от экрана, Саша проворчал: — Не мешай. Тогда девушка вернулась к рисованию. С некоторых пор она перестала задаваться вопросами, почему он здесь торчал. Раз его работа выглядит так, то, наверное, неважно, где именно он ею занимается. Наконец, Цык всё завершил — и Саша смог спрятать телефон, потянуться руками к потолку, а затем рухнуть спиной на перегородку старой беседки. Долго он смотрел вверх, запрокинув голову, дышал, наблюдая за рассеиванием пара. Тишина вокруг его убаюкивала. Прошла возникшая от работы боль в висках, исчезла тяжесть в груди и неповоротливость мысли. Парень медленно перетёк вниманием к лицу Февронии. Она, увлечённая, обычно ничего не замечала, поэтому у него была возможность изучать её: кажется, Успенская была полна радости. Уголки губ всё время ползли вверх, взгляд искрил, движения карандаша были отрывистые. Волосы, утратившие розоватый оттенок и значительно отросшие, вились и торчали во все стороны. Уши, нос и щёки горели румянцем. Она выглядела такой счастливой, что Саша испытал растерянность, но в большей степени от собственных, неразборчивых чувств. Он вдруг сделал невозможное открытие, и оно же вызвало паралич. Феврония была не просто милой. Она, типа, ну, красивая. Саша смутился. Ему не нравились возникшие внутри ощущения, сравнимые с тем, что он испытывал в далёком детстве. Когда их отправляли в детские лагеря и к другим детям, из обычных семей, приезжали родители, он смотрел на них с чувством зависти. Он видел что-то столь желанное, но при этом не мог никак с ним соприкоснуться. Его детское сердце напитывалось злобой, он намеренно доставал тех счастливых детей, у которых была полная семья. Однажды он даже смог украсть все сладости, которые одному мальчику привезли родители, но не смог их съесть. Вот оно — прямо перед ним, а какой-то запрет ограничивает его. Сейчас Саша испытывал нечто похожее: он почувствовал сильную тягу к Февронии, но по какой-то причине не мог к ней прикасаться. Она как та сладость, которая легко досталась, но по-прежнему ему не принадлежала, а если точнее — он будто не мог себе её позволить. Это сложное чувство разъедало его изнутри, захотелось вытворить что-нибудь мерзкое, но Сашу настиг тот самый приступ уныния, который удерживал его от излишних действий. — Ты всё ещё не добавил меня в друзья, — припомнила Успенская. — И чё? — Парень неуклюже вывалился обратно в реальность. — Сам же попросил мой вк. — И? Успенская скосила на него сощуренный взгляд, после чего продолжила рисовать. Да, Саша, понятное дело, не вскрывал её страницу. Пару секунд глядя на птичек, он спросил из вежливости: — Как у твоей подруги дела? — Выписалась! — вспыхнула искренней радостью Феврония — и птицы разлетелись во все стороны. — Никто не знал. А она вот объявилась. Я очень рада. Кажется, ей лучше. В ответ на её незатуманенное счастье Саша произнёс сухо: — Ясно. Видя, что ему более не интересно, Успенская не стала донимать своими эмоциями и сменила тему: — У всех сессия. — И? — Парень бесцельно смотрел в сторону обрыва, где внизу шумела Нинка. — Я бы тоже хотела сдавать сессию, — непоседливо ёрзала девушка. Саша, изогнув брови, перевёл на неё взгляд. — Это та ещё дрочка. — А мне хотелось бы. — Поступи в следующем году, — как-то просто сказал он и растерялся, когда Феврония уставилась на него своими замершими глазками. Он посмотрел то в одну сторону, то в другую, и не выдержал: — Чё? Девушка с беспокойством опустила взгляд. — Я думала об этом. — Начала вырисовывать кружок на краю листа. Саша не понимал её. — Ну и поступи. В этой дыре с этим проблем нет. Его лёгкость в данном вопросе помогла Успенской воспрять духом. Она пока ни с кем не обсуждала своё желание учиться, потому что чувствовала себя уязвимой и недостойной, но эта непринуждённая пренебрежительность Саши её вдруг успокоила. Она вновь посмотрела на него, но уже внимательно, изучающе. — Чё? — Он выдохнул, готовясь к тому, что происходило последние встречи. — Дай тебя порисую, — попробовала вновь Феврония. Но, как и все прошлые разы, Саша был непреклонен: — Нет. — Почему ты вечно отказываешься? — Она даже топнула ножкой. — Отстань. — Ты красивый! — в сердцах выпалила Феврония, но сорвала с его губ издевательский смешок. — Ага, а ещё милый. — Он никак не воспринял её комплимент. — В каком-то роде… Ему не нравилось, что она пыталась придать ему положительные черты, отыскать какие-то охуенные качества. Он знал, кем являлся, знал, что мерзкий, и эта мерзость его устраивала. — Всё, отъебись. — Заметил, как она угрожающе поднесла карандаш к листу. — Я не шучу. Феврония остановилась, но взгляд не отвела. Смотрела. Так, как умела. Прямо вглубь. Не мигая. Саше не нравилось, когда она так делала, он чувствовал себя бактерией под микроскопом. Далее произошло странное: девушка отложила свои принадлежности, встала и подошла к нему, остановившись напротив, между его широко расставленных колен. Вообще-то эта поза говорила о его расслабленности и уверенности, но теперь его тело излучало скованность. Не поднимая головы, он смотрел на неё, чуть изогнув одну бровь. Она смотрела с прежним бесчувствием. В подобные зрительные сражения они вступали часто, но Саша всё никак не мог привыкнуть к этим её дебильным выходкам. — Чё? — спросил вызывающе и шире распахнул глаза, невольно вздрогнув, когда Феврония шлёпнула ладонью ему по макушке. И… всё. Стояла себе. И он сидел, пялясь куда-то ей в живот. Чувство неловкости наполнило его до краёв. Ему не под силу было бы вытерпеть это таинство: — Чё ты делаешь? Успенская обрела обратно невинные черты и повела пальцами по коротко-стриженным волосам: — Хороший пёсик. Сказать, что Саша охренел, — ничего не сказать. Он резко вскинул голову и выругался: — Иди нахуй. — Не отбросил её руку лишь потому, что его скованность только усилилась. Феврония осталась спокойной: — Хо-ро-ший. — Гладила по волосам. — Ты ебанулась? — Он оброс иголками. В глазах сверкали молнии, которые разом потухли, стоило Успенской взять его за щёки. — Ты делаешь такое лицо, что ещё больше хочется тебя тискать, — заключила беспечно. — То есть ты специально испытываешь моё терпение? — рычал, еле сдерживаясь, чтобы не ударить её. — Пошла нахуй! — орал, но ничего не предпринимал, поэтому выглядел смешно. От того, как у Февронии потускнели глаза, ему сделалось не по себе. Она отпустила его лицо, но не отшагнула, наоборот уселась рядом, закинула ноги на его колено и прилегла щекой на изгиб шеи. Выдохнула, с задумчивым видом глядя куда-то в деревянный пол. Саша не шевелился, зло выдыхая обильный пар. У него горело в груди яростное пламя. Пальцы подёргивались от переизбытка невыраженной агрессии — он барабанил ими по скамье. Смотрел в противоположную от Успенской сторону. Девушка приподняла взгляд, затем лицо. Саша ощущал её внимание и даже испытал что-то вроде вины, но ему не за что было извиняться — вот, как он считал. Но вместе с тем его наполнило непривычное волнение. — Отстань, — повторил, но не отодвинул её. Говорит одно. Делает другое. Феврония пытливо рассматривала его и произнесла с детской непосредственностью: — Хочу целоваться. Парень невольно вздохнул, что её задело. — Почему ты меня не целуешь? — Нахмурилась. Действительно, последнее время он не приставал к ней и не допускал пошлых шуток. Феврония считала, это потому, что она чудик, но на самом деле Саша просто побаивался свойственной ему извращённости. Испытывать возбуждение от Успенской в его голове приравнивалось к сексуальному желанию по отношению к несовершенолетке. Конечно, Саша любил «молодняк», но ему это казалось просто приколом, потому что по факту его заводили фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью. Истинное удовлетворение могли принести только опытные девушки. Феврония вызывало в нём братское чувство, которое шло в конфликт с похотью. И пока что он мог ей сопротивляться, каждый раз напоминая себе, что она — тупая и ничего не понимает. Всё равно что воспользоваться ребёнком. Но… Ему стало некомфортно в собственном теле, с собственными противоречивыми мыслями и ощущениями. Феврония внимательно наблюдала за игрой эмоций, которые отражались на его лице, и чётче всего она разобрала омерзение, сочтя, что оно относится к ней, когда как оно относилось к нему самому. — Ладно. — Выдохнула и села ровно, окинув вниманием лес. — Можем перекусить. И я пойду. Саша почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Он покосился на её профиль и пережил все свои ощущения заново. Как бы ни пытался оправдаться, истина была простой и лежала на поверхности — он хотел её. Эта жажда обладания касалась не только физической власти. Сейчас, когда она отстранилась и закрылась, он в полной мере ощутил потребность вновь заполучить её расположение, знать её мысли и видеть её эмоции. При этом близость на уровне чувств его пугала и отталкивала. Эта внутренняя борьба его изматывала, и дабы избавиться хотя бы от одной причины угрызения, Саша спросил то, что прекрасно знал, но ему требовалось себе напомнить: — Тебе есть восемнадцать? Феврония, ожидаемо, удивилась: — Да. И мне скоро девятнадцать. — Когда? — Парень моргнул, отвлекаясь от тяжёлых мыслей. — В январе. Отчего-то он принялся активно раздумывать. Успенская недоумевала: — Что такое? — Переспим в январе? — вопрос сам по себе слетел с языка. Девушка моргнула, окончательно растерявшись: — Почему не раньше? — Сгоняем кое-куда. — Саша был погружён в себя и выглядел так, как будто кто-то вместо него произносил все эти слова, и этим некто парень был крайне недоволен. Феврония окончательно запуталась в нём. Эти качели её расстраивали. Неудивительно, ведь как только она хотела сорваться с крючка, Саша поддевал её и не давал уйти. — Правда поедем? — не поверила. Он кивнул, глядя в пол с сердитым видом. — Куда? — Не скажу. — Переспим? — Да. — Странный ты. — Если честно, она встревожилась, видя его таким суровым. — Ты в порядке? Нет. Он ненавидел себя, потому что пользовался ею, потому что обманывал её ожидания. Он не мог ничего ей дать и не хотел. Он не хотел никакой близости, и она была идеальным вариантом. Идиотка, чудачка, откуда в ней вообще может взяться взрослое желание? Что она знает про секс? Что она вообще может знать о жизни? Она знала, что сама не сможет ничего дать другому? Она же тупая. Тупая. Тупая. Тупая. Сколько он собирался это повторять? Он ведь уже знал, что не тупая, что она многое понимает, зачем он продолжал прятаться за эту отговорку? Потому что проблема была только в нём, но он искал причину в ней. Старый, добрый страх, столь родной ему. Близость действительно очень пугает, не правда ли? В конце учебного дня Юра, не задавая Еве вопросов, зашёл к преподавателю по физкультуре и перекинул ему на комп доклад, после чего вернулся в раздевалку, где его ждали остальные. Вместе они, уставшие и морально побитые, поплелись к остановке, откуда их должен был подхватить Боря. Тот уже ждал на месте и с каменным видом наблюдал за Зоей, которая пружинила напротив него и требовала чмокнуть. — Да неужели, — буркнул Сергеев, когда к ним подоспела вторая часть компании. Мечислав мигом заприметил крупный синяк на его правой скуле и, хмурясь, крепче стиснул кулаки в карманах. Боря проигнорировал очевидный вопрос, застывший в его глазах. Дело в том, что с момента возвращения из деревни, с отцом он состоял в серьёзной конфронтации. Ссоры происходили на ежедневной основе, драки — реже, но гораздо опаснее. Отцу не нравилось, что Боря без разрешения катался на машине, которую, к слову, он ему купил отдельно, поэтому вот уже пару дней они сталкивались по этой причине. — Дарова, чепуха. — Юра не протянул Тимофею кулак, а стукнул им ему в живот. Вымотанный после экзамена Дроздов упустил удар, но не успел Жуков нарадоваться маленькой победе, как Тим захватил его рукой, сжав шею в изгибе локтя. Никто не обращал внимания на то, как Юра трепыхался и брыкался, пытаясь выбраться, а Тимофей в это время стоял с безразличной миной. Все привыкли, что эти двое вечно пытались друг друга убить. Одна Ева наблюдала за ними с подозрительным интересом, а в это время она сама стала объектом чужого исследования. Зоя оставила Борю в покое и, пользуясь моментом, осматривала Романову. Сейчас она выглядела получше чем в первую встречу. Девушка вышла к ней навстречу и протянула ладонь. — Привет. Зоя. Ева опомнилась, повернувшись к ней, и в первый момент всматривалась в лицо, пока не поняла, кто это. — Привет. — Она очень разволновалась из-за получившейся заминки и, резко протянув руку, ударила по её ладони. — Прости. — Раскраснелась. — Ничего. — Зоя поймала её пальцы. — Мне не больно. Больно мне делает только Боря, — сказала, растянув губы в улыбку, ведь почувствовала, как упомянутый бес вперил холодный взгляд ей в затылок. — Погнали? — процедил. Ева почему-то очень стеснялась Зои и поглядывала на неё аккуратно, но Шмидт всё равно осталась довольной вторым знакомством. — Не убей, — всё-таки Мич посчитал верным намекнуть Тимофею, что Юра уже побагровел и хрипит. Дроздов проснулся, буквально, и разжал руку — бедный Жуков зашёлся кашлем, сердито зыркнул на Тима и выдавил: — В следующий раз… — Закажи заранее гроб, — перебил Тимофей. Юра сощурился и вытащил козырь: — Хорошо, Ти-мо-ша. — И рванул в сторону, увернувшись от пинка под зад. Благо Дана вцепилась в Тимошу и повисла на нём, бурча: — Чур я на коленочки. — А мне можно на коленочки? — Зоя вернулась к Боре и принялась пружинить на носках. — А мне можно на коленочки? — с издёвкой прыснул Юра, подобравшись к Тимофею с другого плеча, и на этот раз не успел умчаться — Дроздов схватил его, прижав спиной к груди, и пролез замёрзшими ладонями под куртку, принявшись щипаться. — Сука! — Юра извивался и уже намеренно оседал на землю, но Тим вздёргивал его обратно. Дана, которая лежала на его спине, разоралась от недовольства: — Да вы затрахали! Отцепитесь друг от друга! Ева смотрела на эту сцену, не моргая. Затем подняла распахнутые глаза на Мечислава. Тот тоже наблюдал за происходящим, но с видом смиренным и безысходным. — Собственно… — промолвил. — Последние две недели прошли в таком режиме. Ева скромно улыбнулась ему и невольно затронула взглядом Зою с Борей. Осторожно, боясь, что они заметят её внимание. Ей было крайне интересно, как они взаимодействовали. — Ты не устала? — А? — Она вновь вскинула голову. Мечислав исследовал её лицо на предмет эмоций. — Подумал, может, домой хочешь. Её мысли отправились в пляс. Он хочет избавиться от моей компании. — Я не хочу избавиться от тебя, просто интересуюсь, не устала ли ты. — Он не умел читать мысли, но теперь, зная её особенности, мог хотя бы предполагать. Ева запнулась: — Я-я скажу, если устану. — Окей. — Он надеялся, что она начнёт говорить открыто. А пока они разговаривали, за ними внимательно наблюдала Шмидт, потому что ей тоже было крайне интересно изучить Романову. В бар они прибыли не для развлечения. Юре с Евой нужно было подготовиться к экзамену, который состоится в пятницу, так что они пытались заучивать билеты. Феврония играла роль преподавателя, и они по очереди отвечали, вытягивая темы. Ту же роль играла Зоя в компании с Тима, Даны и Мича. Один Боря плевал в потолок и лишь от скуки принимал участие в общей подготовке. Взяв паузу, Островский отлучился наверх в туалет и только успел покончить со всеми делами, как в комнату вошёл Сергеев. Бесцеремонно и совершенно спокойно. Мич, сжимая пальцами бегунок, уставился на него и звякнул ширинкой. — Понимаю, мы с тобой близки, но иногда мне хочется поссать в одиночестве. — Надавил на кнопку слива, затем повернулся к раковине, чтобы вымыть ладони. Боря встал у стены рядом с батареей и сложил руки на груди. Мечислав первые секунды терпел его наблюдение, потом принялся стрелять в Сергеева взглядом, а затем, выключив воду, повернулся к нему, приподняв брови. — Так? — подтолкнул к разговору. — Как дела? — буднично начал Боря, заставив Мича усмехнуться. — А-м... Норм. — Смахнул полотенце. Сергеев покивал и перешёл к делу: — Дана говорит, есть проблемы. А. Вот оно что. — Всё не так страшно. — Островский не то, чтобы не переживал, но видел некоторые улучшения, поэтому пока что был спокоен. — Просто немного хулиганит. — Такое мы любим. — Боря вскинул уголок губ, а взгляд опустил к полу, чтобы скрыть своё недоумение. Для него поведение Мича было непонятным. Казалось бы, такое событие — Ева вернулась, — а Островский отмалчивался и ничем не делился. Мечислав оторопел, застав на лице Бори непривычное выражение. — Ты чё? Сергеев опомнился и сказал на выдохе: — Ничё. Островский сощурился, сминая полотенце в руках, и продолжил былой разговор: — Я переживаю, что дома ей будет хуже. — Лучше бы ей у тебя пожить. — Сергеев искренне так считал, но у Мича было своё мнение: — Ей лучше в стационаре пожить. — Набросил полотенце на батарею. Боря следил за ним, испытывая объяснимое напряжение, но, преодолев его, всё же спросил: — Как думаешь, она обсудила это с кем-нибудь? Мич пару раз моргнул, сохраняя отрешённый вид, пока разглаживал полотенце, чтобы оно сохло равномерно. — Думаю, нет, — прервал молчание, нервно почесав кончик носа, и повернулся к Сергееву, поставив руки на талию. — Мне кажется, она даже внутри себя не затрагивает эту тему. Боря пожал плечами, выдав обнадёживающее: — Может, так будет лучше. — Мэй би. Я не ебу. — Мечислав не мог рассуждать. Он не знал, что ему делать, поэтому переключился: — Чё с еблом? Боря вяло усмехнулся: — Профилактика. Но Островскому смешно не было: — Переезжай ко мне. Или к Дане. Или к Зое. Куда-нибудь. Сколько можно? — Всё нормально, — с давлением произнёс Сергеев. — Ага, вижу. Ты же... — Мич проглотил заготовленную речь, ведь собеседник просто взял и развернулся к двери. — Б-Борь. Тот покачал головой. И вышел. Последние недели действительно давались ему тяжело. Он старался не показывать свои эмоции, скрывать синяки, вести себя как обычно, но все видели в его поведении регрессию — Боря становился таким, как раньше. Замкнутым, бесчувственным, отстранённым. Всё реже реагировал на попытки Зои его растормошить и практически не поддавался её влиянию. Он обрастал жёсткой корочкой, а всё потому, что внутри него происходило невиданное сражение — одни мысли противостояли другим. Если ранее отец бил его пару раз в месяц, то теперь это происходило гораздо чаще, поэтому парень всё больше погружался в уныние, но не от собственного бессилия, а от нечёткого осознания, насколько всё это утратило смысл — его борьба. Проще говоря, Боря испытывал новое, сложное для него чувство, к которому подступался опасливо и с искренней ненавистью, ведь считал это проявлением собственной слабости. Поскольку Лара теперь редко светилась рядом с Даной, Ева сама поднялась в её комнату, чтобы поприветствовать. Женщина в яркой красной блузе и выглаженных брюках сидела в кресле, перебирая какие-то документы, которые могла рассмотреть лишь через плотные стёкла очков. Закинув ногу на ногу, она подёргивала носком, украшенным острой глянцевой туфлей. Между пальцами дымилась тонкая сигаретка. Лара по-прежнему выглядела потрясающе. Услышав стук, она посмотрела на отворившуюся дверь поверх очков в чёрной оправе, и улыбнулась так, как обычно улыбалась Дана — их схожесть порой удивляла. — Здравствуйте. — Ева всегда робела перед ней. — Ну здравствуй, красотка. — Лара опустила документы на колени. Романова осмотрела комнату: бардак здесь был больше обычного, шкафы раскрыты, полки выдвинуты, множество вещей валялось под ногами. — Чего это вы... — Ева прошла в центр комнаты и медленно закрутилась вокруг оси. — Ты и правда хорошо выглядишь, — вместо ответа подметила женщина. — До вас мне далеко, — без капельки лжи произнесла Романова. — Всем до меня далеко, — шутливо отозвалась Лара и неожиданно уколола Еву. — Не рано ли вышла? Девушка перестала озираться, повернулась к собеседнице. Так и застыла, со спокойным лицом. Молчала. И Лара молчала, потягивая сигаретку. С первого этажа доносились голоса ребят — шумные, весёлые. — Ну... — наконец, Романова собралась с мыслями и выдохнула, посчитав, что этой особе врать бессмысленно: — Я знаю. — Но всё равно вышла. — Женщина покачала туфлей, повисшей на носке элегантной ножки. — Три недели — малый срок. — Затянулась. Еве не нравилось, что ей лезли под кожу, но грубить Ларе она не хотела, поэтому просто переключилась, вновь осмотрев комнату: — Вы куда-то собираетесь? — Пока нет. — Женщина подыграла и не стала развивать прошлую тему. — Просто решила перебрать всё, чтобы потом не мучиться. Романова поморгала с преспокойной миной. — А что значит «потом»? — Я же не навсегда вернулась. — Лара скосила уголок алых губ и вновь поднесла документы к лицу. Пока она их изучала, Ева изучала её и непринуждённо спросила: — С Даной всё сложно? Волкова-старшая хохотнула. — Конечно, она же моя дочь. Я ни на что не рассчитывала, просто выполнила просьбу, проверила обстановку, предложила свою помощь и получила ожидаемый отказ. Но я всё равно относительно успокоилась. Она перестала заниматься всяким. Романова простодушно поинтересовалась: — А что насчёт... ну... — Никто не знает. — Поняла её Лара. — Она этим не делится. — И, присмотревшись к её лицу, всё-таки спросила: — Как в целом себя чувствуешь? В эмоциях Евы тяжело было разобраться. Собственно, не только окружающим. — Не знаю, — призналась девушка, от неловкости обняв свои плечи. — То есть... Неоднозначно. То могу справиться, то не могу. — Это нормально. Главное, научиться спорить с самой собой, верно? Ева поморгала, взглянув на Лару с долей напряжения. — И откуда вы всё знаете? Женщина ей лукаво улыбнулась: — Опыт. Романовой стало немного не по себе, поэтому она хотела покинуть Лару, но тут её внимание зацепилось за разбросанные по кровати старые фотографии, которые видимо лежали в разворотах переполненного альбома. Она подошла ближе и присела на корточки, рассматривая потёртые, выцветшие снимки. Чёрно-белые, немногие были с оттенком сепии. Несложно было догадаться, что запечатлена на них жизнь прошлого поколения семейства Волковых. Еву всегда трогали подобные фотографии. Она испытывала тоску, ностальгию. Почему-то даже весёлые снимки вызывали у неё печаль. Ей не давало покоя, что когда-то все эти люди были живы, строили планы, радовались, влюблялись, грустили, работали, учились. Наверняка каждый из них был по-особенному сложен внутри и снаружи. Отдельные личности, отдельные вселенные. А теперь они — лишь снимки. Застывшее эхо их жизни. Ева сглотнула, ощутив, как в горле становится тесно от тяжёлых эмоций. Очевидно, что когда-нибудь это случится с ней. Со всеми, кто её окружает. Когда-нибудь они, все они тоже станут содержанием старого альбома. И ничем больше. Её взгляд тронул одну фотографию. Ева вытащила её из-под груды других и поднесла к глазам. На обесцвеченном снимке стояли две девушки, обнимали талии друг друга, свободными руками прикрывали глаза от яркого солнца. Позади них — берег с шумной рекой. Ева признала это место и обомлела. Она увидела краешек дуба. Это было их с Полиной тайное место. Романова поняла, что это Лара и её сестра. Обе в купальниках. И всё бы ничего, но... — Она была… — необдуманно произнесла Ева, оглянувшись на Волкову. — Простите. Женщина приподняла очки, чтобы рассмотреть фотографию. — Беременна, да. — Её голос прозвучал расслабленно, как если бы её чувства молчали в ответ на разговор о сестре. — Чуть позже меня залетела. — Видя явное удивление на лице Евы, она улыбнулась. — Спрашивай. Романова была так поражена, что не пренебрегла приличием: — Она родила или… — Родила. — Лара внимательно наблюдала за тем любопытством, с которым Ева всматривалась в лицо Нины. — Хочешь спросить, где мелкий? — Это не моё дело. — Не только об этом хотела бы узнать девушка. Её, как известно, волновала тема добровольного ухода из жизни. На всех фотографиях Нина была улыбчивая, весёлая. Судя по всему, она любила лыжи и работала то ли воспитателем, то ли вожатым в лагере. Вокруг неё на каждом снимке много детей. Веяло от её образа энергичностью. Почему она покончила с собой? Интересно, Лара могла знать? Или предполагать? Или она жила в тяжёлом состоянии неизвестности? — С ним всё в порядке, — дала знать Волкова. — Я отдала его в хорошие руки. Ева мотнула головой, обрывая мысли о смерти. — Они с Даной не общаются? — Общаются с некоторых пор. — Здорово. — Почему-то она этому обрадовалась. — Это мальчик? — Да. То ещё неугомонное чучело. Прямо как она. — Лара кивнула на фотографию, к которой Ева вновь обратилась взглядом и с грустью улыбнулась. — Могу представить. Шаркая и зевая, Юра окидывал вниманием зал и напоролся на Тимофея, который, стоя возле бара, долго всматривался в телефон. Уже на автоматизме, Жуков выдал лыбу и, подойдя ближе, склонился к экрану, который Дроздов резко прижал к груди. — Любовница пишет? — хихикнул Юра. — Да, Рина, — ответил на выпад Тимофей. Жуков скривился и попробовал дать ему пинка, но Дроздов без труда перехватил его за ногу и дёрнул вверх, так что Юра вот-вот бы встретился затылком с полом, если бы Дроздов по обычаю не сжалился, вовремя схватив его за кофту. И, казалось бы, надо принять поражение, но когда Юре скучно, он готов наводить суету, поэтому в полулежащем виде начал пинать противника. Противник пару раз получил в живот и, убрав телефон в задний карман, сунул освободившуюся руку под одежду Юре, он тут же взвизгнул: — Да ну не! Я уже в синяках! — Извернулся. У него был шанс спастись, но теперь... увы. Удержав его, Тим сел ему на спину и с комичным безразличием принялся щипаться. К такой картине все настолько привыкли, что уже не реагировали. Всё равно так гораздо лучше, нежели они продолжали бы драться. — Отстань! — Юре удалось перевернуться на спину, а то лежать лицом в пол — такое себе. — Всё! — Отбрасывал чужие руки. — Слазь с меня! Я ща желудок изрыгну! — Запрокинул голову. — Мич! А Мич, подпирая ладонью щёку, сидел себе за баром на высоком стуле и наблюдал за ними с сонным видом. — Господи, вам только повод дай. — Дана прошла мимо, не оказав Жукову никакой помощи. Юру отчасти спас телефон. Тимофей отвлёкся на вибрацию, вытащил его и, продолжая сидеть на животе жертвы, проверил уведомление. — Меня ща реально стошнит, — стонал Жуков, пытаясь выползти из-под него. — Встань. Ну ты и жирный, блин. Находясь в глубокой задумчивости, Тимофей поднялся и, не обращая никакого внимания на театральные страдания Юры, отошёл в сторону, прочитывая очередное сообщение с угрозой. Как-то не особо продуктивно прошли эти пара часов. Юра с Февронией в итоге просто собирали пазл, который ей купил Саша, Тимофей с Даной в обнимку дремали на диване. Боря сидел в другом углу зала и делал вид, что занят чем-то в телефоне, пока Зоя всячески пыталась привлечь его внимание. Ева застала эту картину, когда вернулась из уборной, и, наблюдая в первую очередь за последней парочкой, медленно подошла к бару, за которым сидел Островский. Он, развалившись на высоком стуле, опирался локтем на стол за спиной, а второй ладонью лениво подносил солёную палочку к губам. Тихо хрустел, задумчиво следя за поведением Сергеева. Тот начинал его беспокоить... Ева остановилась сбоку, сцепив ладони ниже живота, и тихонечко произнесла: — Такая она… — Не могла подобрать слов. Но Мич понял: — Да, мы все пережили шок. — Любопытно. Островский поднял на неё взгляд и усмехнулся, видя, с каким интересом девушка наблюдала за Зоей, а потом уставился в пол, глубоко вздохнув, — он тоже вымотался. Ева аккуратненько тронула взглядом его профиль. Сейчас парень не улыбался. Лицо у него выражало усталость, но всё равно отличалось удивительным спокойствием. Он был собран, расслаблен, как если бы внутри него всё было упорядочено и разложено по местам. Ева вновь столкнулась с тем самым сложным чувством. Прежде она бы попыталась убежать от Островского, чтобы избавиться от новых ощущений, но теперь, зная, к чему это приведёт и имея иные стремления, она насильно оставалась рядом, напитываясь непростыми эмоциями. Многое переполняло её и не давало ей покоя. Хотелось разрезать тело и выпустить наружу все эти чувства, но она искала гуманный способ, более здоровый, как сказала бы Клавдия. Правда, Ева даже не знала, что хотела бы сделать. Если бы она просто поддалась порыву, то точно выкинула бы какую-нибудь глупость. Но если убрать все эти переживания, то... Она бы просто без конца смотрела на него, ходила бы за ним по пятам и постоянно торчала рядом. Ей не нужно было бы, чтобы он обращал на неё внимание, он мог бы не замечать её вовсе, она была бы рада находиться неподалёку. С другой стороны, ей хотелось прикасаться к нему и чувствовать его прикосновение. От всего этого у неё раскалывалась голова. Она ощущала себя переполненным ядром, которое вот-вот разорвётся от чувств. Вдруг Ева с ужасом осознала, что Мечислав глядит прямо на неё. Её лицо зажарило от дурного смущения, губы разомкнулись, а дыхание рвануло грудь — девушка закашляла, прижимая костяшки к кончику носа. Мич не реагировал на её попытки справиться с приступом, потому что был полностью отдан размышлениям. Ему показалось, или... Она уже однажды смотрела на него вот так. Когда они занимались сексом. — Выглядишь так, будто собираешься меня скушать, — решил отшутиться, чтобы ей было не так неловко. — Н-нет. — Ева вспыхнула сильнее прежнего и принялась расчёсывать шею. Мич приподнял брови, не удержавшись от улыбки: — Нет? — Я хочу палочку, — нервно прошептала. Островский медленно, не меняя положения головы, наклонил упаковку в её сторону. Ева выдернула палочку и уставилась на неё с явной растерянностью, словно не знала, что с ней делать, затем, обнаружив, что Мечислав продолжает за ней наблюдать, поспешила к Юре с Февронией. Островский, провожая её взглядом, надкусил кончик палочки и пропустил тихий смешок. Ева оставалась Евой, это успокаивало, но... Всё же его тревожило, что она не затрагивает тему больницы. Они обмолвились пару раз, немного обсудили её состояние, но Островскому хотелось бы провести полноценный разговор, чтобы знать, как она себя чувствует и как переживает... это. Из головы не выходили опасения, которые ему подарила душевная беседа с Айданом. Ведь его жена тоже вела себя так, словно всё было нормально. А потом покончила с собой. Личный водитель группы, Боря Сергеев, первым делом закинул домой Юру. Вторая на очереди была Ева, которая отчего-то тихо забилась в уголок и всю дорогу смотрела в окно, редко участвуя в разговоре. Зоя всячески пыталась втянуть её, но остальные знали, что это не увенчается успехом. Шмидт сидела рядом с водительским местом, Тимофей дремал сзади. Накинув капюшон и сложив на груди руки, он упирался лбом в стекло и размеренно дышал. Между ним и Евой сидел Мич. — ...А тебя-то она за что не любит? — удивилась Зоя. Речь шла про ту самую Шамаханскую царицу. — Говорит, я — чурка. — Островский зевал, растекаясь на сидении. — Ты? — Для неё все, кто с карими глазами, — чурки. — Ой, тогда она захейтила бы меня за фамилию. — Ты была бы фашисткой. Кстати, а откуда ты вообще? — Из рашки, — рассмеялась Шмидт. — У мамы был роман с каким-то челом из немецкого посольства. И вот она я, — раскинула руки, — плод любви, длинною в пять минут. Пятиминутка, выходит. Боря усмехнулся, бросив на неё короткий взгляд, пока она не видела. — Вау. Безотцовщина. Обожаю. — Мич коротко посмотрел в затылок Евы. Она всё ещё наблюдала за вечерними улицами по ту сторону окна. — На кого ты учишься? — продолжил вести разговор. Зоя принялась повествовать о своей специальности и студенческой жизни, но без особого энтузиазма. Когда они подъехали к дому Евы, Мечислав приготовился вылезать за ней, но девушка вдруг, выскочив, бросила всем короткое «пока», захлопнула дверь и метнулась в сторону крыльца, своим поведением поставив Островского в тупик. Он не успел даже позвать её — Романова прошмыгнула в подъезд вслед за соседкой, в одну секунду пропав из виду. Мич поморгал, глядя на закрывшуюся железную дверь, затем посмотрел на Борю с Зоей, которые выражали похожее непонимание. Проснувшийся от шума Тимофей оценил обстановку и, устраиваясь поудобнее, прошептал: — Чудная. После того, как Тим с Мичем были доставлены домой, в салоне воцарилась гробовая тишина. Боря молча следил за дорогой, Зоя глядела в окно. Оба выражали минимум эмоций, хотя каждый мучился от собственной показной отрешённости. Понятное дело, не один Островский заметил, что Сергеев замкнулся в себе. Он продолжал общаться, участвовать в жизни друзей, но о себе редко заикался, что, например, шло в жёсткий контраст с его потребностью знать, как обстоят дела между Мичем и Евой. Парень требовал от других открытости, пока сам замыкался, но это не потому, что он возвращался к отправной точке. Просто отец высасывал из него все соки. Он заметно осунулся в щеках, был бледнея обычно и плохо спал. Внутри него назревал новый конфликт, который раскалывал его личность, расшатывал ментально и раскачивал, раскачивал всё с большей амплитудой. Свой путь Боря начал с противостояния фигуре отца, надлома его всемогущего образа и снижения страха. Теперь же, сталкиваясь с каждодневной агрессией и из раза в раз терпя поражение, он усомнился в необходимости победы, и, как ему казалось, это являлось признаком слабости. Бросить борьбу для него означало признать свою слабость. Но правда в том, что, сколько бы он ни тренировался, он не мог одержать вверх. Отец был сильнее. И у отца имелись серьёзные козыри в виде многолетнего унижения, воздействия, подавления. Конечно, на его попытки вновь подключить манипуляцию Боря реагировал агрессией. Но это всё, чем он мог ответить. Отец по-прежнему жил внутри него. Сергеев припарковал автомобиль напротив подъезда и решился повернуть к Шмидт голову. Девушка обрадовалась, расценив это, как хороший сигнал: — Пойдёшь ко мне? Но в ответ Боря отвёл взгляд и с напряжением потёр руль. Зоя пару секунд наблюдала за тем, как серело его лицо, как то потухал, то разгорался взгляд. Он о чём-то тревожно раздумывал и никак не мог выпутаться. — Ты какой-то странный последнее время. — Нашла в себе силы с терпением подступиться к разговору. — Я уже не лезу тебе в душу, хотя понимаю, что ты скрываешь какой-то пиздец. Спрашивать без толку. — Наклонила голову, чтобы получше видеть его лицо, и заключила мягким голосом: — Ты прям хрустальный, Борь. Чуть тронешь — расколешься на части. Её слова принесли ему уйму дискомфорта. Как будто она подтвердила его слабость. Зоя какое-то время молча раздумывала. — Знаешь... А ты правда пошёл в отца. Борю как током шибануло. Он в немом озлоблении уставился на девушку, но она не позволила этому уколу остановить её рассуждения. — Эта ваша борьба... Был бы ты другого склада, ты бы понял, что всё это деструктивная история. Но ты ему потворствуешь. Ты играешь по этим правилам, потому что веришь — в силе правда. Надо быть сильным. Жестокость делает тебя сильным. Чужой страх перед тобой — это гарантия уважения. Но всё это попахивает обыкновенной попыткой спрятать свою слабость. — Она видела, как его наполняет бешенство, как бледнеют костяшки на руках, пока он сдавливает руль, но её, как известно, не страшат его вспышки. — Он манипулирует тобой, потому что знает — ты такой же. Может, ему нужно тебя побеждать. Может, это помогает ему не чувствовать себя ничтожным. Но ты... Тебе это для чего? Ты тоже ничтожен? Вот, как ты себя чувствуешь? Ты ведь не поверишь, если мы все в один голос начнём убеждать, что ты не слаб. Такое чувство, будто за слабостью ты принимаешь совершенно обычные, человеческие чувства. Как будто быть сильным, значит, отсутствие эмоций, но это больше похоже на маску, за которой ты прячешься. Вот взять Юру: он открыт и прозрачен в своих чувствах, он не стеснён рамками. Он не боится, что о нём подумают. Иногда он показывает себя таким нежным, особенно с Февронией и Евой. Он радуется, он обижается, он даже плачет. Я предполагаю, что это не даёт другим покоя. Поэтому все считают его не мужчиной, голубым, бабой, потому что мужчина должен быть как сталь. Нежность? Какая нежность, фу, это всё девчачье. Да, физически он явно проигрывает тебе, но как человек проигрываешь ты. — Замолчи. — Боря отвернулся, нервно облизав пересохшие губы. — Ты не поймёшь. Зоя сощурилась: — Чем больше ты участвуешь в этом, тем сильнее путаешься в паутине бати. Ты не выиграешь, Боря. Он покосился на неё с откровенной ненавистью и, стиснув зубы, задышал глубоко, чтобы не дать себе показать, насколько сильно его задевает услышанное. — Ты такой же жалкий как он? — Девушка подвела черту, сделав заключение. — Но при этом, удивительно, у вас обоих какая-то больная гордость. — Ты вообще не понимаешь, о чём говоришь. — Парень как будто оправдывался и потому чувствовал себя жалким. — Я уйду, но он никуда из меня не денется. — Для этого не надо убивать его или себя. Камон, просто запишись к психологу. Боря окончательно измучился. Он подступал к грани, словно вот-вот внутри него произойдёт масштабный взрыв — и он действительно рассыплется, заполучив желанное освобождение от ситуации, в которой оказался, от эмоций, с которыми пока не знал, как поступить. Его раздражало всё в себе: начиная от общей усталости, заканчивая непривычной жаждой быть понятым, но ему не под силу складно выразить наболевшее. Слишком большой груз. К тому же, если он начнёт всё это проговаривать, он точно сломается. Ему физически плохо. — Ладно, я не могу тебе помочь. — Зоя ни в коем случае не собиралась манипулировать, она правда не могла ему помочь. Ей было очень обидно, потому что она на каком-то особом уровне ощущала в нём жар, пылкость, она видела эту энергию на поле. Его бы силы да в правильное русло — и он мог бы добиться больших успехов. Как надо было вести себя с ребёнком, чтобы на столько лет заковать его нутро. Футбол и секс — две вещи, в которых он раскрывал всю мощь своей эмоциональной натуры. Не прощаясь, девушка выбралась из салона с тяжёлым камнем в груди. С похожим чувством Боря неподвижно глядел в ноги, только средний палец чуть поддёргивался на руле. Он не мог сейчас отреагировать на её слова, у него не было ресурса, но кое-что всё-таки было ему подвластно. Он наклонился в её сторону и спросил хрипло, равнодушно: — За тобой заехать в пятницу? Стоя к нему спиной, Зоя вскинула взгляд к небу и, пропустив вздох, на мгновение прикрыла веки, затем заставила себя улыбнуться и обернулась, заглянув в салон. — Может быть, — ответила с игривыми нотками. — Напиши мне завтра, Котик. — Хотела было закрыть дверь, но с тем же безразличием Сергеев приподнял ладонь и жестом призвал её приблизиться. Удивлённая Зоя послушно встала коленом на сидение и подалась к Боре, чтобы тот мог механически прижаться к её губам. Это не было похоже на поцелуй. Это была попытка сохранить связь. Дабы не злить его, Шмидт скрыла непонимание и молча выбралась наружу, заторможено прикрыв дверь. Машина сразу же тронулась с места, оставляя замершую девушку далеко позади. «Ева Дмитриевна, не игнорьте, плиз». — Сообщение от Мечислава висело непрочитанным уже больше десяти минут. Ева глядела на него, еле удерживая телефон в обеих руках, как будто он весил килограмм двадцать, не меньше. Она сидела на кровати, прижавшись спиной к прохладной стене, и беспомощно смотрела в экран, не зная, как выбраться из ситуации, которую сама же создала. Просто... в один момент выносить накал чувств стало невозможно — и ей требовалось поскорее убежать, передохнуть. «Прости, мне надо заниматься». — Отправила, практически в ту же секунду осознав, насколько глупо звучит эта отмазка. Но на неё Мечислав ответил в своём стиле: «Ладно, я разберусь с тобой завтра». Ева невольно улыбнулась, устало правда, но всё равно это была светлая эмоция. Увы, она быстро улетучилась, потому что за дверью снова раздался шум. Девушка перевела взгляд на стену, за которой вот уже целый час громко ссорились родители. Отец опять напился, и они с матерью выясняли отношения. До Евы долетали обрывки фраз. Не желая того, из чувства тревоги она прислушивалась, прямо как в детстве. Её переполняли те же ощущения: будто бы без её контроля могла произойти трагедия, так что ей приходилось принимать невидимое участие, чтобы... что? Неясно. Просто она почему-то чувствовала ответственность за безопасность матери. Хотя, честности ради, отец никогда её не колотил, но почему-то Ева знала, что он их всех когда-нибудь убьёт. Раздался грохот, за ним — визгливый ор обоих сторон. Ева прикрыла глаза и глубоко вздохну... Вздох встрял в горле, а сама девушка подалась вперёд, коснувшись ладонью живота. Вперила взгляд в ноги. Сидела. Не двигалась. Выжидала. Мать выкрикнула очередные обвинения. Отец выплюнул свои претензии. Ева с усилившимся беспокойством соскочила с кровати и, семеня по полу, вышла из комнаты, миновала гостиную, открыла дверь ванной, зашла, закрылась, замерла. Продолжала прижимать руку к животу, под левой грудью. Затем снова пришла в тревожное движение, забродила по комнате, всё больше мрачнела, сильнее хмурилась. А после бросилась к туалету. Её стошнило.
