Глава 85
23 мая 2026 г., 13:45
Новая ответственность
— Итак, девки, — Дана хлопнула ладонями по столу, за которым сидели Ева, Феврония и Зоя. — На нас с вами возложена важная миссия. Расчехляем телеса во имя чаевых! — Так точно! — весело воскликнула Шмидт. — Ура, — обрадовалась Феврония (ей нравилось чувствовать себя частью такой взрослой компании). Ева сидела между ними и смотрела то на одну, то на вторую без конкретных эмоций. Волкова отчасти испытала вину за своё поведение, посчитав, что Романовой неприятно слышать подобные шуточки и не хочется принимать участие. До смены оставалось жалкие двадцать минут, а они ещё толком не подготовили бар, не переоделись и не настроились морально к предстоящей вакханалии. Казалось бы, пока девчонки трещат, мальчишки могли бы заняться делом, но они тоже бездействовали, обступив барную стойку. Тимофей сидел на высоком стуле, попивая крепкий кофе с надеждой, что тот подарит ему сил. Боря стоял с противоположной стороны у раковины и, сложив руки, наблюдал за тем, как эмоциональная Зоя приставала к отстранённой Еве. Скорее всего, она пока что скрывалась за безопасной маской, потому что Шмидт была для неё новым человеком. Мечислав торчал с другой стороны от раковины, тоже держал руки сложенными и тоже следил за общением двух противоположностей. Один Юра отлучился сменить футболку. — А вы чё без дела? — подскочила к ним Дана и хлопнула Тимофея между лопаток. — Выпивку хотя бы принесите. — Обратила внимание на Мича, который наклонился набок, чтобы Волкова не загораживала ему обзор. — Чего ты такой довольный? Мечислав и правда выглядел каким-то взбудораженным и взволнованным (в хорошем смысле), что, кстати, вызывало удивление у того же Бори, который подался к Мичу, ткнув локтем. Островский пребывал в том же возбуждение, что и утром, и его тело это открыто демонстрировало. Он кивнул на занятый подругами столик. — Видал её? — Посмотрел на Сергеева. — Моя девушка. — Ты чё болен? — засмеялась Дана, а вот Тимофей с Борей переглянулись и в смятении уставились на Мечислава, который продолжал в шутливой форме делиться своими чувствами: — Мы встречаемся. — Вообще парень сам поражался тому, как себя ощущал: он ведь без слов знал, что происходит между ним и Евой, ему не нужно было ничего обсуждать, для него всё было понятно, но после состоявшегося разговора его неожиданно настигло осознание — теперь всё реально, всё серьёзно, нет больше никаких недомолвок, недосказанности, недопонимания. Всё. И он радовался как придурок. — Вау. Как неожиданно. — Дана хохотала в голос. — Ничё се. — Тимофей, улыбаясь, изобразил удивление. — Никто ведь не подозревал. Волкова ухватилась за его плечо, делая вид, будто от шока у неё отказывают ноги: — Мне надо присесть и как-то пережить это... Один Боря смотрел на Мечислава с неясными чувствами. Он выглядел так, словно это известие имело к нему непосредственное отношение. В его памяти всплыл их разговор про боязнь близости — и что-то больно странно у него защекотало в животе. Страх? Сергеев пересилил себя и подал голос: — Вы это обсудили? Мич повернул к нему голову. — Да. — Улыбался. Боря моргал с потерянным видом: — То есть... теперь всё официально? — Да. Сергеев невольно стрельнул вниманием в Зою — неприятная щекотка в животе усилилась — и без фальши произнёс: — Поздравляю. — Он не лицемерил. Он действительно был поражён, потому что для него близость, а если точнее, осознанная попытка вступить в близость, по-прежнему была недоступна. Мечислав перестал улыбаться, рассматривая какое-то ослабшее, бледное лицо Бори. — Спасибо, — сумел выдавить и хотел предложить ему выйти вместе покурить (чтобы обсудить его состояние), но был отвлечён Даной, которая, вздыхая, бросилась обнимать Тимофея за шею. — Ничего, Тимочка, мы вдвоём неплохо тусим! — Чё? — Дроздов нахмурился, отклоняясь от неё в сторону. Дана отстранилась, воскликнув: — Команда «без секса». Дай пятюню! — Вскинула ладонь в готовности шлёпнуть ею по руке Тимофея, но тот не шевельнулся и пялился на неё, изогнув брови. Собственно, все присутствующие в зале смотрели на замершую Волкову. Как раз в этот момент Юра встал на нижней ступеньке и в растерянности наблюдал эту картину. — Чудная, — заключила Феврония и протянула Зое с Евой тарелочку с печеньем — три девушки за столом возобновили трапезу. Тимофей сконфузился и сказал сердито: — У меня с этим нет проблем. Дана наклонилась к нему, опираясь ладонями на коленки. — Ой, да ну? — хихикала. — Да ну? Видя, в каком состоянии пребывает Дроздов, Юра поспешил к ним, чтобы иметь возможность подлить масла в огонь, и сделает он это с огромным удовольствием — всё, лишь бы поиграть на нервах бедолаги. — А чё происходит? — Выглянул из-за спины Волковой. Та обернулась, указав на Тима большим пальцем. — Прикинь, говорит, у него есть секас. — У него? — Юра выразил недоумение настолько сильно, насколько позволяла его эмоциональность. Боря посмотрел на Мича. Тот — на него. — Ага. — Девушка хмыкнула, ткнув Юру локтем. — Типа ему кто-то терибонькает. Жуков хохотнул: — Да он выдумывает! — И я о том же. — Дана дала Тимофею по груди и пошла обратно к девчонкам. Юра с лыбой упёр руки в бока и уставился на Дроздова. Дроздов с нечитаемым взглядом, но крайне раздражённой физиономией пялился в ответ, чуть исподлобья, видимо, чтобы Юра почувствовал угрозу, но Пугало открыто потешался над ним. — Да лан, бро, тут нечего стесняться. — Перекинул руку ему через шею. — Бывают такие периоды в жизни каждого мужицкого мужика. Тимофей сощурился, процедив сквозь зубы: — В следующий раз подавишься. Мич посмотрел на Борю. Тот — на него. Юра опешил: — Чё? Дроздов пояснил угрожающе: — Соси, говорю, аккуратно. Жуков поморгал, медленно перевёл взгляд на Борю с Мичем — те смотрели на него в упор с одинаковыми лицами — и замямлил, отшагнув от Тимофея: — Это он про «чупик». Вчера. Я угостил его. А он мне вставил свой и... Боря посмотрел на Мича. Мич — на Борю. Затем они оба — на Юру. Тот лепетал взволнованно и запинался: — Чупа-Чупс. Сосалка. Он мне свой в рот сунул. Сергеев произнёс ровно: — Ты не помогаешь. Юра в поисках помощи обратился к Тимофею, но тот даже не думал спасать ситуацию — он со злорадством наблюдал за его метанием. — Да ну вас... — буркнул Жуков и, вжав голову в плечи, пошёл к подругам, продолжая что-то бормотать под нос. Боря с Мичем в очередной раз обменялись многозначительными взглядами, после чего приземлились вниманием на Тимофея, который, оставшись с ними наедине, проявил первые признаки беспокойства — застучал костяшками по столу. — Во-о-т... — Повернулся на стуле к друзьям. — Мой был с колой. — Вкусно, — произнёс Островский необычным тоном. — Ага. — Тим откашлялся. — Во-о-т. — Бросил взгляд в сторону лестницы. — Пойду. Переоденусь. — Встал и отчалил, ощущая, как за ним тянется шлейф из неловкого молчания. Ушёл — и лишь тогда Мечислав с Борей вновь посмотрели друг на друга. Островский, подумав, пошутил: — Кто знает, что происходит за закрытыми дверями. Сергеев поёжился: — Давай не станем открывать эту дверь. За пять минут до смены девушки отправились наверх, чтобы переодеться. Сидя на кровати, Ева наблюдала за остальными: Дана, Феврония и Зоя топтались напротив шкафа, выискивая подходящую одежду, которая отвечала бы сегодняшнему запросу, а именно — заставить посетителей раскошелиться на чаевые. Шмидт выбрала узкий красный топ на бретельках и с глубоким декольте, подошла к кровати, повернувшись ко всем спиной, чтобы переодеться. Романова с нечитаемым видом посматривала на неё, пока она не обернулась, представ перед всеми в новом образе. Дана присвистнула. — Тебе с таким телом можно и нужно что-то более сексуальное. — Побереги Борины нервы, — хихикнула Зоя, распуская хвостик. — А мне? — Феврония ухватилась за локоть Волковой, уставившись той в глаза с таким взволнованным ожиданием, что Дана в первый момент растерялась. — Ну... — с сомнением произнесла, но, заглянув в огромные глазища Успенской, признала поражение. — Ладно, ща подберём. — Они вместе развернулись к шкафу, чтобы выбрать ей достаточно «сексуальный» наряд. Ева медленно перевела взгляд обратно на Зою, которая подхватила с тарелки печенье и вернулась к кровати, наблюдая за подбором для Февронии. Прекрасно ощущая внимание Романовой, Шмидт несколько секунд его терпела, а потом всё же повернулась к ней и протянула печенье: — Будешь? — Нет, спасибо, — механически отозвалась Ева и невольно скользнула взглядом ниже, на уровень её плеч, груди. — Ты так изучаешь... — Зоя улыбнулась, скрывая неловкость. — Мне начинать бояться? — У тебя красивое тело, — без задней мысли произнесла девушка. Шмидт звонко рассмеялась. — Да, знаю. — Плюхнулась рядом с ней — и они обе переключились на Февронию, которая надела красивый кружевной топ и теперь вертелась возле зеркала, рассматривая себя со всех сторон. — Красиво, — она пришла в настоящий восторг. — Очень. — Шмидт резко вскочила — она вообще была чересчур непоседливая — и встала рядом с Успенской, помогая ей расплести косичку. — Может, тебе снова покрасить волосы? — Я давно прошу Дану. — Бросила на упомянутую обиженный взгляд. Волкова со вздохом приблизилась к Еве и протянула ей футболку, в которой она обычно работала. — Держи. Ева молча взяла её обеими ручками и, опустив на колени, стала рассматривать. Недолго. Её отвлекли смех и весёлые разговоры: девушки, толкаясь, пытались успеть нанести макияж и лишний раз покрутиться перед зеркалом. Одним словом — они любовались собой и, кажется, чувствовали себя расковано в довольно откровенных нарядах. В особом ажиотаже пребывала Феврония — ей очень нравилось наряжаться как «проститутка» (честности ради, ничего от проститутки в её образе не было, просто она так воспринимала одежду с открытым декольте и пупком). Ева глядела на них в полном бесчувствии. Внешним, разумеется. Внутри же её терзали смутные ощущения, а рассудок атаковали уничижительные мысли. Несмотря на искреннее желание вернуться к нормальной жизни, Ева обнаружила себя совершенно бесполезной и не способной работать как раньше. Возможно, проблема была не только в ней, но и в окружающем хаосе: пятничная смена началась со стычки двух буйных компаний, конфликт развернулся на долгих пятнадцать минут, после чего представителей обеих групп всё же смогли выставит за дверь. Лариса отсутствовала, поэтому за порядком присматривать было в два раза сложнее. То ли Волкова-старшая так влияла на гостей, то ли сами гости сегодня были в ударе после тяжёлой рабочей недели — неясно. Ясно было одно — выпадать из происходящего не рекомендовано. Стоит раз зевнуть — а на кого-нибудь уже наезжали или бросались с кулаками. Даже с девушками некоторые обходились грубо, но большинство, конечно, расплывались в похотливых улыбках, отбрасывая пошленькие комплименты. Так вот. Ева не справлялась. Первый час она ещё старалась быть частью окружающей вакханалии, но в какой-то момент её сознание начало изрядно барахлить. Эмоционально и физически девушка выходила из строя, причём довольно стремительно: у неё усилилась потливость, видимо, от физического недомогания, говорить мешало заикание, взгляд стал суетной, а сердце то замедляло ритм, то панически билось о грудную клетку. Она не успевала за реальностью и в какой-то момент потерялась в шуме среди людей. Застыла с двумя стаканами, забыла, куда их несла, забыла, где находится стойка, а где — туалет. Попытка обратиться в призрака провалилась — Ева чувствовала на себе взгляды и воспринимала чужое внимание как подтверждение своей странности. «Все знают, что со мной что-то не так. Все знают, что голова у меня поломанная, а тело...» — Девушка пыталась игнорировать желание скрыться, но нахождение среди людей её подавляло. Сражаясь со слабостью ног и вялотекущим мышлением, Романова кое-как сориентировалась в хаосе и направилась к бару. Волей — не волей, по пути она наталкивалась на друзей. На Борю, который, подпирая стену, с лёгкой усмешкой наблюдал за Шмидт. Девушка вообще-то несла заказ, но нашла несколько секундочек, чтобы остановиться рядом, бросить ему красное словцо, после чего, встряхнув волосами, продолжила идти. Ева чуть замедлила шаг, наблюдая за тем, как, хмыкнув, Сергеев мазнул вниманием по телу Зои, а та, словно ощутив это, кокетливо оглянулась через плечо. Романова отвернулась, ускорив шаг, правда, напоролась на новую «картину»: на Юру, который что-то высказывал Тимофею, пока тот, не стесняясь, прижимал к себе Февронию и щупал её. Девушка в этот момент внимательно всматривалась в блокнотик с заказами, видимо, она запуталась и не понимала, для кого Жуков подготовил виски с колой. Когда ей удалось разобраться, она забрала выпивку и почапала в зал, получив шлепок по пятой точке от Дроздова, которого в ту же секунду принялся колотить Юра. Ева с удивлением наблюдала за реакцией Февронии, точнее, за её отсутствием. Она только пригрозила Тимофею кулачком. В остальном вела себя спокойно. — Устала? Романова вздрогнула и обернулась к Островскому. Тот не хотел её лишний раз трогать, не спрашивал про её самочувствие, хотя очень хотел. Подошёл к ней только потому, что озаботился её потерянным видом. Находясь под гнётом собственных мыслей, девушка слишком долго его рассматривала, не замечая хода времени. Она думала о том, как он её мог воспринимать. Что преобладало в его видении? Может, ему жалко её? Может, он относится к ней как к жертве и нуждающейся? Видит ли он в ней привлекательную девушку? Или только человека, о котором надо заботиться? Как она могла вызывать желание, если он возится с ней как взрослый с ребёнком? А ещё так обходятся с больными... Её молчание немного обеспокоило Мечислава, но ему удалось улыбнуться. — Надеюсь, ты любуешься мной? Ева отмерла и, ничего не сказав, продолжила идти к бару, понимая, что её поведение может вызвать вопросы, но ей требовалось остаться наедине со своими переживаниями. Островский сузил глаза, проследив за её передвижением, и, качая головой, отвернулся, продолжив наблюдать за порядком. Он изначально не поддерживал эту затею. Ходит теперь, вот, смурная и бледная, а ему не под силу ей помочь, потому что хрен ей сейчас что скажешь — воспримет в штыки. Посовещавшись между собой (без Евы), ребята приняли решение закончить смену пораньше, хотя условились с Ларисой, что эту пятницу отработают до двух ночи. Дана приняла последний заказ в половине одиннадцатого, а уже в одиннадцать парни принялись выводить посетителей. Минут двадцать потребовалось для полного освобождения зала — наконец, можно было прибраться. Ева держалась до последнего: остаток смены она провела в режиме призрака, отстранённого, молчаливого и недосягаемого, а после, пока Дана с важным видом пересчитывала чаевые, чтобы далее разделить поровну между всеми, Романова поторопилась уйти в ванную комнату. Тут что-то внутри неё надорвалось — почему-то она расплакалась. Стоя напротив зеркала, Ева панически умывала лицо холодной водой и грубо натирала веки в попытках остановить слёзы. В горле неприятно жгло, на грудь навалилась тяжесть. Старания успокоиться глубоким дыханием увенчались провалом — эмоции распалились, поток бессвязных мыслей вскружил голову. Ева держалась за раковину, теряя равновесие и опору в ногах. — Всё хорошо, — шептала хрипло, снова и снова водя ладонями по влажному лицу. Как вдруг её настигла боль, та самая, с которой она жила последние недели. Словно кто-то разрезал её гениталии ножницами. Видимо, перенапряглась. Ей запрещали долго быть на ногах. Сомкнув веки, девушка замычала, приложив одну руку к низу живота, и, сопротивляясь потемнению в глазах, терпела. Когда ощущения подотпустили, она посмотрела на себя в зеркало и ужасалась — видно, что плакала: белки покраснели, карий оттенок радужек стал в два раза ярче, кожа под глазами и нос сильно нарумянились, как при болезни. Шумно выдохнув, Ева прикрыла веки и прикоснулась пальцами к щекам. Требовалось взять ситуацию под контроль, воспользоваться одним из методов, которые они изучали с Клавдией. Она думала, это будет просто, но в моменте у неё никак не получалось настроиться и хоть чем-то себе помочь. Она была в раздрае. В дверь постучали. Ева еле подавила громкий всхлип, потому что знала, что это Мечислав. Ей требовалось ещё немного времени, чтобы привести себя в порядок, но, если она не откроет, он будет волноваться. Встревожившись от данной перспективы, девушка шатко добрела до двери, открыла щеколду и, низко клоня голову, отворила дверь, обронив шёпотом: — Я сейчас переоденусь. — Губы поджались, потому что её взяли за локоть и, приложив небольшое усилие, ввели обратно в прохладное помещение. Романова тут же извернулась и, растирая глаза, отошла к ванне, морально подготавливая себя к разговору. Мечислав закрыл дверь и прислонился к ней спиной, сложив на груди руки. Уставился в затылок Евы намеренно неэмоциольно. После напряжённой смены он чувствовал себя неважно и боялся, что покажется ей раздражённым, хотя, честно сказать, её поведение немного нервировало. Романова переминалась, без конца прикасалась к лицу и хрипло дышала, в попытках наполнить грудную клетку кислородом, но что-то препятствовало этой задаче. Мич выждал, когда сам настроится на беседу, и начал спокойным тоном: — Что случилось? — Ничего, — мигом отозвалась Ева и, обняв худые плечи, повернулась к нему боком, предприняв попытку оторвать взгляд от пола. Видя её внешнее состояние, Островский всё-таки не сдержал нотку раздражения: — Да, ты просто избегаешь нас и плачешь. — Всё нормально. — Ева дёргано помотала головой, сумев посмотреть ему в шею. — Я в порядке. — Прикусила язык и в волнении заглотнула воздух, видя, как парень запрокинул голову и сам принялся топтаться на месте, явно испытывая не самые положительные чувства. «Он ненавидит меня». — Если до этой мысли Романова ещё как-то держалась, то после раскалённые эмоции сорвались с цепи. — Ты считаешь меня больной, — произнесла надрывающимся голосом. Мечислав выдохнул в сторону и вновь посмотрел на неё. — Когда я такое говорил? — По телефону. Ты сказал. Что я больная. — Она запиналась, вытирая опять проступившие слёзы. — И ты относишься ко мне как к больной. — Нет, — дал ей короткий ответ, потому что дополнительные комментарии в его понимании были излишни. Нет и точка. — Но это не отменяет того, что ты не в порядке. — Я в порядке. — Ева продолжала бродить из угла в угол. Уровень её стресса прекрасно считывался в поведении тела. — Ага, порядок на лицо. — Он позволил себе сарказм, после чего заговорил с нажимом, чтобы хоть как-то достучаться до неё: — Что случилось? Почему ты расстроена? Тебе не стоило выходить на смену? Ты устала? Ты что-то себе надумала? Ева бросила на него разбитый, опасливый взгляд. — Ты считаешь меня грязной. Мич моргнул, впав в ступор: — Что? — Он потерял нить разговора, а она не торопилась объясниться. — Я не очень понимаю, о чём ты. — Ты знаешь, — Романова начинала закипать от его притворства — она была уверена, что он лжёт, чтобы не обидеть её, и не раздумывала о том, что всё-таки ощущение грязи шло изнутри, ведь как можно ощущать себя иначе в том виде, в котором теперь ей приходилось существовать. Мечислав активно думал, искренне пытаясь понять, что она хочет до него донести. — И ты считаешь меня душевнобольной, — Ева пошла в атаку, теряя терпение. — Вы все так считаете. Островский чувствовал, что его подводит выдержка. Он устал, хочет домой, принять душ и завалиться спать. Может, поэтому ему не удавалось уследить за потоком её мыслей? Или она просто вываливала всё без разбора? Раз уж они затронули эту тему, Мич попробовал мягко ей объяснить: — То, что произошло, накладывает отпечаток... — Замолчи! — Ева резко прервала его, отвернувшись, ссутулившись. Мечислав вскинул взгляд к потолку, подавив недовольство, а затем произнёс так же спокойно: — Нельзя отрицать то, что случилось. — Я не хочу это обсуждать! — Казалось, Ева могла наброситься на него, лишь бы заставить заткнуться. — Хорошо, — пошёл на попятную. — Но как мне тогда объяснить тебе своё поведение? Увы, Романова была в плену эмоций, и достучаться до её рассудка было той ещё задачей. — Ты теперь не можешь общаться со мной иначе, — сказала обвинительным тоном, хмурилась и не поднимала взгляд выше его ключиц. Видя, что она приходит в какое-то нездоровое возбуждение, Островский постарался звучать ещё мягче: — Потому что я пытаюсь заботиться о твоём комфорте. — Я хочу быть нормальной! Что вы носитесь со мной?! — Я просто пытаюсь понять, как ты себя чувствуешь на самом деле. — У меня всё нормально! — закричала Ева так громко, что, Мич был уверен, внизу все расслышали и притихли. Сам он невольно вжался затылком в дверь. — Я ничего не чувствую! Я к этому ничего не чувствую! — Ева болезненно тыкала себе пальцем в грудь. — У меня всё нормально! — Задохнулась и в страхе отступила, ударившись поясницей об угол раковины, за которую ухватилась в беспамятстве, потому что перед глазами стояла белая пелена. Показалось, на миг она ухнула в пустоту, утратила контакт с собой и с окружающим миром. Как будто лишилась своей личности. Эта полная потеря контроля вызвала столь сильный ужас, что Ева долгие минуты стояла неподвижно, вперив распахнутый взгляд в пол. А затем прозвучал её тихий вдох — она подняла глаза на Мечислава. Островский внимательно наблюдал за ней, воспользовавшись мгновением её отсутствия, чтобы как следует обдумать происходящее, заодно прийти в себя и отстраниться от эмоций. Если он тоже поддастся им, то всё пропало. Что ж, ожидаемо, покрасневшее от гнева лицо Евы медленно белело по мере осознания ею содеянного. Кажется, она намеревалась что-то сказать, наверное, извиниться, но помешал ком в горле — она снова расплакалась и как ребёнок вытирала мокрые глаза, щёки. Мич выдержал необходимую для себя паузу. — Ты какая-то путанная. Ты как будто сама не понимаешь, чего хочешь. И я не понимаю, что ты хочешь до меня донести. — Чуть наклонил голову вперёд, в попытках рассмотреть её опущенное лицо. — Ты понимаешь, что ты чувствуешь? Что тебя волнует? Ты можешь это сформулировать так, чтобы я понял? Романова, удивительно, вышла на контакт — всхлипывая, покачала головой. Она сама не знала. Ничего конкретного. Её атаковало всё и сразу. Мечислав заговорил тише: — Пожалей себя. Да, пока ты ограничена, по понятным причинам. Тебе нужно это принять, а не сражаться с собой, не насиловать себя. Никто ничего от тебя не требует. Тебе не нужно торопиться и бросаться в омут с головой. — Сглотнул. — Ева, отъебись от себя. — Девушка забродила, натирая лоб, виски, проникая пальцами в волосы. — Тебе же плохо. — Всё будет нормально. — Романова шмыгнула, прикоснувшись к переносице, и бросила на Мича взгляд. — Мне надо домой. Завтра будет лучше. Парень непроизвольно нахмурился. — Я не пущу тебя домой. Не в таком состоянии. Ева так крепко обхватила себя руками, будто боялась, что прямо сейчас развалится на куски, и покачала головой, намереваясь воспротивиться, но Островский перебил её, демонстрируя открытое недоумение: — Я серьёзно. Ты поедешь ко мне. Девушка задышала прерывисто. — Мне... мне нехорошо. — Да. Вижу. — Поэтому я хочу домой. — Нет, поэтому тебе лучше ко мне домой. Не сдержавшись, Ева умоляюще заныла: — Я хочу, чтобы ты отдохнул от меня. Островский напряжённо вдохнул, глядя на неё исподлобья. Внутри него развернулись противоречия: с одной стороны, он не имел права указывать ей и как-то ограничивать свободу. С другой… да, она была права. Да, в данный период он относился к ней как к больной, за которой нужно присматривать, но это временный этап. Как правильно поступить? Не может же он принуждать её. У неё есть полное право поступать, как вздумается, но… Мечислав столкнулся с новым ощущением, с чем-то, казалось бы, не свойственным ему по характеру. Оно шло в разрез с его принципами, он всегда старался быть мягким и искать компромиссы, особенно с ней. Он боялся спугнуть её давлением, был с ней осторожен и часто проявлял смирение, но… Это новое ощущение не было похоже на манию контроля. Оно казалось более здоровым и уместным. Он чувствовал ответственность. — Ты едешь со мной, — сказал твёрдо, строго и, отворив дверь, покинул комнату, дав понять, что не собирается это обсуждать. Разжав губы, Ева чуть вытянулась, приподнявшись на носки, даже сделала нерешительный шаг вслед за ним, но не нашла, что ответить, поэтому обессилено опустилась на край ванны. И, прикрыв влажные веки, прислонилась горячим лбом к прохладной раковине.
