Глава 83
15 мая 2026 г., 17:03
Прозрачность
В Осином гнезде было всего два колледжа, и если первый подходил для творческих натур, то второй на бумажках относился к «физмату», но по факту никаких гениальных умов математического склада вы здесь не отыщите. От первого он отличался только названиями предметов, в остальном учение протекало в таком же вялом режиме и большинство кафедр не имело никакого отношения к официальной направленности учебного заведения. Ах да, был ещё один нюанс: в творческом колледже преподаватели любили выпить со студентами, а вот в «физмате» это порицалось. Преподы пили либо в одиночку, либо друг с другом. Но покурить с учащимися — да запросто, вот только уже среди студентов такой мув считался неблагородным. Тимофею на все эти правила было глубоко насрать, поэтому он каждое утро стрелял дорогущую, качественного производства сигарету у преподавателя по информатики, потом отходил ближе к забору и занимал одну из лавок, просиживая там на морозе, пока к нему не подоспеет Боря. К слову, сегодня Сергеев запаздывал, но погода, на удивление, была приятной. С неба сыпался мелкий снежок, покрывая заледенелую землю, ложился он объёмным пухом на голые кусты и собирался на плечах идущих мимо студентов. Покуривая, Дроздов без интереса исследовал площадку перед старым зданием с провалом в крыше, с пыльными окнами, которые помоют только летом, с трещинами на стенах, что с каждым годом струились всё выше и росли в ширь, сбрасывая на лужайку посеревшую коричневую краску. Поскольку крыша вечно проваливалась в одном месте, прошлым летом там поселились осы и разбили несколько гнёзд. Сколько ни пытались их травить, твари они оказались живучие. Их жужжание эхом разносилось на самом верхнем этаже. Все уже привыкли к шуму, к тому, что в каждом кабинете обязательно будет летать это мерзкое насекомое, и что раз в месяц обязательно за покусанным аллергиком приедет скорая. Тимофей развалился на скамейке и вскинул голову, направив взгляд в белое небо. Внутри ему было неспокойно — обычное дело, он уже не обращал внимания на свои чувства и немного подустал от одних и тех же реакций, при этом самым мазохистским образом соглашался на подобные переживания. «Болтает как говно в проруби», — вот, как он оценивал нестабильные эмоции каждый раз, когда они с Юрой договаривались затусить. Затянувшись покрепче, парень выдохнул никотиновое облако. Оно бесследно растворилось на фоне неба и падающего снега. Более ничего не попадало в поле его зрения. Было в этом что-то медитативное — в бескрайнем белом пространстве. — Тимофей? Дроздов моргнул, мигом испытав раздражение, ведь только ему удалось отключиться от ощущений, а тут его вынудили вернуться в реальность. Он повернул голову набок, поднеся сигарету к губам, и сощурился, увидев перед собой Рину. Вообще, тут было заведено, что никто к нему не совался, не находилось смельчаков даже для того, чтобы занять эту лавку или сесть за стол, который был закреплён за ним с Борей. Из-за связи с Цыком его сторонились — и ему грех на это жаловаться, потому что обычно другие вызывали в нём раздражение. Вот и Рина его раздражала. Раздражало это её вечно мягкое и приветливое выражение лица, эти сияющие глазки, эти объёмные, вечно идеально уложенные локоны. В целом она всегда выглядела как с иголочки: опрятная, чистенькая, ухоженная, хорошо одетая. Любимая дочь, единственный ребёнок в обеспеченной семье. Её отец был владельцем местного и единственного развлекательного центра. Почему бизнес до сих пор не отжали Хозяева Окраины? Да потому что батя этот состоял с ними в деловых отношениях. Тимофей наблюдал их общение собственными глазами, но, честности ради, верил, что сама Рина ничего не подозревала о тёмных делишках своего родителя. Девушка стояла подле него слегка взволнованная, в красивом пальто и с кожаной сумочкой. Облизнув розовые губы, она вроде приоткрыла рот, чтобы нарушить неловкое молчание, но очевидное беспокойство мешало ей приступить к разговору. Тимофей не менял положения: сидел, расставив колени, руки раскинул поверх спинки скамьи. Чувствовал, как у него забился пульс в висках, а в теле возникла нервозность. Он начал по очереди сгибать пальцы и, надавливая на них большим, заставлял громко хрустеть. Колено у него запрыгало. Сигарета затряслась в ладони. Рина его бесила. — Привет. — Она улыбнулась с искренней доброжелательностью. Но Тимофей остался непреклонен. — Дарова, — бросил небрежно и затянулся, намеренно отворачиваясь, чтобы показать своё нежелание разговаривать. Обычно эмпатичная натура Рины в этот раз игнорировала чужое плохое настроение, так как было то, что интересовало её куда больше: — Слушай... — Ей было крайне неловко поднимать эту тему, но как удачно было застать Тимофея здесь одного. — Можно попросить у тебя совет? — Насчёт чего? — Он хмуро покосился на неё. Тупя взгляд, девушка залепетала, расчёсывая пальцами завитые локоны: — Насчёт Юры. Я просто пытаюсь... — Говори с Евой, — огрызнулся. — Мы не так близки. Рина поморгала, уставившись на него с откровенным удивлением. Дело в том, что... — Он говорил, вы хорошие друзья, — сказала необдуманно. — По крайне мере, судя по его словам, вы часто зависаете. — Она не намеревалась уличить Тимофея во лжи, просто немного запуталась. Но её замечание вздёрнуло нестабильное состояние Дроздова — и он процедил, зыркнув на неё озлоблено: — Мы не друзья. Рина оставалась спокойной — в том была её особенная черта, свойственная многим выходцам из порядочных семей. — А... — Отвела задумчивый взгляд в сторону. — Странно... Рина нравилась Анне и Альберту. А как такая может не нравиться? Мисс идеал, блядь. Тим покрепче стиснул зубы, испытав садистское желание сказать кое-что, и иметь удовольствие видеть, как вытянется её лицо, как этот здоровый румянец сменится бледностью, как доброжелательность уступит омерзению, но он сдержал пыл, не давая навредить себе собственной эмоциональностью. Вот он — прекрасный пример «говна в проруби». Интересно, какой силы унижение она бы испытала? И как бы отреагировал Юра? Тимофей смаковал бы их реакцию с таким наслаждением, но не поддастся желанию лишь потому, что подставит самого себя. Рина продолжала стоять рядом. Чё ей ещё надо? — А ты не знаешь, у вас в баре есть вакансия? — невинно поинтересовалась. — Нет. Всё занято. Её взгляд замер на нём с таким любопытством, что Дроздов невольно сглотнул, ощутив как раздражение меркнет, а вместо него усиливается тревога. Паника подтолкнула его к грубости: — Чё уставилась? — Ничего. — Рина поправила ремень сумки и натянула вежливую улыбку. — Спасибо. — Развернулась и мягкой, неспешной походкой направилась к колледжу. Тимофей исподлобья смотрел ей в спину, прикурив дымящуюся сигарету, и резко увёл взгляд в сторону, когда, поднимаясь по каменным ступенькам, девушка коротко обернулась, посмотрев на него без злобы, без неприязни, но с прежним удивлением. — Вот! Вот, смотри! Вот такую сделали, и даже с камушками! Блестит! Красиво, да? — И на меч камень сделали, смотри! Он... он... Он силу прибавляет! — А корона просто красивая. — А у меня на палочке камушек. Вот! Потому что она волшебная. — А ты видела, сколько мы сделали? — Мы сами рисовали. — Я рисовала тоже. И даже Максим помогал. — Замолчи! — Но сами репетиции скучные. — А мне нравится. — Ты останешься посмотреть? — А ты не вернулась? Артём сказал, ты будешь играть. — Будешь? В полной растерянности Ева скакала взглядом с одного детского личика на другое, потом на третье — и так по кругу, в который её заключила энергичная, шумная ребятня. Стоило девушке появиться в зале, как её облепили маленькие гремлины (так их называла Дана), и, не давая прохода, всё лепетали, лепетали, лезли, по неосторожности дёргали и тащили в разные стороны, стремясь похвастаться каждый своей поделкой. — Пойдём, я тебе покажу всё. — Рыжая девчушка с конопатым носом потянула Еву за руку к смастерённым декорациям. — И я покажу. — С другой стороны её схватил мальчишка. — Смотри! Это конь. Мой! — Указал на деревянную швабру, на конец которой была насажена голова лошади из картона. — Сам сделал. Я рыцарь, но маска у меня Бэтмена. Тёма разрешил. — П-понятно... — рассеяно отвечала Романова, пытаясь поспевать за звонким лепетом. Пока дети скакали вокруг неё, Мечислав, сложа руки, опирался плечом на прохладную стену рубки, наблюдая за происходящим с мягкой полуулыбкой. Ева крутилась на месте, реагируя на каждый детский возглас и пытаясь всем уделить внимание. Сколько бы усилий она ни прилагала, всё равно не поспевала за оравой, увлекающей её то ближе к декорациям, то обратно к краю сцены, то к пианино — и так по кругу. Ева не знала, куда деваться и как ей высвободиться из ловушки крикливых, капризных детей. Островский вот-вот бы направился её спасать, но получил по башке тетрадью. — Чё без дела? — Артём заодно шлёпнул его по пятой точке. — Брысь. Мич хмыкнул беззлобно: — Какой ты сёдня душный. — Оттолкнулся плечом от стены и, бросив взгляд на Еву, зашагал в рубку, чтобы готовиться к экзамену. Артём отдал указ со всей неприсущей себе строгостью (а как иначе справлять с такой мелкотнёй?): — Так. А ну оставить в покое! — Дети мигом бросились врассыпную. Ева моргнуть не успела, как оказалась на свободе, но тут её в оборот взял куратор кружка: — Это тебе. — Вручил ей тетрадь и махнул на инструмент. — Вперёд, лялякай нам. Эй! — вскричал на драчунов, заставив Романову вздрогнуть и улизнуть к пианино, чтобы скрыться ото всех в тени. — Сёдня без приколов. — Артём удерживал за шкирки заядлых хулиганов. — Кто не будет слушаться, не получит шоколад. Естественно, дети из неблагополучных семей тут же обратились в ангелов и хвостиком следовали за куратором, выполняя все его указания. Ева с интересом наблюдала за тем, как Артём управлял такой буйной стихией в лице первоклашек и второклашек, и не замечала за ним какой-то откровенной любви к детям. Скорее, он взаимодействовал с ними из чувства жалости и именно она была основой всех его эмоциональных реакций: от радости до раздражения. Девушка думала, ей будет тяжело начать аккомпанировать им, но в итоге всё оказалось не так сложно, потому что по большей части её внимание было зациклено на самой репетиции. Дети с забавным усердием проговаривали свои реплики, одни делали это скованно и краснея, другие — уверено и с пафосом, третьи, кажется, вообще не придавали значения выступлению на публике. Насколько ей удалось понять, большинство декораций, предметов костюма дети делали самостоятельно, наверное, поэтому так ими гордились и по несколько раз подбегали к девушке, чтобы продемонстрировать свои доспехи, мечи, короны, палочки, маски. Когда Романова несколько раз отыграла множество композиций и была официально освобождена, она не поспешила уйти, а продолжала тихонечко сидеть, наблюдая за мелкотнёй. Их энергичность и непосредственность увлекала, а проявляемый ими интерес даже вызвал у Евы лёгкую зависть. Она не помнила себя таким ребёнком, но мать часто упрекала её в том, что в детстве она была весёлой, активной, общительной и открытой, а теперь, вот, совершенно не была на себя похожа. Главным на повестке дня оставался всё тот же вопрос: «А какая я на самом деле?» — У тебя такое лицо забавное. Ева отвлекалась от наблюдения и вскинула глаза на Артёма. Смачивая водой охрипшее горло, он встал рядом, предварительно выдав ребятне чай и обещанные сласти. Романова вновь посмотрела на рассевшихся в кружок детей, которые не затыкались даже с шоколадом во рту. — Они все разные. Но им так интересно. — Она невольно вздохнула, испытав необычное чувство тоски. — Ну да. — Артём не до конца понимал, к чему она подводила, и не стал уточнять, предпочитая помолчать пару минут, но внимательный взгляд Романовой вынудил его вновь открыть рот: — Что? Ева исследовала его лицо на предмет эмоций и произнесла утвердительно: — Ты не любишь детей. Тёма выдал короткое «ха!» и отшутился: — Твой парень постарался. Ева улыбнулась мягко и почти без стеснения. — Но, увы, я проклят. — Удручённо вздохнул мужчина. — Всем сочувствую. Видела бы ты, какими они пришли в первый раз. Жесть. Безликие. Бесчувственные. Застывшие. А щас хоть дурачатся. И бесят меня. Несмотря на его попытки прикрыть свои чувства, Ева всё-таки заприметила кое-что неочевидное: — Тебе будет грустно оставлять их? Артём поднёс бутылку к губам, задумчивым взглядом пронзая пространство перед собой, а затем расслабленно посмотрел на девушку: — Иди. Мы уже заканчиваем. — И направился к детям, прося их не разбрасывать мусор. Ева не стала задерживать на нём взгляд. Опустив его на инструмент, она с печальной полуулыбкой поводила пальцами по клавишам. В голову лезли всякие унылые мысли, но для их анализа не находилось сил — со вчерашнего вечера Ева чувствовала себя неважно. Морально и физически. Необходимость вернуться домой вызывала у неё ноющую боль в груди и усиливало жжение в животе. Она не могла описать своё состояние, просто знала, что испытывает очевидный дискомфорт. Раньше он не был столь силён, и Ева могла его игнорировать, но теперь, проживая каждое ощущение столь ярко, её буквально выворачивало наизнанку. Хотелось бежать совершенно в иную сторону, куда-нибудь в лес, подальше от дома. Больше всего тревог приносила возобновившаяся тошнота, которая настигла её сразу после пробуждения. Вздохнув, Ева встала со скамьи и, забрав тетрадь, с задумчивым видом неспешно направилась к рубке. Она всё ещё противилась той возможности, которую имела, ей всё ещё была неприятна идея пользоваться чужим расположением, но... Остановилась за порогом, заглянув внутрь комнаты. Сосредоточенный на нелёгкой задаче Мечислав сидел за столом, активно строчил текст, практически не опуская глаза на клавиатуру. Хмурился от усталости, похрустывал пальцами, шеей, расправлял плечи затёкшей спины и один за другим ронял тяжёлые вздохи. Ева не то, чтобы скрывала своё присутствие, но и не торопилась отвлечь Островского, занимаясь своим излюбленным делом — наблюдением. Когда парень в очередной раз потянулся руками к потолку, что-то у него в сознании маякнуло — и он медленно повёл взглядом в сторону, следом повернул голову и напоролся на девушку. Ева лишь отчасти устыдилась, но не увела глаза. Мич опустил руки и качнулся на стуле, развернувшись к ней всем телом. — Опять в засаде? — Усмехнулся. Тут-то Романова сместила взгляд к полу и долго, непростительно долго молчала, потирая большими пальцами обложку тетради. Сердце Мечислава оставалось спокойным, смотрел он без напряжения и даже не прилагал усилий для терпения. Наконец, Ева, набрав воздуха в грудь, подошла поближе, но по-прежнему не поднимала глаза. Островский, подпирая кулаком висок, изобразил ужас: — О нет. Ты собираешься бросить меня? Волнение Евы мигом сменилось подобием раздражения — и с нечитаемой миной она хлопнула парня тетрадью по голове, сразу после застав на его лице улыбку. — Чё за день... — сказал сам себе Мечислав, продолжая со смешком глядеть на девушку. Романова подсобралась и заговорила: — Можно мне... — Можно, — перебил Островский, откинувшись на спинку кресла. Ева смутилась: — Ты не дослушал. — Можно, — повторил, принявшись раскачиваться вправо-влево, не спуская с неё взгляда. Романова чувствовала его игривый настрой, но не могла поддаться ему из-за волнения. Уставившись в стену, она нерешительно и виновато тараторила объяснение: — Я хочу поучиться, но дома не получается. — Бросила на него осторожный взгляд — Мич, покачиваясь, смотрел в ответ, вызывая на её лице румянец. — В общем... Ну... — Почесала шею. — Могу я прийти к тебе? Парень сощурился с довольной улыбкой: — Думаешь, у меня тебе никто не помешает? — Нет, — с удивительной убеждённостью ответила она. Мечислав выглядел так, будто хотел сказать что-то пошлое, но в последний момент исправился, выразившись менее травматично для психики Евы: — Откуда столько уверенности? Я вот сёдня очень любвеобильный... Его осторожность была излишней. Романова хоть и краснела, но вряд ли переживала страх или отвращение от недвойственных намёков. Ей наоборот нравилось, когда парень вёл себя с ней естественно. Помогало чувствовать себя нормальной. — Тебе нужно дописать курсовую, — напомнила с холодной жестокостью. Мич закатил глаза. — Блин, точняк. Ева не получила прямой ответ, поэтому спросила вновь: — Можно? — Ты помнишь, что я готов тебя прописать в хате? — Хватит... — пролепетала, опять уводя взгляд. Мич мог бы сжалиться, но ему чертовски нравилось её смущение, так что он без зазрения совести решил её добить: — Но ты уже кое-где прописана. — Театрально приложил ладонь к груди. — В моём сердце. Ожидаемо, от такого «слюнявого» подката лицо Евы запылало, а губы скривились. — Мечислав! Увы, он продолжил подкалывать её: — Прямо в сердце, Ева. Романова дала ему тетрадью по голове и развернулась, желая поскорее вылететь из рубки, но не успела. Островский нанёс новый удар по её чувствам: — Кстати. Обсудим твой вчерашний побег? Не выдержав испытания, девушка рванула на выход, где столкнулась с Тёмой и, не извинившись, выбежала из комнаты. Мужчина в недоумении смотрел ей вслед, а потом прошёл к столу, прыснув при виде довольного племянника. — Доведёшь её до инсульта. Раскачиваясь, Мечислав развалился в кресле, запрокинул голову и выдохнул в потолок. — Тут ещё неясно, кто кого доведёт. Юра с ребяческим задором ударил ногой в заледенелую поверхность сугроба и, конечно же, застрял, так что Дане пришлось его вытаскивать. Вместе они подошли к остановке, с которой Волкова поедет домой, а Жуков потопает дальше. — Может, тебя проводить? — каждый раз спрашивала Дана, вызывая у Юры раздражённый вздох. — Ты угараешь? — Пнул камушек на дорогу, как раз под колёса тормозящего автобуса. — Понял-понял. — Девушка запрыгнула на ступеньку и махнула рукой. — До завтра. — Покеда. — Юра поднял ладонь и простоял на месте до тех пор, пока дряхлая машина не исчезла из виду. Только после пошлёпал дальше, с расстройством отмечая, как нарастает внутри беспокойство, как постепенно ускоряется его шаг, как лёгкая паника принуждает озираться в поисках опасности. На улице он становился крайне нервным и мнительным, но чисто внешне старался того не показывать. Дабы отвлечься, он вынул телефон и стал бесцельно листать ленту. Так миновал одну улицу, затем пересёк двор второй, а после свернул на тропинку между пятиэтажками грязно-жёлтого цвета и намеренно замедлился, приняв максимально непринуждённое выражение. Дорожка была ограждена по обе стороны невысоким заборчиком. Как раз на нём в середине пути сидел Тимофей и, покуривая, глядел в телефон. Юра перешёл на бег и дал ему по ноге, бодро воскликнув: — Халлоу! Тим медленно поднял на него раздражённый взгляд, но это нисколько не смутило Жукова. — У меня кое-что есть. — Уселся рядом и, порывшись в карманах, с довольным видом протянул другу «Чупа-чупс». — Пососёшь? Дроздов смотрел на него как на придурка и сказал сквозь зубы: — Это по твоей части. Юра осёкся с таким видом, словно ничего такого не имел в виду (возможно, так оно и было): — Вообще-то он вкусный. — Растерянно взглянул на обёртку. — С колой. И жвачка внутри. Тимофей пару секунд не шевелился, продолжая выражать крайнюю степень недовольства, но в итоге забрал конфету и заменил ею сигарету. Юра поёрзал с улыбкой, достал из кармана второй «чупик» и тоже сунул в рот. Тим посматривал на него с равнодушием: — Твой батя дома? — Вечером придёт, — бубнил парень в ответ, вздрогнув от раздавшегося звонка, — трезвонил его телефон, на экране которого высвечивался номер Рины. Причмокнув, Юра вытащил «чупик» и взмахнул им подле щеки Дроздова: — Ща. Ты пока соси. Да? — Приложил телефон к уху, не видя, как Тимофей медленно, угрожающе поворачивает к нему голову, с этим своим нечитаемым взглядом. Из динамика доносился мелодичный девичий голосок. — Да-а-а... Надо готовиться. А что? — Жуков озадачился. — Ты какая-то грустная. Тим закатил глаза и встал, принявшись в нетерпении бродить туда-сюда, развлекая себя сосалкой. Юра моргнул и удивлённо воззрился на Дроздова. — А чё он? Словно бы почувствовав свою причастность, Тимофей остановился и с наездом вскинул брови. На лице Жукова расплылась улыбочка. — Он так сказал? — Рассмеялся. — Он просто стесняется своих чувств ко мне. Тим сощурился, с намёком приподняв сжатый кулак к лицу. — Ему мало кто нравится. — Хохотал Юра. — А ещё ты занимаешь мою приставку. Скрипнув зубами, Дроздов приблизился к нему вплотную и принялся дёргать за ухо. Жуков отмахивался, не в силах прекратить посмеиваться: — Он крайне ревнив, да. Тим схватил его за ворот куртки и резко толкнул назад, но привыкший Юра даже не вздрогнул и, находясь в опасном наклоне, смотрел на парня с той же задоринкой. Дроздов всем видом намекал, что сейчас разожмёт пальцы и парень встретится затылком с землёй, но что-то угрозы не работали, потому что Жуков продолжал веселиться: — Не бери в голову вообще. — Хотел постучать «чупиком» по нижнему ряду зубов, но тут Тимофей грубым движением сунул свой «Чупа-чупс» ему в рот. От неожиданности Юра запнулся и вскинул на него огромные глазища. Что ж, по крайней мере, он больше не смеялся — Тим остался доволен и попытался выдернуть конфету обратно, но Жуков сжал палочку зубами, в качестве обмена протянув ему свой «чупик». — Ага, ага. — Бубня, отвечал Рине и параллельно шёпотом объяснялся перед Дроздовым: — Эт с яблоком. Сохраняя безразличие, Тимофей пусто смотрел на его непринуждённую, в каком-то смысле невинную рожу, и, выдохнув, забрал «чупик» с яблоком, после чего сел рядом и сунул его в рот, а глазами уткнулся в телефон, смиренно ожидая, когда долбанная Рина наконец перестанет кокетничать. По дороге домой они без устали переругивались, поэтому на пороге квартиры Анна застала двух измотанных парней и ужаснулась, посчитав, что их бессилие связано с учёбой. — Боже правый... Вы голодные? Жуков выдавил улыбку: — Дэ-э. — Хорошо... Я разогрею. — Женщина поторопилась на кухню. Юра, пошатываясь, сбрасывал обувь, а Тимофей, прижавшись спиной к двери, наблюдал за ним с холодностью и бесчувственно пихнул его в плечо. Жуков не удержал равновесие и завалился на стену, бросив на Дроздова озадаченный взгляд. Тим сощурился от неприязни: — Чё ты за мешок с костями, нахуй. — Ты заебал, — шептал Юра, натирая плечо. — Больно вообще-то. — Я, блядь, даже не старался. — Ну-ну, — пробормотал обиженно. — Забыл, как тя с дороги ветром сдуло? — Тим вдобавок дал ему подзатыльник. — Жри нормально. Юра оскалился и замахнулся кулаком, но Дроздов даже не мигнул, а лишь изогнул брови. — Еблан, — всё, что Пугало мог сказать в ответ. Далее они вымыли руки в ванной и переместились на кухню, где в очередной раз Тимофей пристыженно молчал, пока Анна ухаживала за ними, не дозволяя никакой самостоятельности. Подала суп, бутерброды и, налив себе чай, уселась напротив. Юра смотрел в тарелку без энтузиазма. — Опять щи... — Вздох застрял в горле, а взгляд медленно приземлился на Тимофея, который к тому моменту успел набить рот едой и, склонившись над тарелкой с ложкой супа, пялился на Жукова с очевидным недоумением. Анна защебетала, придвигая тарелку поближе к Дроздову: — Кушай, Тимофей, кушай... — И недовольно посмотрела на сына, который отчего-то устыдился и поджал уши, послушно приступив к обеду. Анна тихо помешивала мёд в чае, бросая на Дроздова редкие, изучающие взгляды, а после невольно улыбнулась, протянув к нему руку. — Как же тебе всё-таки идёт такая длина. — Прикоснулась к волосам. Тимофей, естественно, вздрогнул и застыл, чувствуя, как тонкие пальцы аккуратно приглаживают его локоны. — Такой ты... Как бы сказать... — Нежный мальчик, да? — Юра усмехнулся, покосившись на Тимофея, который зыркнул на него исподлобья и еле воздержался, чтобы не пнуть под столом. Он бы и не смог. Когда Анна к нему прикасалась, его парализовало от знакомого и крайне неуютного чувства. Свойственная Гнезду темень превращала Еву в комок нервов. Даже несмотря на то, что домой они добирались на машине, в окно на старые улицы девушка смотрела с чувством опасности, отчего на её лице застыла маска напряжения. Обеспокоенный взгляд скакал по силуэтам прохожих, просачивался в тёмные переулки, задерживался на подозрительном скоплении людей. В салоне тихо играла музыка, лилось беспечное общение двух Островских, но это никак не влияло на уровень тревоги. Ева не могла оторваться от окна, ей словно требовалось быть начеку каждую секунду, чтобы не упустить возможную опасность. Никакие рассуждения не помогали, никакие логичные умозаключения — девушка оставалась на стороже собственной безопасности и нутром верила, что обеспечивает безопасность тем, кто находится рядом. Стоит ей отвлечься — произойдёт непоправимое и ужасное. — ...Вообще, я думал, что её ненадолго хватит. — Это Мечислав делился переживаниями о Дане, которая не подпускала других к теме своего заболевания. — Но она упёрлась. — Бросил беглый взгляд в затылок Евы. — Поделится тем, чем сочтёт нужным, — примирительно отвечал Артём, тем самым пытаясь с пониманием относиться к тревожному племяннику и напоминать о том, что надо соблюдать выставленные Даной границы. Ева не могла глубоко вдохнуть — лёгкие находились в спазме. Её пальцы нервно барабанили по коленкам, а те подпрыгивали по очереди, из раза в раз привлекая внимание сидящего рядом Островского. Стараясь продолжать разговор, он допускал долгие паузы и, ощущая исходящее от Романовой колкое напряжение, всё же не удержался — немного грубо взял её за запястье и придавил к колену, тем самым не позволяя пальцам подёргиваться в такт тревоги. Ева не оглянулась на него, но неосознанно вырвала руку, чтобы перехватить его ладонь и получить возможность сминать её. Массировала тыльную сторону, массировала пальцы. Островский наблюдал за её действиями, затем поднимал внимательный взгляд на затылок и не мог смириться с тем, что не был способен облегчить её состояние. Но всё-таки Романова немного расслабилась. Щупая его руку, она заземлялась, переключаясь с захватывающих её эмоций на физические ощущения. У него была тёплая, в каком-то смысле нежная кожа, без выраженных мозолей на пальцах, которые свойственны людям, играющим на гитаре. Ева водила по тыльной стороне, затрагивая упругие линии вен, немного потёртые после драки костяшки. Давящим нажатием, она повела пальцами ниже, нащупав то, что смогло отвлечь от созерцания улиц. Опустив глаза, девушка поддела ноготками чёрную фенечку и рассматривала её до конца пути. Будучи такой же молчаливой и безучастной, Ева вышла из салона и мигом прицепилась к Мечиславу. Они поднялись в квартиру — только там она оторвалась от него и, сняв куртку, спряталась в ванной, чтобы какое-то время побыть в одиночестве. Медленно намыливая руки, глядела в пустоту, с нетерпением и злостью относясь к своему страху, но её мысли переключились, когда она поднесла ладони к струе воды, недолго рассматривая тонкие запястья. С кухни доносились разговоры. Ева подошла к порогу и, застав Островских, почувствовала себя странно, словно впервые задалась вопросом, насколько её присутствие было уместным. Она не могла нормально обрисовать данное ощущение. Это место не было её домом, эта семья не была её семьёй. Насколько вежливо она поступала, вот так внедряясь в их пространство? — А ты будешь? — прилетел вопрос от Артёма. — Что? — Ева вскинула взгляд. Стоя возле раскрытого холодильника, он показал ей упаковку с красной рыбой. Увидев её, Романова пришла в какой-то непонятное волнение: — Рыбка? Солёная? — Сёмга, да. Девушка не сумела скрыть охвативший её трепет и рвано выразила свой восторг: — Вкусно! На хлеб с маслом. Мич сдержал смешок, а вот Артём не постеснялся и продемонстрировал недоумение: — Я тебя аж глаза загорелись... Романова, ожидаемо, засмущалась и, нервно трогая волосы, объяснила: — Я ела её один раз... лет пять назад на Новый год. — Тогда ставь чайник. — Тёма не знал, как это прокомментировать. — Хорошо. — Метнулась в сторону и налетела на Мечислава, раскраснелась и уже неспешно направилась выполнять поручение. Ева заварила чай, Тёма сделал бутерброды, а Мич бездельничал. Когда все расселись и приступили к перекусу, Романова никак не могла скрыть от других эмоции. Артём наблюдал за её поведением, чувствуя себя немного неуютно: — Мне даже как-то неловко... — Ты часто такое ешь? — прикрывая ладонью рот, спросила Ева. — Очень... — Счастливый, — на выдохе произнесла она и куснула второй бутерброд. Тёма усмехнулся: — Нет, но при деньгах. Мечислав посматривал на Еву с таким же удивлением. Он впервые видел, как она наслаждалась едой. — Вкусно? — спросил зачем-то. Ева, пережёвывая, активно закивала. — Очень. Островские переглянулись, пожали плечами и отстали от неё. Подготовка к экзамену действительно прошла успешно. Заняв диван на кухне, Ева вооружилась Тёминым ноутбуком и просидела за учёбой около двух с половиной часов. Возможно, она провела бы за работой гораздо больше времени, если бы к ней не заявился Мечислав. Зевая и шаркая, он приблизился к столу и рухнул рядом, развалился, обмякнув на подушках. Его взгляд лениво мазнул по экрану, затем переместился на сосредоточенное лицо Евы, которая, почувствовав, что стала объектом его внимания, всё-таки отвлеклась от дела и повернулась к нему. — Закончил? — Типа того. — Мич удобнее расположил голову на спинке. — Заебался. — Его взгляд вновь затронул экран, после чего он непринуждённо поинтересовался: — Чё с докладом по физ-ре? Ева тяжело вздохнула, не пытаясь увильнуть: — Юра тебе сказал. — Чё он сделал? — Островский скосил уголок губ, чтобы выглядеть не таким раздражённым, каким он себя чувствовал на самом деле. Девушка вернулась к ноутбуку, проронив: — Ничего. Ему не требовалась её честность. Для себя он уже давно всё решил — и о своём решении сообщил ей с той же беспечностью: — Зайду к нему завтра. — Мечислав. — Ева, понятное дело, напряглась и не одобрила его затею. Мич заверил её совершенно невинно: — Я просто загляну на чай. Он же любит делиться своей шоколадкой. — Фу, — скривилась, отвернувшись к окну, и непроизвольно примёрзла вниманием к чёрному небу. Островский приподнял голову и, облокотившись на спинку, подпёр ладонью висок, а пальцами свободной руки зачесал локоны Еве за ухо. Девушка отмерла и беззвучно рассмеялась, когда он спросил её со всей серьёзностью: — Может, ну всё это — и предадимся греху? — Какому из? — Улыбалась почти без смущения. Больше в её лице просматривался именно интерес. — Унынию? Чревоугодию? Мич мягко водил костяшками по её щеке, отвечая с ноткой веселья в голосе: — Сладострастию и лени. Ева полюбопытствовала: — А как их совмещать? Парень сощурился. — Показать? Она снова улыбнулась, немного сонно, пока изучала его лицо. — Такой сегодня флирт? Мич ответил ей такой же сонной улыбкой. За окном завыл северный ветер. Ева слабо дёрнулась, а затем, нахмурившись, откинулась на диван, подтянув колени к животу. Островский заметил, что её лицо преобразилось и не в лучшую сторону, поэтому поводил костяшками по её запястью. Девушка не отвечала на его взгляд, но поймала за руку и принялась сминать, массировать, щупать. Наблюдая за этим, Мечислав нашёл в себе смелость спросить: — О чём думаешь? Романова тяжело выдохнула. Ответила не сразу, потому что ей требовалось подобрать слова, правда, далее всё равно передавала свои переживания в скомканном виде. — Мне не нравится страх, который я испытываю. Мич нахмурился и, испытав неприятное удивление, сел ровно, чтобы иметь возможность видеть её лицо целиком. — Сейчас? Ева поняла его напряжение и исправилась: — Нет, не в данный момент. На улице. — Не смотрела на него, только на ладонь, которую щупала. — Это же объяснимо. — Мне этого недостаточно для смирения. — Её тон немного изменился. Мич расслышал сердитые нотки. — Я очень злюсь на себя. Мне не нравится, что я пытаюсь избегать одиночного пребывания на улице. — И необдуманно выпалила, повернувшись к нему: — Может, мне начать одной ходить в колледж? Ждала ответа, но Мич не отвечал. Смотрел на неё, чуть изогнув брови, и намеренно выдерживал паузу, которая усиливала её тревогу. Она отвернулась, зло выдохнув в противоположную сторону, и уже жёстче сминала его руку. Островский молча оценивал такую резкую перемену в её настроении и пытался понять, как лучше донести до неё сомнительность данной затеи. — Это... — начал нерешительно, прервавшись на долю секунды, после чего наплевал на осторожность, сказав прямо: — Прости, но это небезопасно. Мы все пытаемся не ходить в одиночку. А тебе тем более не стоит. Ева только больше помрачнела. Мечислав не знал, можно ли было затрагивать эту тему, но её желание наталкивало на мысль о том, что она, как будто, не до конца понимала серьёзность ситуации. Облизнув губы, он попытался подступиться: — Их не арестовали. — Не надо об этом, — грубо отрезала, метнув в его грудь настолько ненавистный взгляд, что Островский физически ощутил, как у него закололо рядом с сердцем. «О-ке-ей», — сказал сам себе, ненадолго уставившись в окно. Молчание затянулось. Ева всё глубже уходила в себя и перестала трогать его за руку, но теперь Мечислав сам схватил её за ладонь и, пораскинув мозгами, попробовал вновь: — Мы все осторожничаем. Дело не только в тебе. — Понятно, — ответила с той же резкостью и, кажется, сама её стыдилась, но ничего не могла с собой поделать. Островский рассмотрел в её поведении нотки детской капризности и, чтобы лучше понять, задал прямой вопрос: — Ты злишься? — Меня бесит, что я боюсь! — вспылила Ева. — Я боюсь, значит, все победили. — Нет смысла с кем-то соревноваться, — он отвечал ей спокойным тоном. — Просто заботься о своей безопасности и всё. Кто эти все? — Мама, брат, Клавдия, Гордей, Полина, Юра, т... — заткнулась. Мич, догадавшись, выразил недопонимание: — Я? В чём я выигрываю? — Вы все будете правы. — Она не смотрела на него. — Вы считаете, я слабачка. — Нет. — Да, — зыркнула ему в шею. — Ты носишься со мной. Парень невольно скосил уголок губ. — Потому что ты мне нравишься. Ты ещё не поняла? Девушка вновь уставилась в пол, не реагируя на поглаживание, которым Мич пытался её задобрить. Оставаясь минимально эмоциональным, он продолжал попытки понять её мотивацию: — Если ты всё для себя решила, зачем заговорила со мной об этом? Теперь, вот, злишься. — Я хотела, чтобы ты согласился, — заворчала с откровенной обидой. — Я не согласен. — Понятно, — процедила и тут же побледнела, поджав плечи. В глазах промелькнул страх. Казалось, она в шаге от того, чтобы расплакаться. Мечиславу несложно было проявлять к ней терпение. — Никто не станет насильно принуждать тебя. Мы все условились, исходя из желания, которое разделяем. И мы придумали ряд правил, чтобы обезопасить друг друга. Тебе решать, хочешь ты придерживаться их или нет. — Не хочу, — прервала его из чувства раздражения, которое сразу испарилось, бросив её с последствиями. Девушка мельком посмотрела на Островского и прошептала: — Я не то хотела сказать. Мечислав продолжил свою мысль: — Мне будет неспокойно, если ты будешь одна. Мне кажется, ты как будто сама не до конца понимаешь, чего хочешь. — И спросил прямо, немного с нажимом: — Ты готова ходить одна? Романова заморгала, стрельнув косым взглядом в окно. — Нет, — сказала сдавленно и недовольно. — Поговори с Клавдией. Может, она подкинет какой-нибудь щадящий вариант. — Я не хочу щадящий! Я хочу нормальный. Как все. Мечислав отреагировал со всей строгостью: — Нормальный не подойдёт, Ева. Девушка закачала головой, не скрывая раздражения. — Ты слишком привыкла подвергать себя насилию, — обратил на это внимание Мич. — Будь с собой мягче. — Я просто хочу жить нормально. Не хочу думать об этом. — Избегание не избавит тебя от проблем. Просто дай себе время. Постепенно у тебя получится восстановиться. Хмурясь, Ева обняла себя руками и отвернулась к окну, но, ведомая тревогой, оглянулась, когда расслышала шумный вздох Мечислава. — Я тебя раздражаю? — Этот страх вознёсся над всеми её чувствами. Островский, потирая лоб ладонью, смотрел на неё без укора и честно признался: — Нет, просто не знаю, что тебе сказать. Ощущение, будто ты сейчас всё станешь воспринимать в штыки. — Облокотился на спинку, подавшись носом к её скуле. — Может всё-таки сладострастие и лень? — Усмехнулся с ноткой усталости. Ева выдохнула и виновато потупила взгляд. — Прости. В её глазах отражалось столько полярных чувств — ясное дело, внутри дела обстояли не лучше. Что-то клубилось, разгоралось и не давало ей покоя, а она не могла выразить это словами, посему оставалась с этими непереносимыми чувствами наедине. Мечислав, конечно же, от этого нервничал, но посчитал, что ей станет спокойнее, если он сам будет сохранять уверенность и твёрдость. Чтобы она могла на него опереться. — Останешься? — Уложил ладонь ей на затылок и принялся массировать кожу. Ева продрогла от заструившихся по телу мурашек, бросила взгляд на тёмную, холодную улицу и невольно придвинулась ближе к Островскому, ответив слабым кивком. Ожидаемо, она замолчала и не проронила ни слова за всё то время, пока они готовили ужин, потом пока они ели. Тёма ни о чём не спрашивал и лишний раз не пытался завлечь её в разговор, но, стоило ей уйти в ванную, он встал рядом с Мичем, который, будучи идеальным племянником, взялся мыть посуду. Поскольку парень никак не реагировал на чужое наблюдение (в первую очередь потому, что был погружён в свои мысли), Артём откашлялся и начал непринуждённым тоном: — Ну ты как? — В плане? — Островский удивился вопросу. Тёма с намёком приподнял брови, слегка накренив голову, и Мечислав понял, о чём именно хотел спросить дядя, но в качестве ответа выдал шутку: — Меня бесит, что я не всемогущий. Тёма посмеялся: — Ну да. Есть за тобой грешок. А в остальном ты как? По правде сказать, Мич не знал, хочет ли делиться чем-то, что доверяла ему Ева, поэтому просто успокаивал: — Всё нормально. Но... — Выключил воду и взял полотенце, принявшись вытирать мокрые руки. — Последнее время я чаще думаю о том, что, живи я в другом месте, возможно, я не был бы таким тревожным. Тёма согласился: — В этом есть логика. Гнездо всех сводит с ума. Жду, когда ты закончишь учёбу и переберёшься ко мне. — Улыбнулся, не сводя с него взгляда. И Мечислав, перестав мять полотенце, уставился в ответ. Тёма прищурился. Мечислав поджал губы, растянув их в виноватую улыбку. — Я так и думал, — на выдохе обронил Артём. Мич открыл рот, но мужчина перебил: — Я. Так. И. Думал. Что оставалось младшему Островскому? Просто позволить старшему пожурить его, но Тёма знал, что это никому не пойдёт на пользу, поэтому продолжил с чувством безысходности: — Я не осуждаю. Но ты понимаешь, валить надо? Мечислав выдавил вялую улыбку. — Да, — ответил с ноткой иронии, — я тут ношусь за ней как придурок, но уеду первым поездом. Артём повернулся к нему со смиренным видом и спросил так же тихо: — На каком она курсе? Мечислав бросил короткий взгляд в коридор, после чего повесил полотенце. — На втором. — Бля. Ещё два года. — Да, — без каких-либо чувств подтвердил парень, уперев руки в бока, — и оба Островских уставились друг на друга. Артём понимал, что так произойдёт, и понимал, что в данном случае, ему никак не повлиять на Мечислава. — Знаешь, я понимаю чувства Ани с Альбертом. Надо бы отодрать Юре уши. — Активно размышляя, мужчина застучал костяшками по столешнице. — А она, случайно, не хочет уехать? Ну... будете жить вместе. Мечислав усмехнулся. — Ага, а через неделю я поговорю с ней о свадьбе и детях. — Шагнул к столу, на котором оставалась тарелка Артёма. Тот скосил уголок губ, каждый раз поражаясь своему подозрению: — Точняк, ты же, оказывается, хочешь детей. Мич закатил глаза, взяв посуду. — И откуда у тебя такое желание? — Тёма-а-а-а. — Обернулся, пригрозив ложкой. Мужчина пялился на него как на фантастическую тварь. — М-да уж. Странный ты выходец из дисфункциональной семьи. Мечислав выдохнул и, стукнув дядю по лбу, вернулся к раковине. Натирая ушибленную кожу, Артём косился на него с искренним интересом, но больше приставать не стал. — Кстати, о семье... — Мич вдруг опомнился. — Зайду к маме. Судя по сообщениям, она опять в запое. Подобно Еве Тимофей без приятных чувств наблюдал за окном вечернее небо, но помимо этого причиной для его внутреннего, пока скрытого от других напряжения выступала очередная полученная угроза. Парень вернулся вниманием к телефону и ещё раз пробежался по короткому сообщению с определённым, понятным посылом. Ему казалось, что до тех пор, пока остальные остаются в неведении, они не подвержены опасности, а ещё, хотелось верить, что эта опасность касается исключительно его самого. В очередной раз он становился источником проблем. Данный факт сильнее всего влиял на его эмоциональное состояние, вызывая в тёмное время суток серьёзные приступы уныния. Дверь в комнату отворилась. Юра вернулся со стопкой поглаженных вещей и бросил косой взгляд на Дроздова. Тот машинально погасил экран. — Чё? — спросил с раздражением. — Тебе не пора домой? — Жуков игнорировал его дурное настроение. Последнее время не отпускало чувство, будто Тимофей что-то утаивал, но расколоть его не получалось, а без доказательств не хотелось идти к Мичу с Борей. Тим удобнее расселся на кровати, наблюдая за тем, как Юра старается аккуратно разложить одежду в шкафу. — Ева ночует у Мича. Не хочу им мешать. — А мне ты не мешаешь? — без упрёка спросил Жуков. — Нет, — ответил с равнодушием. — Но с удовольствием побешу твоего батю. — Тут его лицо скривилось от неприязни. — Чё он доебался вообще. Юра взглянул на него с усмешкой. — Ну так я у него единственный. Сыночка-корзиночка. Тим изогнул брови, выдавая раздражение вполсилы. Именно так последнее время он выражал все чувства, как будто его ресурс уходил на что-то другое. Или, быть может, Юра видел то, чего нет? Сессия, как ни как, все устали. Раздумывая об этом, он отвернулся, не ощущая на себе внимания. Тимофей исподлобья наблюдал за ним, постукивая пальцем по корпусу телефона, и, не удержавшись, сам заговорил о том, о чём Юра почему-то умалчивал (или не считал нужным сообщить): — Твоя мама сказала, что они нашли покупателя. — Да. Странный чел, — беспечно отозвался Жуков и внезапно сердито выдохнул, обернувшись и указав ладонью на шкаф. — Я просил не занимать эти полки. Я уже даже выделил тебе отдельную. — Ткнул пальцем на одну из полок. — Вот. Сюда. — И снова указал на свою. — Не сюда. — Ворча, он снова повернулся к Дроздову спиной. Тимофей задёргал стопой, поддерживая безразличный тон: — Когда уезжаете? — Я не еду. — Нет? — всё же какие-то эмоции прорвались сквозь усталость Дроздова. Юра обернулся, захлопнув шкаф, и хохотнул при виде его лица: — Столько разочарования. Ты хоть изобрази радость. Тимофей не видел ничего весёлого и пялился на него с откровенным непониманием. — Ты дебил. — Вот как? — Юра с той же улыбкой добрёл до кровати. Дроздов моргал, разводя руками. — У тебя есть возможность свалить отсюда. — Она от меня не убежит, — совершенно спокойно отвечал Жуков. — Свалю попозже. Тим просидел пару секунд с открытым ртом, завершив немую паузу коротким: — Дебил. — Какой ты сегодня милый. — Юра не поддавался его вялым нападкам. — Наверное, таким же милым был с Риной. — Забрался коленками на кровать и уселся рядом, продолжая сердить Дроздова своей придурковатой улыбкой. — И где ты будешь жить? — с давлением спросил Тимофей. — У Тёмы с Мичем, — сказал и уставился в ответ, через мгновение взорвавшись неконтролируемым смехом. Тим побледнел, еле шевельнув языком: — Что? — Ну и рожа. — Жуков откинул голову, затылком мазнув по стене. — Я с ними переговорил. Они не против. Тёма уезжает в январе, так что он даже готов освободить мне комнату. Кайф. Что тебя смущает? — И ахнул: — О нет, мы будем проживать на одной территории, какой ужас. — Я нахер к Дане свалю, — оскалился Дроздов. Жуков хмыкнул. — Вали. Уставились друг на друга. Один — веселый, второй — угрюмый. — Дебил, — выдохнул Тимофей, прикрыв веки, после чего посмотрел перед собой с тем самым унылым выражением. Даже его взгляд был удивительно пуст. Юра перестал улыбаться и наблюдал за ним с особым вниманием. — Чё ты бесишься? — спросил почему-то шёпотом и подтолкнул его плечом. У Тимофея напряглись скулы. Возникло необычное желание всё ему рассказать, но он точно донесёт остальным. Жуков вновь надавил на него плечом, затем ещё раз и ещё. Дроздов неслышно вдохнул через нос — в ответ в груди болезненно кольнуло — а когда его выдержка почти иссякла и появилось жалкое намерение всё-таки поделиться неприятностями, раздался телефонный звонок. Оба парня бросили взгляд на тумбочку, где вибрировал мобильник Юры. На экране высвечивался номер Рины. Тимофей, сложив руки, выдохнул потише и уставился перед собой. Юра подтянул одно колено к груди и, переплетя пальцы, уложил ладони на живот. Его внимание медленно сместилось с телефона на мятое одеяло, а с губ тоже сорвался вздох. Рингтон продолжал играть с раздражительной настойчивостью, но, кажется, никто не придавал этому значения. Тим лишь раз покосился на профиль Юры, абсолютно расслабленный, но глубоко задумчивый. Так и сидели, неподвижно, молча, пока весёленькая песенка разбавляла тишину. В комнате тёплым светом горела настольная лампа. Плотные шторы были задвинуты, за ними слегка, еле слышно гудел холодный ветер через оставленную щёлочку в форточке. В углах клубился мрак, но Ева не реагировала на него с тревогой, да и в целом она чувствовала, как постепенно пылкая, готовая сорваться с цепи сущность, которая пока что властвовала внутри неё, немного усмирилась под влиянием обстановки. Подобно тому, как тревоги отступали дома у Жуковых, здесь Романова ощущала постепенное расслабление. Она не прислушивалась к шуму, потому что тот практически отсутствовал, она не напрягала слух, когда раздавались шаги, не пыталась быть начеку и контролировать ситуацию. Ева сидела на кровати у стены с раскрытым дневником на коленях, пустым взглядом смотрела куда-то в сторону. Ничего во внешнем виде не сообщало о беспокойном сердце, только пальцы подёргивали ручкой над исписанными листами и изредка задерживалось дыхание, как будто его притормаживали особо волнующие мысли. Взгляд сместился на дверь. Та открылась тихо, потому что Мич полагал, что Ева уснула, и, застав её бодрствующей, он немного озадачился. — Чего не ложишься? — Проходя мимо, он пару секунд пребывал в неведении, поскольку усердно вытирал влажные волосы, а после, остановившись возле стола, встряхнул полотенцем и успел перебросить его через спинку стула, как получил удар в тыл. Ева самым тихим образом (как умела) сошла с кровати и крепко вцепилась в него, стукнувшись лбом между лопаток. Островский ни чуть ни удивился — привыкал к её неуклюжему и часто неосторожному проявлению чувств. В данном случае, назовём это нежностью. Крепко стиснув его футболку, Ева виновато смотрела в пол и потёрлась лбом о мягкую ткань, чувствуя, как от неловкости у неё загораются уши. Клавдия говорила, что в моменты чувственности ей стоит просто отпустить себя и проявляться таким образом, на который она была способна, не оценивая, не анализируя. Излишние размышление сковывало её, а нежные чувства вызывали стыд и ощущение небезопасности. Если второе они уже активно обсуждали, то с первым ей требовалось почаще сталкиваться, чтобы собрать побольше «сведений» на основе реакции внутри тела, реакции внутри головы. Она очень стеснялась быть такой, как будто ждала, что её засмеют или посчитают несуразной, нелепой. Но вопреки ожиданиям, Мечислав отреагировал совершенно иным образом — удерживая её за руки, он развернулся с явной обеспокоенностью и воспринял её состояние в угоду своим переживаниям: — Ева, мы не ссорились. Мы просто поговорили. Романова подняла на него растерянные глаза. Выражая явное непонимание, Островский спешил её успокоить: — Мы просто обсудили, — повторил. — Это же нормально. Всё нормально. Ева вдруг стала серьёзной и увела взгляд в сторону. Отчасти ею и правда двигал страх, что между ними всё кончено. Как человек, уяснивший, что для любви нужно быть постоянно услужливым, комфортным и неконфликтным (проще говоря, не отсвечивать), она действительно тревожилась о проступке и хотела загладить вину, задобрить его, поскорее показать, напомнить ему, что она по большей части тихая и послушная. Когда Ева завершила процесс самоанализа, она заметила, что Мечислав рассматривает её уже как-то иначе, и мигом покраснела, вновь стукнувшись лбом о его грудь, да с такой силой, что бедняга поперхнулся. — Вот прикол будет, если ты синяк набьёшь. — Усмехнулся сонно и, взяв её за шею, заставил вскинуть голову. Ева мигом сбежала взглядом в угол комнаты, но мгновение спустя осмелилась с опаской посмотреть в ответ. Выглядела она при этом такой недовольной потому, что не могла справиться со своим смущением. — Что? — Не выдержала его молчаливого изучения. Мечислав, улыбаясь, аккуратно мял её тонкую шею. — Какая ты красотка. — П-перестань... — Ева пряталась за ворчанием и хмуростью, при виде которых парень только больше умилялся. — Глаза охуенные, — прошептал, носом мазнув по виску. — Мечислав... — Романова продолжала упрямиться, не умея принимать комплименты, но не пыталась отстраниться. Поджимая плечи и нервно сминая его футболку, она чуть изогнулась в шее, когда Островский, сцепив руки за спиной, спустился носом ниже и выдохнул ей за ухо. Ева, конечно же, продрогла и выглядела очень взволнованной, не зная, как могла бы ответить на это. Снова начинала активно думать — и это мешало ей реагировать естественно. Мич уткнулся носом в изгиб шеи и глубоко вдохнул. — Пахнешь вишенкой. Еве казалось, будто она начинала плавиться — настолько силён был её жар. — Это ваш гель... Мечислав глухо посмеялся. — Очень мужицкий, да. — Ему пришлось насильно заставить себя оторваться от кожи. То, каких усилий требовалось для воздержания, не передать словами. Так хотелось взять её, сжать, пощупать — аж кости ломит. Он боялся перегнуть палку, переступить черту и сделать ей неприятно. Хотелось бы знать, как она себя чувствует, как относится к физическому контакту, может, ей пока непросто переносить прикосновения или... боже, ему бы знать хоть что-то, но, судя по всему, было рано поднимать определённые темы. Мич боялся вздёрнуть её эмоции и вызвать гнев. Пока он размышлял об этом, снова рассматривал её лицо, а пальцами массировал поясницу. Ева глядела в ответ, еле справляясь с накалом собственных чувств. — Ч-что? — Любуюсь, — сказал с таким серьёзным видом, что девушке стало неловко. Впрочем, никак иначе она бы всё равно не отреагировала на характерную для него открытость. Что-то внутри противилось, не позволяя ей мириться с тем фактом, что кто-то мог испытывать к ней подобные чувства. Ощущения навязывали иную картину мира, в которой она не заслуживала такого отношения, но, как показывал опыт, полностью доверять своему нутру было опрометчиво. — Слушай. — Мич уселся на край стола, подтянув девушку к себе поближе, и сместил ладони на её талию, нащупывая сквозь футболку волны рёбер. — Я пока башку намыливал, вот чё подумал. — Поднял на неё глаза. — Давай так: я могу, для начала, ждать тебя за домом. Потом, например, через дорогу. Потом на остановке. Ну и там далее решим. Ева внезапно впала в ступор. Для неё почему-то было удивительно осознавать, что, несмотря на своё несогласие, он всё равно подумал об этом и даже вынес какое-то предложение, которое удовлетворяло её желания и его собственные, потому что ему, очевидно, по-прежнему не нравилась данная затея. То есть, он ведь... он ведь, получается, учитывал и пытался уладить, хотя она вела себя капризно и явно не как взрослый, эмоционально зрелый человек. Её это всерьёз поразило, она никак не могла понять, почему он с ней возится, а если и пыталась убедить себя в искренности его чувств, то не могла их принять. — Хорошо, — ответила запоздало, но с таким видом, что Островский посчитал, будто идея не пришлась ей по душе. — Точно? Ты всё ещё можешь обсудить это с Клавдией. Пусть что-то подскажет. Ева была в таком волнении от сумбурных мыслей и попыток разобраться в его намерениях, что, не думая, вопросила нервно, дрогнувшим голосом: — Мы встречаемся? Если бы она знала, ну, как факт, это, может быть, помогло бы ей избавиться от подвешенного состояния. Мечислав явно не ожидал такого вопроса, потому, разжав губы, приподнял брови и временно отвёл взгляд. Затем, прикрыв рот, покосился на Еву. Сощурился. Смотрел долго. И, наконец, кашлянул. — Боюсь, тебя реально хватит инсульт. Обсудим это лет через десять? Девушка недовольно выдохнула, заставив его усмехнуться. — Быть не может. — Парень продолжал подкалывать её и, проникнув тёплыми руками под футболку, притянул ещё ближе. — Ты что, хочешь встречаться со мной? — Мечислав, — произнесла строго, даже требовательно, но внутри вся сжималась от переизбытка смущения. Уперлась ладонями ему в плечи, а глазами искала пути отступления. — Я что, тебе нравлюсь? — шептал заискивающе и, получив шлепок по груди, попытался подавить улыбку, но не смог. — Мне надо подумать. Понимаешь, это такой серьёзный шаг... Ева больно тяжело вздохнула. Глядела на него устало и словно тоскливо. Мич, честно сказать, не понимал её неуверенности. Для него всё было очевидно. Да, они это не обсуждали, не было никаких официальных договорённостей, но в остальном — всё как на ладони, ясно и прозрачно. Правда, парень не учёл того, с кем имел дело. Еве требовалось всё проговаривать. Мечислав мягко натирал кожу её талии и смотрел уже без весёлости, пытаясь отвечать её настроению, какому-то тревожному и настороженному. — Ты будешь со мной встречаться? — спросил прямо и неожиданно почувствовал себя скованно, как подросток, впервые признающийся в симпатии, оттого ему сразу захотелось разбавить атмосферу: — Я умею поддерживать порядок, хорошо готовлю, иногда неплохо шучу, да, немного навязчивый и любвеобильный, но бонусом со мной идёт возможность почаще кушать солёную рыбу. А ещё обещаю научиться жарить пельмени так, как тебе нравится. Ева улыбнулась, вполсилы. Кажется, черты её лица смягчились и взгляд стал расслабленным. — И я хорош в постели. Хотелось бы верить... — произнёс с долей сомнения и, не в силах выносить её молчания, повторил: — Ну что? Разрешишь быть твоим парнем? Уверяю, я непритязателен в уходе. Ева улыбнулась шире, пускай с ноткой тревоги, от которой она не могла так просто отделаться, но, несмотря на множество комплексов и не лучшее отношение к себе, совершила вялый кивок, потому что да, быть может она всего этого недостойна, но отказаться от этого ей не под силу. — Заебись. Завтра же сообщу остальным. Вот это они будут в шоке от такой неожиданной новости, — произнёс с нажимом и со смешком поймал ладонь Евы, которой она намеревалась его хлопнуть. — Реально, никто ведь не подозревал. Романова набрала побольше воздуха, наверное, хотела попросить его перестать, но тут она резко оглянулась на дверь, огромными, перепуганными глазами пронзив деревянную поверхность. Удерживая её, Мич чётко ощутил, как напряглось худое тело, окаменело, застыло. — Ты чего? — Он бросил короткий взгляд в ту сторону, куда она пристально смотрела, а после потрепал за локоть. — Ева. Девушка дёргано повернулась обратно — выглядела она так же, как тогда в столовой — и сипло выдохнула, на этот раз сумев преодолеть первые зачатки приступа. — Ничего. Показалось. Показалось, что они здесь.
