Глава 86
29 мая 2026 г., 17:09
Укрощение чёрта
Всё, что ей оставалось, — притвориться спящей, когда как на самом деле внутри продолжал разворачиваться эмоциональный хаос, нисколько не поддающийся её контролю. Мысли скакали в бешенном танце, водили хороводы беспорядочные чувства. Пока внутри кипела бесовская сила, снаружи Ева обратилась в мраморную статую — бледную, отстранённую, с застывшей мимикой и тусклыми глазами. В таком неживом состоянии она завернулась в одеяло. Первый час, второй, третий… Суетное нутро вызывало множество фантомных телесных реакций: казалось, её кто-то трогает, казалось, её изнутри прожигают сигаретами. Вновь разыгралась режущая боль между ног, словно кто-то щёлкал плоть садовыми ножницами. От ощущений у неё стыла кровь и замирало дыхание. При каждом новом спазме вся она сжималась, парализованная, похолодевшая. Не шевелилась, не создавала лишнего шума, боясь помешать Мечиславу. Лежала лицом к стене, практически упиралась в неё носом и старалась уследить за игрой воспламенившегося разума, чтобы не упустить опасный момент потери осознанности. Но увы. В один миг её рассудок померк, а следом внутри поселилось чёткое ощущение — они здесь. Оно было столь же реально, сколь реально для неё присутствие Островского или собственное существование. Она чувствовала это физически, и её мозг с лёгкостью поверил психическому восприятию. Обуял страх. Паника истерически забилась о грудь. Тело содрогалось, резко вздрагивали руки и дёргалась голова. Пребывая в ужасе, Ева активно размышляла, как бы ей спасти их. Они были здесь, она должна была что-нибудь придумать, на ней лежала вся ответственность. Когда затылок пронзила игла, девушка резко села, боясь отыскать их в комнате, но никого не обнаружила. Значит, они не успели войти. — Мечислав. — Ева затрясла его плечо. — Мечислав, — шептала, зная, что нужно вести себя тихо, иначе их обнаружат. Лёжа к ней спиной, Островский задышал глубже, пробуждаясь от тяжелого медикаментозного сна. Плохо разбираясь в происходящем, он кое-как разлепил веки, видя перед собой только плотный слой мрака, и хотел было ухнуть в беспамятство, как Ева снова потрепала его, вырывая обратно на поверхность. Мич шумно выдохнул, перевернувшись на спину, скользнул ладонями по тёплому лицу и, наконец, почувствовал чужое прикосновение. — Что? — пробормотал и приподнялся на локтях, на пару секунд прикрыв веки. — Что такое? Тошнит? Утратив здоровое восприятие, Ева выдала как на духу: — Они здесь. Повисла пауза. В тишине еле слышно шуршал подол плотных штор. Мич щурился, всматриваясь в лицо Евы, затем опустил взгляд на её трясущиеся руки — она с силой вцепилась в его плечо. Прислушался к дыханию — поверхностное, прерывистое, частое. Зрение более-менее адаптировалось к мраку — у него получилось получше рассмотреть её черты. Он разглядел нешуточный страх в застывших стеклянных глазах и, не зная, как правильно реагировать, спросил: — Кто? Ева ёрзала на коленках. — Они, — повторила, жадно всматриваясь в глаза. Сев, Мич опёрся руками по обе стороны, глядел на неё хмуро, напряжённо, и помимо страха опознал те самые нездоровые нотки, которые уже имел счастье наблюдать. — Так, — обронил, повернувшись к краю. — Нет. — Романова удерживала его на месте. В таких состояниях она обретала невиданную силу. Мечислав говорил с ней спокойно, хотя испытывал объяснимое волнение: — Я включу свет. — Нет. — Девушка тянула его обратно. — Ева. Я просто включу свет. — Он встал с кровати, пытаясь разжать её тонкие пальцы. — Не надо. — Романова погружалась в ещё больший ужас. — Они узнают. Островский пренебрёг её опасениями, отцепил руки и направился к столу. Утратив контакт с ним, Ева перестала дышать, потерялась в темноте и нащупывала пространство ладонями. Мечислав включил настольную лампу — комнату озарил приглушённый тёплый свет, но вместо успокоения он вызвал у Евы новый приступ паники: — Они теперь знают! — сорвалась, отползая к стене. Мич метнулся обратно к кровати. — Тихо, не кричи. Ева откидывала его руки, ускользая от зрительного контакта. Ей требовалось держать в поле зрения дверь, контролировать, чтобы в нужный момент заметить опасность. Они там, за стеной. — Ева, посмотри на меня, — мягко просил Островский, пытаясь поймать её внимание. — Зачем ты это сделал?! — Она давила ему на грудь, изворачиваясь, чтобы не терять власть над ситуацией. — Они теперь… — Резко замолчала, схватив парня за плечи. Перестала моргать. Пронзила дверь взглядом. Никаких звуков не было, но её рассудок слышал то, что порождала психика. Мечиславу было непросто видеть её страх. Хотелось её успокоить, но умом он понимал, что, скорее всего, не может помочь, потому что она чувствует совсем иначе. — Здесь никого нет. — Погладил её спину. — Пойдём. — Потянул к краю кровати. Ева ухватилась за него, активно мотая головой. — Проверим, — объяснил, стараясь не оказывать силы. Ева отпиралась, но одновременно с тем держала его на месте. — Ты увидишь, что никого нет. — Островский смирился с тем, что придётся в буквальном смысле взять всё в свои руки, а если точнее — Еву. Встав на пол, он подхватил её под плечи и, приложив немного усилий, поднял девушку на ноги. Она продолжала рваться обратно на кровать. Пришлось одной рукой обхватить её под грудью, а второй тянуться к двери. — Идём. — Открыл, впуская в комнату мрак из коридора. Теперь Романова сама обняла его, волком исследуя темноту. Как только Мич ступил за порог, она вскинула напуганный взгляд. — Они убьют тебя, — шептала, стискивая его футболку. Мечиславу стало не по себе. Ему казалось, её страх распространяется только на собственную безопасность, а, выходит, она боялась и за него. В целом тот факт, что ей было страшно, несмотря на его присутствие, наталкивал на не утешающее подозрение: значило ли это, что она не чувствовала себя в покое даже рядом с ним? он не был для неё гарантом безопасности? В отличие от Бори, Мечислав редко задумывался о том, каким должен быть «настоящий» мужчина, но впервые за всю недолгую жизнь его напрягло, что кто-то не видит в нём достаточной опоры. Наверное, потому, что он не состоял в таких отношениях, в которых хочется занимать ту самую роль «мужицкого мужика», как любил выражаться Юра. Ева считала его слабым и не способным защитить их? Да, он действительно не был супергероем и прекрасно осознавал свои возможности, но… всё равно что-то в нём Романова задела. — Здесь никого нет, — повторил, зашаркав вперёд, к переключателю света. Ева с силой сдавливала его талию, упиралась ногами в пол, короче говоря, сопротивлялась в попытках уберечь его от опасности. Мич добрался до кнопки и включил свет. Девушка даже не сощурилась, принявшись нервно исследовать пространство. — Никого нет. — Островский заметил, что теперь её внимание замерло на гостиной, поэтому он шагнул к порогу и нащупал переключатель. Ожидаемо, там тоже никого не оказалось. Но Романова не верила глазам. Она верила ощущениям, а ощущения убеждали её — они здесь. Далее они направились в кухню. Мич включил свет, собираясь повторить ту же фразу, но тут Ева вдруг дала дёру, подбежала к тумбе, успев тронуть пальцами рукоятку ножа. Островский ринулся следом, схватил её и одёрнул назад. Девушка начала отпираться, даже била его, всем своим существом сфокусировавшись на холодном оружии. — Дай. Дай мне. Дай, — тараторила. Мечиславу пришлось рывком развернуть её на выход и вытолкнуть в коридор. — Пойдём проверим ванную, — сказал ровно, продолжая удерживать её за локти, которыми она, изворачиваясь, наносила ему удары. Силой он вывел её в прихожую, оттуда они свернули в ванную. Ева дёргала головой, осматривая каждый угол. — Никого нет. Никакой опасности. — Мич теперь растирал её руки, видя, что от его хватки на коже проступили красные пятна. — Тебе что-то приснилось? — Наклонился через плечо, чтобы изучить её профиль. Ева резко повернулась к нему, накрытая новой волной паранойи. — Артём. Они его убили. Парень отозвался уже спокойнее: — Пойдём, проверишь. Не отпуская его руку, она пошла вперёд, чтобы первый удар пришёлся по ней. Они пересекли коридор. Возле двери в комнату Тёмы девушка запнулась, вновь бросив взгляд в сторону кухни. Мич боялся, что сейчас она опять предпримет попытку сорваться с места и заполучить желанное оружие, поэтому сам открыл дверь, обнаружив дядю вне кровати. Мужчина сидел за компьютером в наушниках и, судя по открытой программе на мониторе, работал над музыкой. Так он развлекал себя, когда не мог уснуть, процесс его расслаблял. Ощутив чужое вмешательство, Артём обернулся, спустив с головы наушники, и в непонимании уставился на ночных гостей. Мечислав прошептал на выдохе: — Соррян. Тогда Тёма перевёл взгляд на Еву и тоже вздохнул, видя перед собой не человека, а нервного зверька, ищущего признаки опасности. Мич продолжал натирать её плечи. — Видишь, никого нет. — Да, здесь только я, — подтвердил Артём. Ева подняла на Мечислава глаза и прошептала: — Значит, они прячутся. Что ж… теперь всё обстояло куда сложнее. Девушка метнулась в коридор. Мич поймал её за руку, переступив одной ногой порог. Артём немного растерялся — ему казалось, племянник попросит помощи, участия, чтобы они вместе попытались вытащить Еву из психоза, но, кажется, Мечислав не намеревался привлечь дядю к делу. Но Тёма не был бы собой, если бы не высказал напутствие: — Дай ей пережить это ощущение, а то не успокоится. Островский-младший покивал, но вместо того, чтобы дать комментарий по происходящему, заглянул обратно в комнату и высказал с недовольством: — А ты чё не спишь? Пшёл в кровать. Артём не удержался от смешка. — Батя, которого у меня не было. Мечислава преследовало чувство дежавю. Сидя на диване в комнате, он откинулся на мягкую спинку и следил за мечущейся Евой. Изредка он позволял себе прикрыть веки, но ненадолго. Девушка бродила вдоль дивана — то в одну сторону, то в другую — и сжимала влажными ладонями его запястье, не отступая дальше расстояния вытянутой руки. Терять контакт с ним было опасно, поэтому, если нервное возбуждение призывало её чесаться или трогать волосы, она делала это одной рукой, а второй обязательно держалась за него. Иногда она замирала, поднося пальцы к губам, и пристально глядела на дверь, словно реагировала на какой-то шум, потом возобновляла движение. Сначала этот цикл повторялся каждые тридцать секунд, потом интервал растянулся до минуты. Всё-таки звоночки были — Мичу пришлось признаться в слепоте. Тогда в актовом зале она повела себя очень странно, а он как-то легко выбросил это из головы, к тому же подобное поведение не повторялось. Может, она умела это скрывать или редко впадала в столь сильный бред, но теперь, после случившегося, в психике произошёл внушительный сдвиг — и случаи участились. Это, получается, второй раз за неделю, но куда мощнее, чем тогда в столовой. — Всё будет хорошо. Мечислав вынырнул из мыслей и поднял взгляд на лицо Евы. Девушка продолжала бродить, смотрела под ноги и, барабаня пальцами по губам, повторяла: — Всё будет хорошо. Она занималась самоуспокоением. Почему-то от этого у Мича потяжелело в груди. Он поймал её за локти и потянул к себе. Взмокшая от стресса Романова вяло сопротивлялась — ей требовалось следить за обстановкой, чтобы спасти их, но, когда Мечислав вынудил её сесть рядом, она бездумно вжалась ему под бок, уложив сложенные колени на его бедро. Какое-то время её голова была повернута в сторону двери. Мич смотрел ей в затылок, пытаясь расслышать дыхание, но даже её грудная клетка вела себя неподвижно. Тогда Островский подобрал одну её ладонь и начал массировать. Не сразу, но Романова прочувствовала прикосновение, что помогло ей немного усилить связь с реальным миром, правда, влияние мира фантазий продолжало преобладать. Ева уткнулась щекой в его ключицу и шумно выдохнула. Замершее тело контрастировало с мечущимся взглядом. Мич смотрел куда-то перед собой. Бесчувственное лицо скрывало активную работу сознания — он думал. И Ева думала. Расслышав тихий всхлип, Островский наклонил голову, заметив её блестящие от слёз глаза. — Не расстраивайся, — шепнул. — У тебя всё под контролем. Ты ведь пойдёшь к врачу? Девушка нервно закивала. Кажется, она уже лучше воспринимала происходящее. По крайней мере, взгляд прояснился. — Вот. Ты работаешь над этим. Это главное, — он искал причины её успокоить. — Значит, всё под контролем. Ева вытирала свободной ладонью глаза. — Да? — добивался какой-то реакции. Девушка закивала. Неуверенно. И прошептала: — Я в воскресенье пойду. Мечислав внутри обрадовался. — Да, в воскресенье. — Мял её ладонь. — И с Клавдией увидишься. — Да. Мы договорились на воскресенье. — Ева продолжала натирать лицо. — Она работает в выходные. Предлагает ещё в среду. Может быть надо. — Смотри сама, может, правда надо. — В воскресенье пойду, — повторяла, накрыв ладонью лоб. — И всё им расскажешь. Кивнула. — Да, я пойду в воскресенье. — У неё взгляд стал какой-то затуманенный. Изучала всё вокруг с таким видом, словно не понимала, как здесь оказалась. — В воскресенье. — Всё под контролем. — Островский убрал спутанные волосы с её лица, ощутив, как девушку затрясло от нового приступа, но уже телесного, потому что морально она вроде оставалась в контакте с ним. Второй рукой Мич приобнял её. Ева как кошка елозила в попытках то ли удобнее устроиться под боком, то ли добиться максимальной близости. В конце концов, она замерла, затихла и бесшумно выдыхала ему в шею. Хмурость проступила на её лице, взгляд стал серьёзный, а чуть позже он наполнился печалью. Видимо, она отыскала себя в собственном хаосе. Долго они так сидели. Мечислав продолжал молча мять её ладонь, а пальцами второй руки иногда водил по её берду. Сам он, судя по выражению лица, пребывал в глубоких размышлениях, поэтому не заметил, в какой момент Ева сменила положение головы: чуть вскинув её, она устало глядела на Островского, чувствуя, как ныло беспокойное сердце. Уронив вздох, она попыталась дотянуться до его щеки, но получилось только со второго раза. Мечислав моргнул, посмотрев на неё со всем вниманием, и опознал знакомые черты. Вернулась? Тронув кончиками пальцев его щёку, Ева щурилась, еле фокусируя на нём взгляд. — Хочешь попить? — Мич мог расслабиться и выдохнуть, но тут его сердце одолел странный спазм, стоило ей произнести с серьёзным видом: — Ты особенный. Мечислав приоткрыл рот, будто намеревался что-то сказать, и сразу же сомкнул его, растерянно разглядывая девушку. Та разглядывала его в ответ, продолжая легонько похлопывать подушечками пальцев по щеке. «Особенный». — Островский прорезал взглядом тёмное пространство: ранее утро находилось во власти морозного мрака, редкие фонари освещали безлюдную улицу. Тишина стояла невообразимая для этих мест, разбавляемая лаем сторожевой собаки, что эхом разносился по округе. Облокотившись на оконную раму, Мич заторможено подносил сигарету к губам и, пребывая в глубокой задумчивости, выдыхал никотин то через рот, то через ноздри. Вялым движением пальца подёргивал кончик — пепел сыпался вниз, на заснеженную лужайку и голые деревья с острыми ветрами. Парень не ощущал холода, хотя поверх толстовки ему стоило бы накинуть куртку. Уши давно покраснели, подрумянились кончик носа и щёки, но его не сотрясало от мороза — сигарета грела, мысли отвлекали. Особенный. Мечислав выдул облако, ощутив несильное давление в груди — в очередной раз у него замирало сердце, а по коже проносились мелкие мурашки, вибрацией отзывающиеся у загривка волос на затылке. Ночка выдалась тяжёлой, но вместо усталости он испытывал прилив сил и поражался наполняющему его спокойствию. Это не было похоже на равнодушие после сильного стресса, потому что у него не было стресса — вот, что удивляло. Обычно тревожный и полный переживаний Островский нашёл себя совершенно расслабленным. Да, ему требовалось уединение, чтобы передохнуть, но это нормально, не может же он двадцать четыре на семь быть вовлечённым. Мич всё пытался прощупать себя, найти подвох в своём состоянии. Раньше, когда мать доводила его и он сам доходил до крайности, его психика отключалась — и он существовал в вакууме, далеко от своих чувств и эмоций. Это помогало ему перенести стресс, а уход в алкоголь и травку вкупе с временным исчезновением гарантировало восстановление. Не зная, что и думать, он пытался найти отголоски раздражения по отношению к Еве, которые возникали у него ранее. Она ведь его изводила — и он сам ею мучился. Но ничего не было. Никакой обиды. Никакой злобы. Даже усталость была иной, не подталкивающей его к эмоциональному уходу или игнорированию. — Странно… — прошептал, а разу после за спиной открылась дверь — на балкон вышел Артём и, встав рядом с племянником, присоединился к утреннему перекуру. Какое-то время они молчали. Мич продолжал бесцельно созерцать утро, а Тёма пытался прощупать его настроение и принял спокойствие за измотанность. — Как дела? — спросил с осторожностью. После того дня, когда они отвезли Еву в больницу, Мечислав стал в каком-то роде закрытым и не поддерживал никаких разговоров о Романовой. Поверхностно — пожалуйста, а вот вглубь себя он не пускал. Без задней мысли Мич признался вполне честно: — Нормально. Всё, что касалось Евы, его чувств к ней, её чувств к нему — всё по-прежнему было вне досягаемости для остальных. Тёма не знал, как к этому относиться. С одной стороны, он хотел быть полезен и разделять его переживания, возможно, помогать переносить трудности и что-то советовать, с другой… ему как будто нравилась недоступность племянника в этом вопросе. В такой непробиваемой позиции Тёма рассматривал укрепление его личных границ. Это было видно даже в его отношениях с матерью — да, после встреч с ней он мог ненадолго погрузиться в хандру, и да, он всё ещё переживал за неё, но он более не шёл у неё на поводу. После последней встречи он поделился тем, что ему вдруг помогло выстроить прозрачную стену между ними. Она кричала, обвиняла, но до него слова доносились глухо и не проникали внутрь. А когда она начала его бить, он просто ушёл, потому что не мог найти причин оставаться рядом, пока она в таком настроении. Появился какой-то промежуток между эмоциями, мыслями и его рассудком, расстояние, которое давало возможность сначала проанализировать возникшие чувства, затем какие-то из них принять, а какие-то оставить вовне, чтобы наблюдать их со стороны. Но то были отношения с матерью. Другое — отношения с Евой. Если раньше Тёма мог открыто комментировать её поведение негативным образом, то теперь стоило придержать язык. Мужчина сощурился. — Ты врёшь? Мечислав посмотрел на него с удивлением. — Нет. Всё нормально, — повторил — расслабленный тон и лишённая напряжения мимика почти убедила Тёму в искренности племянника, который, пожав плечами, продолжил мысль: — Не знаю, почему, просто меня как будто не так сильно расшатывает. Не происходит ничего такого, чего я бы не ожидал. Я чувствую себя уверенным и спокойным. — Покосился на дядю. — Это плохой знак? Артём улыбнулся. — Не знаю. Обсуди с психотерапевтом. Мич усмехнулся, ткнув его локтем, а после заговорил уже без улыбки: — За последние месяцы я пережил мощные эмоциональные качели — и теперь как будто меня сложно лишить равновесия. — Может, это всё-таки измотанность? — Не, я же испытываю тревогу, волнение и прочие чувства. В этом плане всё нормально, но всё, что касается Евы словно... — Он прервался, стараясь разобраться в ощущениях. — Я словно знаю, что всё в итоге будет хорошо. Я почему-то уверен. — В ней? Или в себе? — Тёма уточнял из любопытства. — В том, что она вытянет, или в том, что ты вытянешь? — И то, и другое, — непринуждённо отвечал он. — Наверное, для тебя это прозвучит нелепо, но я знаю, что она со всем справится. Да, для этого ей нужно на что-то опереться вовне. На друзей, на меня, но иначе никак. — Стряхнул пепел, выдув никотин в чёрное небо, и, помолчав недолго, добавил с серьёзным видом: — Пусть работает над собой. Я просто буду рядом. У Артёма сорвалось с языка: — Говоришь как Димон. — Сразу после мужчина побледнел и посмотрел перед собой, потому что Мечислав глянул в его сторону с пытливым вниманием. До сих пор Тёма избегал этой темы. Испугавшись, что Мич посчитает это возможностью подступиться, Островский-старший спросил: — Ей удалось уснуть? Мечиславу пришлось смириться с его нежеланием делиться личным. — Кажется, нет. — Хреново... Действительно, хреново. Отсутствие сна не сыграло Еве на руку. Её психика не отдохнула, рассудок не получил необходимую разгрузку, наоборот, всё ускорилось, усилилось. Да, активный психоз был прерван, но фоновое состояние не улучшилось. Простые задачи вызывали у неё трудности, а несерьёзные неудачи — слёзы. Например, она расплакалась просто потому, что уронила зубную щётку, а неспособность собрать волосы в гульку стала причиной нескольких ударов по голове и лицу. Сейчас, сидя в наполненной до краёв ванне, слушая шум воды, она не испытывала никакого расслабления. Всё, что её волновало, — поскорее уйти отсюда, чтобы Мечислав наконец-то отдохнул от неё. С этой мыслью Ева вяло выбралась из ванны, кое-как вытерлась, оделась и вышла в прохладный коридор. Глядя под ноги (в страхе пересечься с Артёмом), она прошла обратно в комнату, где, к своему несчастью, застала обоих Островских. О чём они вели разговор — мало волновало Романову. Всё её внимание сосредоточилось на одной вещи — на тетради в чёрной обложке, которую Мечислав держал в руках, пока еле слышно что-то отвечал дяде. Поскольку они стояли полубоком возле стола, то не сразу заметили Еву, а когда обнаружили её, прервали беседу, что разгорячённый рассудок Романовой принял за подтверждение её больных подозрений. — Ты хочешь поесть? — Мич нарушил молчание. — Или полежишь? Ева крепко стиснула кулаки. Сжав губы в бледную полоску, она искоса смотрела на свой дневник в его руках и никак не могла отделаться от разразившегося внутри бешенства. Прекрасно видя перемену в её лице, оба Островский переглянулись, не готовясь ни к чему хорошему. Мечислав мельком посмотрел на тетрадь, правильно полагая, что причина в ней. — Нашёл его под одеялом. — Указал на кровать, после чего провёл пальцами по обложке. — Помялась. У Евы тяжело разошлась грудная клетка. Они читают. Я знаю, что они читают. Они тоже читают. Мечислав не понимал, почему она выглядела так, словно сейчас набросится на них и разорвёт в клочья. — Ты чего? — Вы читаете, — тихо, напряжённо прошептала Ева. Её глаза засверкали стеклом, лоб покрылся испариной, а сознанием всё сильнее овладевали разрушительные мысли. Тёма посмотрел на Мича. Тот на него. — Нет. — Парень нахмурился, даже запнулся от недоумения, и повторил: — Он лежал с краю. Обложка помялась. Я хотел положить на стол. Сверху можно положить что-то тяжёлое, чтобы… — Ты читал. — Её короткие ноготки впивались в подушечки ладоней. Мечислав смотрел на неё серьёзно, а говорил твёрдо, с нажимом, чтобы правильно расставить акценты: — Нет, не читал. Это же твой дневник. Ева задышала активнее. Покрывшиеся влажной плёнкой немигающие глаза пронзали лицо Островского, а в голове продолжала стучать одна и та же мысль, не дающая прислушаться к чужому объяснению, проникнуться им, обдумать. Стояла в полумраке комнаты, осунувшаяся, бледная, больная. Мечислав перевёл дух и обратил её внимание на очевидный факт: — Тебе нужно отдохнуть. Ты не спала. — Только умолк, как Ева сорвалась с места, заставив Мича сдавить зубы, а Артёма неосознанно ухватить племянника за локоть, как будто он намеревался уберечь его от опасности. Ева в один миг оказалась рядом, вырвала из рук Островского дневник и ринулась прочь. Её разум затмила тёмная пелена, а зрение смазалось от неконтролируемого потока слёз — ей не под силу было успокоиться. Она горела изнутри, горела снаружи и рвала, неистово рвала обложку, страницы, как грудь рвали мелкие, поверхностные вздохи. Вбежала на кухню, распахнула дверцу под раковиной и, выдёргивая клочьями листы, кромсала их, бросала в мусорное ведро. Задыхаясь от ярости, Ева не видела ничего вокруг, она не ощущала даже себя как объект, как нечто осознанное и живое. Она была эмоцией. Не наполняющей, а испепеляющей. Покончив с тетрадью, Романова со всех сил пнула ведро. Оно опрокинулось, мусор вывалился на пол к её ногам. Крепко сдавливая кулаки, Ева с тяжёлым дыханием и животным взглядом смотрела на устроенный беспорядок. Ей хотелось большего хаоса. Хотелось причинить боль тем, кто сделал больно ей. Всем, кто смел так нагло врываться в её мир, всем, кто... Глубоко вдохнула — и не выдохнула. Её сверкающий от слёз взгляд примёрз к полу, а на лице отразился ужас, но не в тот момент на неё навалилось осознание, вовсе нет. Её глаза медленно скользнули в сторону, куда следом повернулась голова. Внимание натолкнулось на Мечислава. Он стоял на пороге, опираясь плечом на край стены. Его руки были сложены на груди, спокойный взгляд без оценки исследовал устроенный беспорядок. Лицо — это совершенно не окрашенное никакими сильными чувствами лицо — что-то надломило внутри Евы. Наступил тот самый момент осознания — и она впала в паралич, не способная ни шевельнуться, ни вдохнуть полной грудью, ни сказать что-либо. Она замерла, и чёрт внутри неё тоже притих, словно остерегаясь непонятной реакции, а если вернее — её отсутствия, остерегаясь расслабленной мимики, непринуждённого взгляда, позы, лишённой напряжения. Ничего в нём не сообщало о злости, скорее, он выглядел так, будто смиренно ждал, когда она закончит. К слову, это предположение не было лишено логики, потому что стоило Еве застыть, как Островский поднял на неё глаза и, оттолкнувшись от стены, сказал: — Налью тебе воды. Ева хрипло вздохнула и... на выдохе расплакалась, опустив лицо в ладони. Содрогаясь плечами и всхлипывая, она стояла посреди устроенного хаоса, не в силах сдержать эмоции. Ярость погасла, вина не заставила себя ждать, но помимо этого её посетило необычайное и неуместное чувство умиротворения. По невиданным причинам всё внутри улеглось, в одно мгновение стало тихо, пусто. Жар сменился теплом. Разрушительная энергия обратилась слезами, а затем тело обмякло от бессилия. Ева тёрла мокрые веки, пылающее лицо, алые щёки и не двигалась с места, пытаясь успокоиться. Тем временем Мечислав прошёл к чайнику, взял с полки чистую кружку, наполнил её тёплой водой. Обернулся он в тот момент, когда Романова вдруг упала на колени, принявшись спешно сгребать мусор руками и забрасывать в ведро. Мич наклонился следом, перехватывая её за плечо с целью остановить, но Романова вскинула на него заплаканные глаза, полные откровенной мольбы. — Я сама, можно я сама? — шептала с придыханием. — Хорошо. — Островский мягко накрыл её макушку ладонью, после чего шагнул обратно к кухонным тумбам. Шмыгая, Ева убирала последствие своей вспышки, кое-как управляя трясущимися руками. Покончив, она поднялась на вялые ноги, вернула ведро на место и принялась вытирать запястьями слёзы. Мич ещё пару секунд безучастно наблюдал за ней, после чего взял за локоть. — Помой. — Заставил её подойти к раковине. Стараясь обратиться в призрака, незаметного, тихого, еле уловимого, Ева послушно включила воду, намылила ладони, вымыла их. Мечислав направил её к столу. — Садись, — продолжал говорить с ней голосом, лишённым каких-либо определённых эмоций. То же относительное бесчувствие затронуло его лицо. Он просто вёл себя собранно, как будто ничего не происходило, как будто ничего не волновало сердце. Его поведение воздействовало на Еву так, как он рассчитывал: она задышала глубже, ровнее, перестала нервно дёргаться, суетиться взглядом — это то, что ему удалось заметить внешне. Внутренности Романовой тоже затронули перемены: ей стало очень спокойно от его спокойствия, она вдруг почувствовала, словно происходящее взято под контроль. Мир вокруг перестал казаться смазанной картинкой, обрёл чёткость. Воздух прекратил покалывать кожу, смягчился, ложась на плечи тяжёлым одеялом. Ева села на диван, упёрла взгляд в стол, затем сместила его на кружку, в которую вцепилась худыми пальцами. Мечислав сел напротив, сложив руки на столе, и, подождав, когда она сделает хотя бы три глотка (что далось ей непросто, учитывая, как сжималось её разодранное горло), спросил буднично: — Может тебе попробовать поспать? Ева понимала, что должна выйти на контакт. Она пару раз открыла рот, пытаясь выдавить хоть слово, но не получилось. Ей пришлось ещё отпить тёплой воды и, набравшись смелости, поднять глаза хотя бы на уровень его ключиц. — Я просто полежу. — При всём желании, она не была способна уснуть. Разглядывая её со скрытым беспокойством, Мич отозвался расслабленно, как и прежде: — Хорошо. Полежи. Плотные шторы не пропускали бледный уличный свет, только узкая полоска рассекала потолок у самого окна. Полумрак комнаты не угнетал, наоборот, успокаивал, дарил ощущение оторванности от тревожащей реальности. Уединение пошло Еве на пользу: свернувшись под одеялом, она несколько часов провела в тишине. Конечно, первое время её атаковали собственные мысли, она сражалась, противостояла, а затем просто позволила им быть. Будучи совершенно вымотанной, девушка без труда бросила всё на самотёк. Гневливые, ядовитые голоса возникали один за другим, пытаясь ухудшить её состояние. В ответ она не чувствовала ничего, лишь усталость, которая помогала эти голоса игнорировать. За первый час в голове стало тише, второй час принёс относительную пустоту. Тело размокало, как после горячей ванны. Ощущение это было довольно приятное — Ева, не имея плотной телесной оболочки, растекалась и проваливалась в мягкий матрас. Грянул третий час. Эмоциональный шлейф иссяк. Даже чувство вины куда-то испарилось, что в здравом уме Ева восприняла бы как показатель эгоистичности, но в данный момент ей было всё равно. В двенадцатом часу дверь отворилась — в комнату вошёл Мечислав. Ева разлепила тяжёлые веки и оторвала голову от подушки. — Никак? — Парень направился к окну. Романова приподнялась на руках и слегка поморщилась, когда Мич раздвинул шторы — в комнату ворвался дневной свет. Укрывая ладонью глаза, девушка пыталась следить за передвижением Островского. Он приоткрыл форточку, чтобы впустить немного свежего воздуха, и приблизился к кровати, забравшись на её край. Ева преодолела слабость и смогла сесть. Смотрела на него настороженно, чувствовала, как сердце ноет от волнения, но, опять же, его спокойный вид не давал причин для серьёзных переживаний. Мечислав протянул ей записную книжку. Ева заторможено опустила на неё взгляд и долго рассматривала, словно не до конца понимала, что должна сделать. Парень помог ей определиться: — У Тёмы полно. Потрогай обложку. — Пощупал. — Бархатная. Романова подняла на него глаза, затем снова посмотрела на книжку и, наконец, взяла её обеими ладонями, переместив к себе на колени. Моргала. Изучала. Пощупала. Снова подняла взгляд. Мич на всякий случай объяснил: — Это тебе. Ева вновь опустила глаза на книжку и провела по чёрному переплёту пальцами. — Приятная, — прошептала, раскрыв на первой странице. — Листы белые. И светлая клетка. Островский не мог разобраться: — Это хорошо? Ева взглянула на него с непонятным, немного детским волнением. — Да. Это не раздражает. Парень слабо скосил уголок губ. — Отлично. Романова продолжала осторожно щупать подарок. Почему-то ей хотелось извиниться за него, но в итоге она выбрала уместную благодарность: — Спасибо, — нерешительно и кротко посмотрела на парня. — Хочешь поесть? Ева могла бы солгать, но не стала: — Пока нет. — Всё с теми же переживаниями, она исследовала лицо Островского, пока тот смотрел в сторону окна. Ей не удалось обнаружить хоть какой-то очевидной эмоции. Пришлось спросить прямо: — Я тебя обидела? Вместо ответа Мечислав вдруг предложил: — Может, погуляем в роще? Она тут рядом. Погода приятная. Белок покормим. — Что? — опешила. Мич посмотрел на неё с лёгким прищуром. — Только не говори, что ты никогда не кормила белок. Ева хлопала глазами. — Я никогда не кормила белок. Островский помалкивал ещё пару секунд, а затем улыбнулся, отдав приказ: — Вставай. У нас есть важное дело. Ева думала, он подтрунивал над ней, поэтому не задавала никаких вопросов, боясь выставить себя посмешищем (как будто она когда-то становилась жертвой издёвок с его стороны), но перед выходом Островский и правда отлучился на кухню и принёс небольшой пакетик с кормом в виде семян, орехов, семечек. — Ты не шутил? Сунув его в карман куртки, Мич взял лопатку для обуви. — Ну да. Я часто там шастаю, — рассказывал будничным тоном, пока обувался. — Особенно, когда нужно проветрить башку. Честно сказать… Ева заинтересовалась, тем самым немного отстранившись от утренних переживаний. Конечно, когда они вышли на улицу, её тревога значительно усилилась. В тот момент молчание и задумчивый вид Мечислава её серьёзно обеспокоили, но она не знала, как начать разговор, и стоило ли вообще. В безмолвии они дошли до рощи. Как ни странно, здесь Еве задышалось легче: безветренная погода скрашивала прогулку, холод был мягкий, не колющий щёки, а самое главное — здесь было довольно тихо. Дорога осталась далеко позади, шум от машин не мог прорваться сквозь строй высокий елей, сосен. Пахло хвоей, воздух был плотный от влаги. Под ногами похрустывал снег, над макушкой звучали редкие птичьи голоса. Ева шла медленно, частенько запрокидывала голову, дабы рассмотреть верхушки деревьев или отыскать работягу-дятла. Мимо так же неспешно шагали пожилые люди, редко парами, часто в одиночестве. Женщины гуляли с колясками. Никто не издавал шума — вот, что показалось Еве удивительным. Мечислав остановился и прервал молчание: — Там одна живёт. — Указал на треснувшее пополам лиственное дерево. Именно в глубокой расщелине, в месте надлома мелькала суетливая белка. То хвост, то мордочка. Ева заметила, что на снегу рядом с корнями кто-то уже оставил пару тыквенных семечек. Почувствовав себя неуверенно, она вопросительно посмотрела на Островского. Тот протянул ей пакетик и напутствие: — Дай из ладони. — Прямо в ладони? — Ева почему-то испугалась, но пакет взяла и, ещё мгновение стоя на месте, всё-таки подошла ближе к убежищу. Белка как раз выскочила наружу. Завидев Романову, она вихрем поднялась на ствол. Ева опустилась на корточки, желая просто положить семена на снег, но тут белка с такой же быстротой спустилась обратно, заставив девушка занервничать — она немного побаивалась её. Животинка активно принюхивалась, энергично двигая головой. Подобралась ближе. Замерла. Ещё ближе. Замерла. И так она подползала, пока не оказалась напротив ладони и не принялась торопливо собирать семена. От прикосновения её маленьких лапок к коже Ева пришла в искренний восторг. Нечто похожее она обычно испытывала, когда преследовала лягушек. Белка улизнула с добычей, а девушка подскочила, тараторя в возбуждении: — У неё такие лапки холодные. — Шагнула спиной назад, из-за чего натолкнулась на Мича и обернулась, щупая подушечки ладони. — Маленькие пальчики. Видя её восторг, Мечислав расслабился. — Идём ко второй. — Зашагал дальше. — Ты всех местных белок знаешь? — Ева засеменила следом, невинно и доверчиво изучая его лицо. — Да, мне есть, чем похвастаться, — с ироничной важностью заявил Островский. — Смотри под ноги. — Взял её под локоть, потому что она вновь самым естественным для себя образом игнорировала окружающую опасность в виде ямок и неровностей. Вторая белка проживала в дупле старого, разросшегося вширь дуба и на момент их прихода носилась по снегу, перебирая лапками веточки и почерневшие листья. Пока Ева, сидя на корточках, протягивала ей по одному орешку, вяло вздрагивая от каждого прикосновения лапок, Мечислав таким же образом опустился сбоку, наблюдая за ними со стороны. В глазах Романовой виднелись проблески живости, её восторг не был наигранным, оттого он немного забавлял Островского, вызывая косую полуулыбку. Таким образом они прогуливались по роще, медленно, неспешно, прямо как пенсионеры (пошутила бы Дана). Нельзя сказать, что преобладающее молчание их не тревожило, каждый по-своему переживал затяжную тишину. И причины были разные. Достаточно проветрив голову, Мечислав более-менее разложил мысли по полочкам, поэтому начал посматривать на Еву в попытках понять, в каком она расположении духа. Поскольку разобраться в её эмоциях было той ещё задачей, Островский сыграл вслепую: — Давай поговорим? Романова мигнула, бегло вскинув на него взгляд, и закивала, спрятав ладони по карманам. — Давай. — Пальцы принялись играть на клавишах. От ожидания возобновилось былое беспокойство. Ноги заплетались, слабость воротилась в мышцы. Почему-то он молчал. Девушка раз посмотрела на него, второй, третий... Мечислав продолжал задумчиво глядеть в землю, не замечая её очевидного метания — он раздумывал, как бы правильно начать, но Ева, не выдержав испытания, сбила его с мысли: — Я знаю, что делаю глупости, — начала тараторя. — В моменте я теряюсь и эмоции меня захлёстывают. Мне рано было идти на смену, но мне хотелось приблизить себя к той жизни, ну, нормальной. Я думала, это несложно, но мне было непросто. Я настолько… — Заглотнула побольше воздуха и начала жестикулировать. — Я словно не понимаю, чего хочу добиться. На меня обрушивается всё и сразу, всё, что не имеет отношение к переживаниям в данный момент. И это путает мысли. — Подняла полные волнения глаза. — Но мне правда важно пробовать. Мечислав слушал внимательно, пытаясь понять, что заставляет её носиться как те же нервные белки. — Тебе станет полегче, когда подберут таблетки. Не жди, что ты сейчас будешь со всем справляться. Я повторюсь: дай себе время. Почему ты торопишься? Ева еле преодолевала неловкость: — Наверное, хочу поскорее изменить ваше мнение обо мне. — Увела взгляд в сторону. — И сама хочу быть другой. — Мы, вроде, ничего от тебя не требуем. — Я от себя требую, — прошептала с ноткой горечи. Видя, как её лицо постепенно окрашивается мрачностью, Мечислав постарался настроить её на лучшее: — Тебе станет легче. Голова прояснится — и обретёшь контроль. — Может. — Насчёт смен: самая безобидная обычно в воскресенье. Немного посетителей, редко устраиваются потасовки и закрытие ровно в десять. — Поняла, — ровно произнесла она, продолжая смотреть под ноги. Островский не позволял молчанию затянуться: — Сегодня ещё побудешь у меня? Ева ожила и, вскинув к нему голову, залепетала: — Но завтра я пойду домой. Хочу, чтобы ты отдохнул от меня. Он улыбнулся с прищуром: — А ты — от меня? Девушка запнулась от растерянности: — Н-нет. — Вот и я — нет. — Перестань. — Вздохнула. — Не делай вид, будто я тебя не выматываю. Мечислав зацепился за эту фразу, а если точнее — за мнение, которое она ему присвоила, и резонно уточнил: — Ты опять думаешь, что я тебя ненавижу? Ева ниже опустила голову, неловким движением зачесав за уши прядки волос. Какое-то время она не решалась признаться, что всё ещё подозревала его в неискренности, но Островский терпеливо ждал и вряд ли позволил бы ей соскользнуть с темы. Смирившись и с собой, и с необходимостью быть честной, Романова приоткрыла взор на свои скрытые переживания: — Ты жалеешь, что связался со мной. Мич кое-как воздержался от улыбки и ответил нарочито серьёзно: — Вот как… Держи в курсе. Его шутливый тон заставил Еву пропустить вздох. Она не была так бесполезна, как казалось, она знала, что многие её подозрения не имеет ничего общего с реальностью, но самостоятельно отфильтровать их, придать здравой оценке и отсеять выдумку у неё не получалось. Пока что она на том этапе, когда ей требовалась помощь со стороны. — Что-нибудь ещё? — игриво поинтересовался парень и, взяв её за плечо, потянул чуть на себя, чтобы она не наступила в лужу. Погружённая в анализ своих суждений, Ева принялась вычленять самые волнующие: — Ты не видишь во мне девушку. — А кто ты? Комнатный цветок? Романова не велась на его беззаботность, сохраняя отстранённый, хмурый вид. — Ты относишься ко мне как к душевнобольной. — Сумела покоситься в его сторону. — Мне не нравится такая формулировка. — А как иначе это назвать? — сердясь, спросила Ева, как будто это он оклеймил её, а не она саму себя. Мечислав продолжал удерживать оборону против её нападок: — Ты просто болеешь. — У всех есть проблемы, — вяло разозлилась, не имея достаточной энергии для большего выражения чувств. — Я не исключение. Ты не исключение. — Вот именно, — смиренно согласился Островский. — Поэтому я не понимаю, почему тебя это так сильно задевает. Мы все ебанутые. У Евы не находилось аргументов: — Но ко мне вы все относитесь странно. Мечислав посмотрел на неё со снисходительной улыбкой: — Да, забота — это странная хрень, ты права. Замявшись, девушка опять опустилась взглядом к земле. Она понимала, что в очередной раз ведёт себя глупо. Когда озвучиваешь свои подозрения, они начинают казаться несуразными, особенно если говорить о них с кем-то другим. Существовало ещё множество способов избавления от паранойи, но пока что Еве помогал только этот. Правда… к последней теме ей было нелегко подступиться, поэтому она предпочла утаить её. Вот только Островский чересчур внимательно следил за отражающимся в её глазах мыслительным процессом, так что быстро смекнул, что у неё имелся козырь в рукаве в виде самого серьёзного подозрения. — Ну выкладывай, — поторопил её, испытывая искренний интерес. Ева как будто испугалась. — Это всё, — обронила и, поджав плечи, ускорила шаг. — Всё? — Мич без труда поравнялся с ней. — Да, — буркнула, насупившись. — А как будто нет. — Он хитро улыбался, пытаясь преградить ей путь. — Всё. — Она в прямом смысле отпрыгнула от его руки и устремилась вперёд. Преследование продолжалось. — Ева. — Всё. — Ева. — Всё. — Ева. Девушка резко обернулась. — Я тебя возбуждаю? Мечислав запнулся на ровном месте, чуть приподняв плечи от удивления, которое выросло в несколько раз, когда на лице Евы он застал неуместное выражение — крайне серьёзное, словно они обсуждали помолвку. Не описать, каких усилий ему стоило сдержать смех. Благо удалось, иначе смущённый румянец на её щеках сменился бы жгущим, багровым. — Мне тебя травмировать? Или соврать? — спросил, подавляя улыбку. Романова выглядела напряжённой. Молчала. Смотрела прямо в глаза, пытаясь прочесть его мысли. — Не знал, что когда-нибудь окажусь в таком положении… — Мич допустил усмешку и шагнул к ней, кивнув в сторону деревьев. — Будь щас лето, я бы тебя уволок за уголок. — Наклонился к лицу, но Ева отстранилась, продолжая выпытывающе глядеть ему в глаза. Парень выпрямился, открыто выразив недоумение. — Я не понимаю твоего напряжения. Ответ очевиден. — И дал его прямо, а то она сама не поймёт: — Да. Романова прищурилась. — Но ты не пристаёшь ко мне. Островский прыснул. Ещё немного — и ему не удастся скрывать своё веселье. — Я просто осторожен. — Зачем? — Действительно. Снимай штаны. — Дёрнул её за куртку, притянув к себе поближе. Девушка вздохнула так тяжко, что он окончательно растерялся. — Что именно ты от меня ждёшь? Мне бросаться на тебя при первом удобном случае? В любой непонятной ситуации пытаться тебе присунуть? Ева отвела взгляд, прошептав пристыжено: — Мне кажется, я тебя не привлекаю. — Тебе кажется, — непринуждённо отозвался Островский и повторил: — Ева, я о-о-чень осторожен. — Ткнул пальцем себе в висок. — Если бы ты знала, что происходит вот тут, ты бы не оставалась у меня на ночь. Романова подняла на него осторожный взгляд, а парень тем временем обошёл её и направился дальше. Девушке пришлось прибавить шагу, чтобы поспевать за ним. В голове запустился механизм обработки услышанного. Она семенила за Островским, перескакивая вниманием с земли на его профиль. — Т-то есть… — выдавила, поперхнувшись холодным воздухом. — Ты считаешь меня сексуальной? — Ты щас доиграешься, — пригрозил, не смещая на неё взгляд. — Ты же видел меня без одежды, — продолжала возражать Ева, пытаясь подловить его на лжи. — Что в этом может возбуждать? — Вообще ничего. И стояк у меня без причины. У Романовой запылали щёки, но она не сдавалась: — Я же серьёзно, Мечислав. — Ни за что бы не поверила, что её физическая форма могла казаться кому-то сексуальной, но, к счастью, она успешно над этим работала, чем поспешила похвастаться самым невинным образом: — Я немного набрала вес. Кажется, даже грудь выросла. — И, преследуя цель закрепить за собой, возможно, более привлекательный образ, пылко вопросила, краснея лицом: — Хочешь посмотреть? Островский воззвал к небесам: — Это испытание дано мне ради какой-то высшей цели, я уверен. Всё же Ева слабо улыбнулась и хлопнула его по плечу. Сбегая от неё, Мич ускорился, сворачивая вправо от берега, к которому сместился взволнованный Романовский взгляд. Дорожка пролегала к нему практически вплотную, и Ева не могла отказать себе в удовольствии: вступив в снег, она сделала два шага и оказалась у самого края. Вытянувшись и подавшись чуть вперёд, взглянула вниз — и сразу же захлебнулась вздымающимся вверх от реки морозным ветром. Нинка пенилась, плевалась, гудела. Романова уже столько лет наблюдала за ней, но всё равно при каждой встрече чувствовала неприятную щекотку внизу живота. Она завораживала, манила... Еву поймали в объятия и, оторвав от земли, развернули обратно к дорожке. Её тонкие ноги взмахнули в невесомости с такой лёгкостью, как будто она была тряпичной куклой. Опомнившись, девушка ойкнула и тихо рассмеялась, когда, опустив её обратно, Мечислав принялся тискаться, ластясь щекой о щёку. Ева, ожидаемо, пала жертвой под натиском его нежности, которую ей было не так просто принять. Его уверенное проявление чувств, отсутствия страха в момент близости до сих пор поражали. Но, несмотря на скованность, ей удалось повернуться к нему и ответить на встречный взгляд. — Отставить самоубийство. — Мич сцепил ладони за её спиной. Сквозь смущение вновь прорвалась улыбка. В очередной раз Ева столкнулась с тем самым сильным, сложным чувством, проявлению которого ей ещё предстояло научиться. Она бегло осмотрелась и, не раздумывая, коротко прижалась губами к его холодной щеке, после чего, не давая парню опомниться, извернулась, взяла его за руку и повела вперёд по дорожке. Мечислав попытался перехватить её пальцы, но она не позволила — и теперь сжимала обеими ручками его ладонь. Щупала, сминала, массировала. Это снижало её волнение. — Пойдёшь с нами в зал? — Островский отнёсся к этому новому таинству с любопытством. — Феврония в восторге от возможности побить Борю. Может, тебя это тоже порадует. — Да. Пойду. — Романова сдержанно посмеялась, во всех красках представляя, как Успенская поколачивает Сергеева, а тот не в силах ничего с этим сделать. — Меня сможешь побить, — продолжил Мич. — Какое мне от этого удовольствие? Островский кашлянул. — Никакого. Зато мне... Девушка хлопнула его по плечу и, краснея, принялась активнее сминать ладонь. Мечислав хотел было ещё о чём-то пошутить, но сбился с мысли, потому что кое-кто вышел им навстречу и этот кое-кто заставил парня испытать непривычное смущение. Держа руки в карманах, Айдан неспешно вышагивал по дорожке, не обращая внимания на внешний мир, но из собственного ему пришлось вынырнуть, поскольку он без труда ощутил, что стал объектом чужого внимания. Поднял глаза и наткнулся прямо на Островского, которому в то же мгновение приятельски улыбнулся, правда, секунду спустя его внимание уже полностью было подарено спутнице. Ева как раз проследила взглядом за полётом крикливой вороны и, спускаясь обратно, затронула лицо преподавателя истории. А Айдан тем временем изучал одну деталь, которая почему-то показалась ему занятной — наблюдал за тем, как девушка обеими ладонями держала Мича за руку. Тот, к слову, продолжал испытывать неловкость. В своё время он открылся Айдану, но не посвящал его в детали. А теперь мужчина видел человека, о котором Островский вёл речь. И это вызывало у него дикий жар на щеках. — Добрый день. — Айдан в последний момент вспомнил о вежливости и, минуя парочку, слегка наклонил голову. — Добрый... — Ева спрятала глаза. А Мич молча кивнул и, всё же перехватив её за руку, немного ускорился, на что девушка отреагировала удивлением, но спрашивать не стала. Айдан лишь раз бросил взгляд через плечо на их спины и, соединив ещё один пазл, с недоверием отнёсся к тому, что той самой подругой Полины, «выбравшей мужика», оказалась Ева Романова. К вечеру погода испортилась, но это уже мало кого волновало. Пока за окном разразилась нехилая вьюга, в квартире Островских царила неподвластная никаким внешним обстоятельствам тишина. После сытного ужина, Артём засел в комнате за работой, а Ева с Мечиславом по очереди приняли душ и завалились в гостиной на диван смотреть фильм. Выбрали какую-то типичную для Америки нулевых комедию, и если первые двадцать минут они ещё следили за происходящим на экране, даже посмеивались, то чуть позже Мич обнаружил, что Ева уснула. Прильнув к нему сбоку, она дышала глубоко и размеренно, щекой жалась к плечу, колени согнутых ног были уложены поверх его бедра, а руки, ранее сложенные на груди, постепенно спадали на его живот. Мечислав поглядел на неё, раздумывая, стоит ли будить, чтобы перевести в кровать, но решил, что торопиться некуда, поэтому сделал звук тише, поднёс телефон к лицу и, пока девушка мирно посапывала, развлекал себя перепиской с друзьями. В общей беседе как раз обсуждали завтрашний поход в зал, и многие были в предвкушении от возможности увидеть, как Боря получит по лицу от Евы (такая вот у него незавидная роль). Романова провалилась неглубоко и, бывало, выныривала, когда освещение телевизора становилось ярче, или если Островский пытался аккуратно сменить положение ног, расправить затёкшие плечи. Ева предпринимала попытки справиться с сонливостью, пару раз даже вырывалась на поверхность, но потом усталость всё равно брала своё — и девушка погружалась в сладкую дрёму. К счастью, в один момент ей-таки удалось воспротивиться сну и овладеть своим состоянием. Крепко сжав веки, она с давлением потёрлась лбом о плечо Мечислава и с протяжным вздохом уставилась в темноту, где ранее горел экран. Телевизор был выключен. Гостиная тонула в ночном полумраке, только со стороны коридора в комнату проникал тёплый свет. Кое-как соображая, Романова перетекла вниманием из стороны в сторону, а затем опустилась им к ногам. На верхнем колене лежала ладонь Островского, и его большой палец вырисовывал на ткани полукруг. Сам Мечислав по-прежнему смотрел в телефон, преднамеренно снизив свечение экрана до минимального. Страшась оборвать момент, Ева отказывалась лишний раз шевелиться. Тяжёлые веки размыкались редко и только для того, чтобы можно было наблюдать за рукой Островского, которой он, увлекаясь перепиской, начинал осторожно массировать колено. Но раз его пальцы странно дёрнулись, затем второй. Романова стала внимательнее следить за поведением чужой ладони, а далее перевела томный взгляд на экран. Мич писал сообщение Боре, вроде, ничего такого не происходило, как вдруг на телефон поступил беззвучный звонок. Он смахнул уведомление в сторону, не сбросив вызов, а просто переводя его в фоновый режим, чтобы иметь возможность продолжить переписку. Именно в этот момент в мягком прикосновении возникало секундное напряжение. «Мама». Ева заняла наблюдательный пост. Поступил новый звонок. Он снова его проигнорировал. Сразу после — следующий. И вновь. Вновь. Когда «Мама» предприняла пятую попытку дозвониться, Ева не удержалась и спросила шёпотом: — Почему не отвечаешь? Мечислав отвлёкся от разговора с Борей, оценивающе осмотрел девушку (она не поняла, на предмет чего) и ответил с ноткой безразличия: — Только хуже будет. Ева не поверила его показному безучастию. — Как она? — поинтересовалась, пытаясь пробраться под его маску спокойствия. Но Островский не собирался ей врать. Сказал как есть: — Пьёт. С ней тяжело сейчас говорить. — Погасил экран и, откинувшись на спинку дивана, повернулся к Романовой, которая продолжала изучать его лицо. — Ты давно у неё не был? — Может, неделю назад заходил. Завтра или в понедельник загляну ещё раз. Ева моргнула и, оторвавшись от его плеча, заняла ровное положение. — Мне... — начала неуверенно. — Мне можно пойти с тобой? Мечислав недолго анализировал её просьбу и столь же быстро принял решение: — Там зрелище может быть не из приятных. В последний раз она была агрессивной, сейчас, судя по тону, в печали. Думаю, ей не понравится, если я приду с тобой. Наверное, она хочет побыть со мной наедине. Ну, по крайней мере, так кажется. — Вздохнул полной грудью. — Короче… Лучше я схожу один. Ему не хотелось занимать её голову этой проблемой. — Ладно. — Ева отнеслась к услышанному с пониманием, хотя, честности ради, ей не хотелось пускать его одного. Хотелось побыть рядом и оказать поддержку. Мич рассмотрел в карамельных глазах сомнения, даже неодобрение, поэтому украсил лицо лёгкой полуулыбкой и продолжил гладить девичью коленку, что, конечно, смягчило черты Романовского лица. — Всё нормально. Просто переживаю за неё. Она же моя мама.
