Глава 87
5 июня 2026 г., 15:53
Тяжба выбора
Пальцы нервно барабанили по облезлой коже руля, вторая ладонь похлопывала по коленке, а оно подпрыгивало в такт сокрытым внутри переживаниям. Синий выглядел чересчур отстранённым для человека, машина которого несётся на огромной скорости по неосвещённой дороге, пролегающей через тонущий в ночном мраке лес. В такой ситуации стоило бы проявлять чуть больше внимания к вождению, а не витать в мыслях, но повод для размышлений был крайне веский. Не упустив нужный поворот, Синий въехал глубже в чащу, и совсем скоро в свете фар обрисовались черты злополучного моста, а вместе с ним — женская фигура. Испытав странное, наполненное нетипичными ощущениями напряжение, парень затормозил у подножья, визгом колёс нарушив природную тишину, но не вызвав никакого вздрагивания у девушки в коричневом пальто, которая бросила на машину беглый уставший взгляд, после чего вернулась к созерцанию бешеной реки. Синий не стал гасить мотор, оставил гореть фары. Вышел на мороз, хлопнув дверью, и сделал первые, довольно торопливые шаги к Маше, правда, потом взял себя в руки и, спрятав их по карманам, уже более расслабленной, можно сказать, развязной походкой приблизился к причине своей больной головы. Девушка вновь посмотрела на него — и Синий откинул одну руку в сторону, как бы намекая на абсурдность ситуации и спрашивая, что она вообще здесь забыла. В ответ Маша лишь слабо улыбнулась. Тогда парень внимательнее присмотрелся к её лицу и с поражающей лёгкостью разобрался в отражённых на нём эмоциях. — Я думал, ты уже обживаешься на новом месте, — заговорил первым, медленно приближаясь к ней. Ни последней встречи. Ни звонка. Ни короткого сообщения. Думал, она уехала, не попрощавшись. Упираясь локтями на влажное деревянное ограждение, Маша окинула взглядом Нинку и тяжело выдохнула. Трактуя её молчание по-своему, Синий искренне ужаснулся: — Ты же не отказалась от работы? — Встал сбоку, нависнув над ней, что ни коим образом её не напрягло. — Нет, — ответила непринуждённо, но Синий заметил, что голос её звучал хрипло, как будто она простыла или долго плакала. Скорее, второе. — Но задержалась, потому что... Отец как раз вернулся. Думала, попрощаться со всеми нормально. Не вышло. Она не вдавалась в подробности, когда речь заходила о семье, но Синему не требовалось уточнений. Подобно ей, облокотился на перегородку и уставился на реку. Можно было бы попробовать поговорить с ней о случившемся, но, во-первых, она как обычно не захочет это обсуждать, во-вторых, Синий всё-таки чувствовал, что не имеет права лезть в её жизнь. И пока он предавался этим мыслям, Маша неожиданно заговорила, да на таком выдохе, словно каждое слово было непосильной ношей: — Я это скажу, а ты не придавай моим словам значения. Синий, который к тому моменту успел сунуть в рот сигарету, замер, поднеся к кончику зажигалку. Маша натирала замёрзшие ладони, пока набиралась смелости для признания. — В общем... Если бы ты захотел... Маска спала с лица — Елисей повернул к Маше голову. В его глазах клубился еле различимый страх. — Короче, ты бы мог поехать со мной, если бы захотел. — Девушка не смотрела на него. — Вот. Тишина стала ощутимой. Пауза — нелепой. Елисей пялился на Машу, не в силах справиться с параличом. — Это... — выдавил, скованным движением вынув сигарету изо рта. — Да. — Она кивнула с пониманием и, в попытках успокоить его, провела ладонью по плечу. — Просто хотела, чтобы ты знал. Вдруг тебе будет приятно это слышать. Елисей пал жертвой странных обстоятельств и не менее чудных эмоций. Его накрыла необъяснимая вина, сердце затронули серьёзные противоречия. Ему не нравилось ощущать это, не нравилось сталкиваться с не перевариваемыми чувствами, а главное — ему не нравилось наличие выбора. Выбор делает жизнь тяжелее. От растерянности парень промямлил по-детски и как-то нескладно: — Мне приятно. Правда. — Ему захотелось схватить Машу за локоть — физически доказать свою признательность, пускай даже таким неподходящим и не раскрывающим весь спектр его чувств способом. Благо тем самым свойственным ему чутьём он знал, что Маша способна правильно трактовать его порывы. Именно поэтому она снова дотронулась до него взглядом и слабо улыбнулась, с флёром печали.***
В тёмной кухне прозвучал тихий щелчок — загорелась лампочка в вытяжке над плитой. Двигаясь неспешно и плавно, Анна налила воды в чайник, согрела его и, наполнив кружку, неслышно подплыла к окну, за которым её подстерегало промозглое утро, сорвавшее с покусанных губ тёплый вздох. Сейчас, находясь наедине с собой, мать Юры позволила беспокойным мыслям отразиться на лице в виде неглубокой складки между светлых бровей. Обычно наполненный нежностью взгляд пронизывал плотный мрак ответной неприязнью. Чем дольше она наблюдала за холодным рассветом, тем больше погружалась в уныние, совершенно ей не свойственное по натуре, но непривычное состояние нисколько её не пугало, ведь она знала его причину. И именно на неё ей не было под силу повлиять. Дело в Юре. Дело в том, что он отказывается ехать. Анна понимала его позицию, но не могла её принять. И Альберт не мог, из-за чего между отцом и сыном участились конфликты. Они не ругались, но каждый разговор привносил всё больше напряжения. Да, уютное гнёздышко семейства Жуковых дало тоненькую трещину, но, в целом, они неплохо справлялись с последствиями и пытались восстановить равновесие. Анна отвлеклась от дум, расслышав шаги в коридоре, — кто-то прошёл в ванную. Она допила воду и приступила к привычной утренней рутине: разогрела плиту, выложила на сковородку приготовленные с вечера сырники, поставила на конфорку турку — совсем скоро кухня наполнилась ароматом кофе и сердцу значительно полегчало, поэтому, когда Альберт появился на пороге, его жена взглянула на него с мягкой улыбкой, перед которой нельзя было устоять. — Держи. — Она протянула ему кружку с водой. — Спасибо. — Несмотря на нездоровье, с которым Альберт встретил начало дня, он улыбнулся в ответ и чмокнул жену в щёку, после чего опустился на стул, направив взгляд в сторону окна, — и принял то же самое выражение, что красовалось ранее на лице Анны. Она заметила это, но не стала тут же расспрашивать о его тревогах. Те прекрасно были ей известны. Обычно Альберт принимал участие в приготовление завтрака, но в этот раз он настолько сильно погрузился в раздумья, что упустил из виду, в какой момент перед ним поставили тарелку и кружку с кофе. Ароматный пар заструился перед глазами — мужчина моргнул и, бегло глянув на сырники, поднял глаза на Анну. Она села напротив и ласково поинтересовалась: — О чём думаешь? У Альберта желваки заиграли на лице. Напряжение, которое он носил внутри вот уже несколько недель, прорвалось наружу, но не обрело словесной формы — он остался молчалив и угрюм. От волнения надулась грудь Анны, ладони встретились на столе и принялись сминать друг друга. Она смотрела на него с искренним переживанием, полностью понимая и разделяя его чувства. — Да всё о том же. — Наконец, ответил Альберт и, прежде чем продолжить, глотнул горячий кофе. — Какой смысл уезжать, если он остаётся? Анна изо дня в день изводила себя этими мыслями и каждый раз упиралась лбом в невидимую стену. — Мне тоже не по душе этот вариант, но мы не можем заставить его. Боюсь, если мы всё отменим и останемся, потом может не быть такой возможности. — И он рассердится, — добавил Альберт. — И, возможно, просто уйдёт жить в другое место. — Думаешь, у него правда есть, где перекантоваться? — Он звучит уверенно. Мужчина сдержанно вздохнул. На какое-то время кухня обратилась прибежищем для тишины. Анна грела пальцы о кружку с чаем. Альберт держал кружку возле губ. Оба смотрели в стол. — Мне тоже неспокойно. — Женщина повторила свои опасения. — Я боюсь, если мы останемся, то упустим возможность выбраться отсюда. И мы все застрянем здесь. А так у него будет возможность уехать, когда придёт время. Он уже не ребёнок и имеет право самостоятельно выбирать. К тому же, у него теперь столько друзей. — Друзей? — Альберт перевёл на жену взгляд. При виде выражения его лица Анна невольно улыбнулась. — Он здесь слишком часто зависает, — продолжал мужчина уже шёпотом. — Один, может, два раза в неделю? — Но это некультурно, мы тут тоже живём. — Ева и Феврония оставались гораздо чаще. Альберт надулся как мальчишка и забулькал крепким напитком. Анна смотрела на него с пониманием и решила всё-таки отметить: — Тебя не потому это раздражает. — Я не раздражён. Просто переживаю. — Мужчина словно бы задохнулся от переизбытка эмоций и снова пригубил. Анну веселило такое его открытое, немного неуклюжее выражение чувств. — Я тоже. Но сейчас это его выбор. В носу окончательно обосновался запах яблочного шампуня, и первое, что почувствовал Тимофей после пробуждения, — смирение. Не жаркий гнев, не внутреннее сопротивление, не омерзение в адрес себя или кого бы то ни было. Нет, он лишь подумал: «Не вышло». — И вновь прикрыл веки, в надежде проспать оставшееся время до будильника. Но сон не шёл. Постепенно в голове развернулся целый процесс, направленный на травлю Дроздова, правда, сегодня он неохотно реагировал на провокации. Слушая внутренний голос, парень разжал веки и уткнулся вниманием в рыжие волосы, во второй раз допустив мысль: «Не вышло». Дело в том, что во имя сохранения личных границ, они с Юрой положили между собой тяжёлое одеяло, его ещё называют «стеклянным». Что в итоге? В итоге Тимофей мог нащупать его в изножье кровати, а сам он, традиционно, дышал Жукову в затылок. Дроздов чётко помнил, как уснул с другого края, спиной к Пугалу. Всё, что сохранилось в его вечерней позе — это сложенные на груди руки. Наверное, поэтому этим утром ему посчастливилось избежать унизительного пробуждения в обнимку с соседом по койке, который, как только не изворачивался, каждый раз становился жертвой чужого лунатизма с щепоткой рукоприкладства. Тяжёлый вздох разбавил тишину. Тимофей, коль уж пришёл в себя, мог бы соблаговолить отползти на другую, пустую и прохладную сторону кровати, но он хранил неподвижность и продолжал сверлить Жукова взглядом, в котором без труда считывалась усталость — неожиданное чувство для человека, проспавшего больше восьми часов. Он словно подвергал себя насилию, потому что всем существом хотел поскорее отдалиться на безопасное расстояние, но этому существу что-то препятствовало, может, потаённое желание навредить себе? У него неприятно поджимало в животе. Глубокое, размеренное дыхание изредка расходилось, обжигая горло поверхностными, рваными вздохами, во время которых его сердце истерично билось о грудь, отдаваясь пульсом между ключиц. Запах яблока щипался в носу и, казалось, вкусом оседал на языке. Несмотря на то, что они лежали под разными одеялами, Тимофей всё равно чувствовал исходящее от чужого тела тепло и, словно дворовый кот, искал соприкосновения с источником, способным его согреть. Дурацкая потребность, приносящая уйму неловкости. И подыгрывающая мнению о том, что Дроздов — нежный мальчик. Раздался сигнал будильника. Тимофей вскинул взгляд с плеча на затылок, ощутив, как стремительно нарастала нервозность, стоило Юре зашевелиться: лёжа на боку, он недовольно замычал, по привычке с силой вытягивая ноги (из-за чего у него часто сводило икры) и поднимая плечи, после чего его руки слепо захлопали по простыни возле подушки. Телефон был найден. Будильник — отключен. Пытаясь вырвать себя из сладкого сна, Юра принялся тереться лицом о наволочку. Тимофей тем временем осторожно отодвинулся от него, вернувшись на свою сторону, и повернулся спиной, закопавшись взглядом в одеяло, которое с силой прижимал к животу. Превозмогая над собой, Жуков приподнялся на руках, потом героически сел и пару минут раскачивался из стороны в сторону с закрытыми глазами. Голова то и дело падала к одному плечу, к другому, на грудь, пока Юра не сумел зафиксировать её в ровном положении. Тогда он разлепил веки и дал себе время привыкнуть к темноте, а затем посмотрел в спину Тимофея. И поджал губы, столкнувшись с некоторыми сердечными проблемами. Если Дроздов был угнетён последствиями непристойной близости, то в случае с Островским всё обстояло иначе — он пробудился от пустоты. В состоянии полусна парень перевернулся на другой бок и вытянул руку далеко вперёд, не встретив ни единого препятствия. Сначала его это не смутило, но мгновение спустя ладонь скользнула вверх по прохладной простыни, затем вниз — и Мечислав, сощурившись, оторвал голову от подушки, окинув вниманием пустующую сторону кровати. Сердце не разошлось от паники. Он лениво повернулся на спину, нащупав над головой телефон, и проверил время, подтвердив своё предположение. Десять утра. Во сколько они легли? В половине девятого? Когда в последний раз ему доводилось спать больше девяти часов? Подверженное продолжительному отдыху тело еле поддавалось уговорам: Мич кое-как сел с краю, а в следующую минуту упал спиной обратно на сваленное одеяло. Тёплая кровь медленно растекалась под кожей, каждая мышца будто утратила тонус и не могла напрячься. А голова? Как набитая гусиным пухом, тяжёлая, неподъёмная, но одновременно с тем не забитая никакими мыслями. Так он пролежал ещё минут десять, до тихой вибрации телефона — это в общий чат написал Боря, предупредив, что немного задерживается. Оно и к лучшему. Мич, вон, оторваться от кровати не мог. Собравшись с силами, парень совершил подвиг — поднялся, замер, пошатался, проморгался и, растирая щёки, поплёлся в коридор. Квартиру наполнял бледный свет, а ещё запах ванили. Мечислав прошлёпал к прикрытой двери кухни, мягким движением отворил её и, прислонив тёплую ладонь к горячей шее, уставился на следующую картину: возле стола с назидательным видом стоял Артём, а напротив горящей духовки прямо на полу сидела Ева. Они оба посмотрели на Мича. Тот, хлопая глазами, в недоумении смотрел в ответ. Тёма бросил взгляд на настенные часы. — Нихера ты заспался. — Кивнул на Романову. — А она нам запеканку мутит. В ту же секунду Ева вспыхнула от усиленного волнения: — Я просто выполняла твои поручения. — Она напоминала в чём-то провинившегося ребёнка, предпринимающего попытки как-то оправдать свой проступок. — Но своими руками. Я вообще не прикасался. — Тёма хотел тем самым похвалить её, но сделал только хуже — девушка теперь нервничала в разы сильнее. Зевнув, Мечислав прижался плечом к дверной арке. — Запеканка? Круто. — Сонно улыбнулся. Романова залепетала от страха не оправдать ожиданий: — Это будет ужасно. Я могла напортачить. — Этот всё схавает. — Проходя мимо племянника, Тёма шлёпнул его по пятой точке. — А-у, — неэмоционально обронил Мич и, когда дядя освободил кухню, пошлёпал к раковине. — Ты пила водичку? — Да. — Ева гипнотизировала духовку. Она выглядела до смешного серьёзной, сосредоточенной, словно завтрак запекался при помощи силы её взгляда. — Тёплую? — Тёплую. — Девушка подняла на него глаза. — У вас такая утренняя традиция? — Тёма говорит, это полезно. — Наполнив стакан, Островский разом опустошил его, а когда посмотрел на Еву, она снова была поглощена запеканкой. Решив её не отвлекать, парень отправился в ванную, чтобы привести себя в порядок, и лишь несколькими омовениями холодной водой смог вызвать прилив бодрости, так что на кухню он вернулся полным сил. А Ева всё сидела. Смотрела. — Колдуешь? — Он не собирался подшучивать, но тут сам бог велел. Девушка неловко улыбнулась, бросив на него беглый взгляд, и снова уставилась в ту же точку. Мечислав подошёл к ней и сел рядом, опираясь руками за спиной, чтобы немного откинуться назад. От духовки исходил жар. В стекле отражалось неспокойное лицо Евы. Островский ненавязчиво любовался им, затем прикоснулся вниманием к её тонкой шее и пополз выше, затронув ухо (у неё такие маленькие уши, какая прелесть). Наклонив голову к противоположному плечу, он сумел лицезреть изгиб профиля, лишённого вычурных, слишком ярких черт. Ни горбинки на переносице, ни вздёрнутого носа, ни чересчур пухлых губ, выступающих вперёд. «Непримечательность», — сказал бы кто-то другой, но не Мечислав, у которого один её вид вызывал щекотливый трепет в груди. Ему становилось так волнительно, что его начинало мутить. Ева сменила фокус с запеканки на стекло, через отражение которого посмотрела на Островского, и загорелась от смущения, поймав его на очевидном любовании. — П-перестань… — прошептала, потупив взгляд, посему упустила момент, когда он довольно улыбнулся и наклонился к ней, прижавшись губами к тёплой щеке. Ева чуть поджала плечи, пальцами стиснув футболку, и задержала дыхание, чувствуя, как по спине промчались мурашки. А ведь он не отстранился. Чмокнул и сразу после уткнулся носом в ямку за ухом. Краснея, Романова кое-как вынудила себя повернуть к нему голову, но и то никак не повлияло на Островского. Он продолжал находиться с ней в близости и перетекал взглядом с глаз на губы, к которым чуть подался, но не дотронулся. Кожу щекотало его дыхание. Ева еле справлялась со смущением и, пренебрегая желанием спрятаться от чужой нежности, немного нервно поцеловала его в губы. Не успел Мечислав ответить, как девушка подскочила, обронив: — Я приготовлю тебе кофе. — Улизнула к чайнику. Островский тихо прыснул, наблюдая за её суетливым передвижением. — Спасибо. — Кивнул на духовку. — Не переживай, я поколдую. Переживала Ева зазря. Может быть, у неё отсутствовал талант к готовке, но под присмотром Артёма сложно было что-то испортить. Правда, она не принимала ни единого комплимента, полагая, что ребята просто пытаются скрыть неприятную правду. Тёма дозволил взять машину. Перед тем, как отправиться в зал, они заехали домой к Еве, чтобы она переоделась и захватила сменную одежду. В это время мама обычно ждала причастия, а отец… Романова лишь мельком взглянула на него, минуя приоткрытые двери гостиной: мужчина дремал на диване перед телевизором, на столике рядом стояла початая бутылка рома. Переживая о том, как Ева могла реагировать на новую обстановку, Мечислав в красках описал место, в котором они тренируются, а именно в двухэтажном здании, отведённое в былые времена под склад. Знакомый Бори, решившийся взяться за бизнес, имел деньги только на съём, поэтому ни о каком косметическом ремонте не могло идти речи. Дешевизна посещения привлекала разный контингент. К сожалению, в определённые дни там можно было столкнуться с представителями Ясенки, но по воскресеньям они появлялись редко. Ева восприняла всё услышанное спокойно. Её не очень пугали какие-то рандомные ребята с Окраины, потому что никто не собирался оставлять её с ними наедине. Мечислав описал всё настолько подробно, что Ева восприняла новое место с чувством дежавю. Стоя возле двери, она бесцельно исследовала зал, который к этому часу немного освободился. Час-пик приходился на время до двенадцати, а с двенадцати до трёх относительно пустовал. С огромным интересом Ева наблюдала за двумя пенсионерами — женщиной и мужчиной — увидеть которых она здесь никак не ожидала. Забавляло то, как вокруг них носился какой-то мужчина, видимо, пытался контролировать, а то не дай бог откинутся от нагрузки. Под бочком шумно выдохнули. Прижимаясь к Еве тесным объятием, Феврония тёрлась щекой о кожу под ключицами и всё никак не могла разлепить слегка опухшие веки. Романова ответила на близость неуверенным прикосновением к плечу и мягко улыбнулась, когда подруга звонко зевнула. — Не выспалась? — Всю ночь тусила, — на выдохе произнесла Успенская и, причмокивая, снова принялась тереться о грудь. Ева наклонила голову со скрытым интересом. — С Сашей? — Ей ответили кивком. — Оторва. На лице Февронии расплылась довольная улыбка. — Да. Я оторва. — Привет! — Напротив возникла Зоя — как всегда весёлая и энергичная. Успенская сонно замычала, а Ева обронила немного робко: — Привет. — Ты же с нами? — Шмидт радовалась возможности больше повзаимодействовать с Романовой. — Я руковожу треней Февронии и Юры. Без рукоприкладства и рукоблудства. Ева чуть приподняла уголок губ. — А парни друг друга тискают? — Ещё как, — расхохоталась Зоя. Как раз в зал вошли остальные. Романова пронеслась по ним беглым взглядом и задержалась вниманием на лице Бори. У того на щеке красовался свежий синяк, довольно крупный и вытянутый, как если бы его ударили чем-то продолговатым. — О, кинешь меня на прогиб? — обратился Тимофей к Еве, а Февронию ущипнул за бочок, отчего она взвизгнула и принялась бить ладошкой. Дроздов с лёгкостью уворачивался, подтрунивая над девчонкой, как вдруг матюгнулся, резко оглянувшись на Юру, который, проходя мимо, не обратил на него никакого внимания. При этом, незаметно ото всех, ущипнул его за бедро — месть за Успенскую. — Хэллоу. — Жуков прильнул к другому плечу Романовой и, подобно Февронии, со вздохом прикрыл веки. Только Дана хотела прилечь на лавку, а Мич последовать её примеру, Боря вошёл в строгий режим. — Чё расселись? — рыкнул. Волкова с Островским послушно встали и вместе с Дроздовым поплелись за «тренером», за которым Ева наблюдала с интересом, пока не получила лёгкий тычок в поясницу — это Мечислав ткнул в неё пальцем и, заполучив её внимание, довольно улыбнулся. Зоя старалась лишний раз не смотреть на Сергеева. Настал тот момент, когда терпение подходило к концу: поведение Бори её раздражало, его нестабильное настроение и отношение к ней отталкивали, а не вызывали игривое желание пробиться через недоступный образ. К слову, Сергеев чувствовал равнодушие с её стороны, и в каком-то смысле оно его успокаивало, ведь такое завершение непонятной истории было для него ожидаемо. — Ну что? Готовы потеть? — Шмидт упёрла руки в бока. Юра с Февронией вяло, но не без энтузиазма протянули «да». А вот Романова осталась молчаливой, утаив от других сомнения, с которым относилась ко всему новому и неизведанному. Она не то, чтобы посещала занятия по физкультуре, её физическая форма тому подтверждение, так что к предстоящему испытанию относилась скептически, ожидая непомерных трудностей. К тому же, имелся ещё один нюанс, о котором она никому не сообщила. Но, на удивление, всё прошло не так плохо: первые минут пятнадцать Ева ещё переживала о присутствии незнакомых людей, о том, как жалко её потуги выглядят со стороны, а далее, то ли непосредственность Зои на неё повлияло, то ли постепенное улучшение настроение Юры с Февронией, — в итоге Романова расслабилась и даже повеселела. Конечно, она быстро устала, конечно, большую часть времени она сидела на полу и наблюдала за остальными, но относительную нагрузку дать себе удалось. И да, видеть, с какой радостью Феврония поколачивает Борю, — одно удовольствие! Когда обе группы завершали обязательную часть тренировки, наступал период «раздолбайства» (как называл его Сергеев), потому что занятие обращалось в глупое ребячество. С примесью драмы… Тимофей, который минуту назад дурачился с Февронией, чересчур сильно ударил Юру, отчего тот не удержался на ногах и сел на упругое покрытие небольшого ринга, вскинув на противника большие, растерянные глаза. Дроздов, сдерживая чуть сбитое дыхание, переминался с ноги на ногу, секунду отвечая на его взгляд, а после упёр внимание в пол, принявшись руками защищаться от набросившейся на него Успенской. — Зачем ты делаешь ему больно? — Колотила его. — Мы, по-твоему, где? — Тимофей с необъяснимым раздражением отошёл в сторону, коротко взглянув на Жукова, к которому подлетела Феврония, чтобы помочь подняться, а потом запнулся о лицо Евы. Сидя с краю, она с естественным спокойствием смотрела на него. И вот в этот момент его догнал стыд. — Дисквалифицирован и наказан! — Зоя со всех сил шлёпнула Дроздова по заднице, сразу после схватила за локоть и вынесла приговор: — Будешь грушей. Взмокший Боря наблюдал за ними издали: сидел на полу у стены, облокотившись на расставленные колени, и потрясывал бутылкой с водой. Ему требовалось чуть больше нагрузки для полной разрядки, поэтому он подумывал о спарринге с кем-нибудь из более опытных мужчин, но, как назло, в зале таковые отсутствовали. Его несильно пнули по ноге. Сергеев поднял глаза на Островского и смирился с тем, что ему опять придётся повторить: — Профилактика. Мечислав, разглядывая синяки на его лице, спросил с наездом: — А скок ещё потребуется, чтобы ты свалил? — Видя то, с каким раздражением парень вздёрнул бровями, он резонно поинтересовался: — Ты нормальный или чё? Боря со вздохом направил взгляд обратно на друзей. Мич ещё мгновение постоял над ним, после чего уселся рядом, вскинув глаза к потолку. Пытался понять, с какой стороны подступиться, какой тон выбрать, какие вопросы задавать. Казалось, чем настойчивее допытываешься до него, тем глубже он зарывается внутрь себя. — Он меня подстёгивает. Голос Бори прервал размышления. Мечислав повернул к нему голову, сию же минуту влившись в разговор: — Почему ты поддаёшься? Сергеев не выглядел как забитый-малый, но определённо испытывал какие-то трудности в понимании собственной природы. — Это происходит само по себе. — Хмурясь, он приступил к рассуждению, в первую очередь преследуя миссию разобраться самостоятельно. — Это не что-то, что мне удаётся контролировать. Иногда получается, но чаще — нет. Меня это злит. Если я не ведусь, он просто пиздит меня. Мич знал, как глупо прозвучит его вопрос — вопрос, который они из раза в раз задавали Сергееву: — Почему ты не уходишь? — Он знал, почему. В каком-то смысле, он всё ещё был заложником собственной ситуации. Боря отвечал будничным тоном: — Он начал пиздить маму. Опять. Давно этого не делал. Такое ощущение, будто он понимает, что теряет власть. И пытается самым примитивным образом вернуть себе контроль. — Чуть сведя брови, он посмотрел на Мечислава и спросил тихо: — Что будет с мамой, если я уйду? Островский прекрасно понимал его чувства, а ещё он был наслышан о замкнутой и несговорчивой родительнице Сергеева. — Она не идёт на контакт? Боря выдохнул, поднеся бутылку к губам. — С ней невозможно говорить. Она просто не замечает меня. Погружаясь в тяжёлые мысли, Мечислав постепенно утёк вниманием в сторону. Его лицо омрачилось, во взгляде считывалось напряжение. Боря заметил это и ткнул его локтем в плечо. — Забей. Я решу. Сам. Границы, помнишь? — Улыбнулся через силу. Увы, Мич не оценил его попытку казаться стойким перед семейными проблемами. Эта история тянулась годами, с ранних лет, и Островский был убеждён — дойдёт до крайней точки. До ушей донёсся смех Февронии. Оба парня посмотрели в сторону ринга: Зоя без труда перекинула через спину Тимофея, что привело Успенскую в детский восторг, Жукова заставило втянуть голову в плечи, а бледную Романову приоткрыть рот от шока. Боря осторожно сместил взгляд на профиль Мича и поинтересовался ненавязчиво: — Вы поссорились? — М? — Островский моргнул, не сразу оторвав глаза от Евы (ему показалось, что на короткое мгновение её лицо окрасилось болью), а потом, посмотрев в упор на друга, понял. — А. Нет. — Она на тебя кричала. — Сергеев усмехнулся. — Мы слышали. Мечислав с преспокойным видом пожал плечами, устремив взгляд обратно на ринг. — У неё выдался тяжёлый день. Боря наклонил голову, изучая его лицо. Рассчитывал отыскать хотя бы намёк на враньё, но Мич ничем себя не выдавал. Хотя, возможно, он действительно был честен и прозрачен. «Ударь! Ударь его!» — кричали Феврония, Дана и Зоя, пока Ева, отступая в ужасе, покачивала головой, в качестве защиты выставив перед собой ладони, за которые её хватал Тимофей и просил с довольной лыбой: — Бей. Мне понравится. Краснющая Романова предприняла попытку убежать с ринга, но Дроздов её поймал, прижав спиной к груди. И, конечно же, это активизировало Юру: входя в режим защитника, он начал гавкать что-то нечленораздельное и пытаться отобрать Еву, которую Тимофей, издеваясь, начал таскать с собой как куклу. — Какие-то вещи стабильны, — с улыбкой заметил Островский, после чего обратил внимание на Шмидт, которая тоже попыталась помочь Еве получить свободу. — Как у вас с Зоей дела? Ты как будто морозишь её. Боря чуть сдавил губы, взглядом поднявшись к потолку. Мич не понял эту реакцию, поэтому уставился на друга с любопытством. На лице Сергеева отображалась целая масса чувств, в которых он сам не мог разобраться, но кое-что у него было время обдумать. После того самого заявления Островского про отношения внутри у Бори что-то неприятно зудело, и, похоже, с этим ощущением он более-менее разобрался. — Мне спокойнее, пока я не называю это словами. Мич не удивился и без труда понял, о чём речь. — Ну хоть мне по секрету скажи. — Шутливо подтолкнул его плечом. Боря в первый момент усмехнулся, а после, когда посмотрел на Зою, вновь испытал напряжение. Молчал он долго. Старался в очередной раз проанализировать свой многоуровневый дискомфорт — и снова приходил к одной-единственной первопричине: — Она мне нравится, — сказано это было с такой искренней безысходностью, что звучало комично. Поэтому Мич улыбнулся. — Это здорово, нет? — Он увидел, как Боря крепче сжимает бутылку, и предположил, что это описывать его состояние в целом — парень сковывает себя, запрещая испытывать приятные, но опасные чувства. — Может, ты намеренно погружаешься обратно в семейные разборки, потому что боишься своих чувств и пытаешься их саботировать? Боря скосил на него щурый взгляд. — С меня пять тыщ? — Они обменялись усмешками, после чего парень продолжил устало: — Я пока не могу это принять. — Внимание вновь запросилось к Зое, которая помогала Еве отработать правильный удар. — Я не доверяю. Чему? Чувствам? Ей? Себе? Всеми сразу? Он мотнул головой, отбрасывая мысли. — Всё нормально, пока я не думаю ни о чём серьёзном. Мечислав глядел на него, подперев ладонью щёку, и осмелился предположить: — Может, она тоже не требует от тебя ничего серьёзного. Может, вы просто проводите время вместе и вам это нравится. — Боря опустил глаза в пол и, одному богу известно, на какие мысли его натолкнуло услышанное, так что Мич скосил уголок губ и снова подтолкнул друга плечом. — Расслабь булки и отдыхай. По завершению, они встретились в холле возле выхода. Развалившись на потрёпанном кожаном диване, Дана поинтересовалась: — Кто куда? Боря проверил время и сказал на выдохе: — Мне нехер делать, так что я сразу в бар. — Я с тобой. — Зоя выскочила из-за его плеча. — И я! — Феврония в шутку выпрыгнула с другой стороны, заставив Сергеева нервно дёрнуться. — Ну и я. К сожалению, — проворчала Дана, натянув капюшон на нос. Юра выглядел так, словно его замучила неловкость: спрятав ладони по карманам, он перекатывался с пяток на носки и всё без конца посматривал на друзей. Наконец, откашлявшись, ему удалось произнести: — Я приеду к смене. Ожидаемо, его слова вызвали удивление, но, к счастью, никто не стал уточнять, куда он намылился. Но счастье это было преждевременным. — О. Идёшь тусить с Риной? — Волкова скинула капюшон, бросив на него задорный взгляд. Тем временем, топтавшийся позади Тимофей покосился Жукову в затылок. — Я обещал. — Юра отчего-то покраснел, когда вниманием напоролся на Еву. Чисто внешне она не выражала даже намёка на недоумение, но парень всё равно ощутил прилив стыда. — Какой мученик, — хихикнула Волкова и пнула его по ноге. — Не дай ей сорвать твой бутон. — Свидание? Прикольно. — Зоя вскинула мечтательный взгляд в потолок. — Вот бы тоже на свидание сходить... — Посмотрела на Борю. — Эх. Сергеев, щурясь, косился на неё с фирменным равнодушием. — А я тоже хожу на свидание. — Успенская поторопилась напомнить, что она — как все. — Но сегодня Саша занят. — Вот бы тоже! — Вздохнула полной грудью Шмидт. — Эх! Дана кивнула Дроздову: — Опять мы с тобой в пролёте... Одинокие войны, забывшие о любви... Тимофей молча закатил глаза и, сложив руки, продолжил бродить из стороны в сторону. — Вы чё-куда? — Боря обернулся к Еве с Мичем. Они оба посмотрели друг на друга. — Мне надо в больницу. — Девушка заправила локон за ухо. — Я с тобой, — сразу отозвался Островский. — Ты же не собираешься меня ждать? Это может занять два часа как минимум. — Я к маме сгоняю, пока ты будешь там. — Конечно, ему хотелось бы отложить этот визит, но раз выдался случай, отстреляется пораньше. — А смена? — спросил Сергеев. Ева снова подняла глаза на Мича, а тот опустил их к ней. — Я бы… сходила, — робко ответила она. Мечислав отреагировал беспечно. — Окей. Как только они сели в машину, Ева отвернула голову к окну и замолкла. Мечислав редко водил и не сказать, что в своё время удачно сдал на права, поэтому в его интересах было не отвлекаться от дороги. Только в ожидании светофора он позволял себе ненадолго сместить взгляд на неподвижную Романову. Она не расслабленно лежала на спинке, а сидела на расстоянии от неё, вытянутая как напряжённая струна. Пальцы одной ладони стучали по ткани штанов, вторая рука лежала сверху и пыталась её удержать от игры на воображаемых клавишах. Мич не стал трогать её, предположив, что она нервничает перед встречей с врачами, поэтому до больницы они добрались в тишине. Островский припарковался вдоль тротуара и, повернув ключ, заглушил мотор, после чего, барабаня пальцами по рулю, посмотрел на Еву. Как ни странно, на этот раз она смотрела в ответ, но продолжала хранить немое присутствие. Разобраться в её необременённом эмоциями лице было тяжеловато. Парень поскакал вниманием из стороны в сторону, прежде чем решился поинтересоваться: — Волнуешься? — Ты правда поедешь к маме? — вдруг спросила Ева. Мечислав моргнул, ещё раз оценив выражение её лица, и заметил еле различимый проблеск беспокойства глазах. — Лучше сёдня отстреляюсь, — скрыл недоумение, а заодно утаил нотки собственных переживаний, ведь в действительности в его груди теснилась тревога от предстоящей встречи — обычное, естественное для этого события чувство. Ева не преобразилась. Продолжала глядеть на него в упор, с дотошной внимательностью. По правде говоря, Мич растерялся. Он считал, что её молчание связано с личными переживаниями, но, оказывается, она думала о нём. — Ты поэтому такая напряжённая? — спросил прямо, чтобы избежать додумок. Романова отвела взгляд и принялась сминать ладони. — Да всё нормально. Вернусь живым и эмоционально цельным. В ответ Ева обронила вздох. Он натянул улыбку, коротко глянув на здание больницы. — Ты не опоздаешь? — попытался переключить внимание. — Переживаешь перед встречей? Романова подняла на него глаза, а голову оставила в том же наклоне, отчего её взгляд приобрёл таинственные нотки, вызвавшие у него лёгкую вибрацию в затылке. — Любуешься? — Усмехнулся. Ева о чём-то размышляла и почему-то оставляла его в неведении. — Удачи, — лишь сказала, ровно, бесчувственно, и повернулась к дверце. Островский в недоумении подался вперёд, ухватив её за рукав. — Что не так? — спросил, не ожидая, что девушка даст спокойный и понятный ответ. — Ты не подпускаешь меня, — бросила ему в ноги, после чего вышла на улицу и закрыла дверь. Она желала быть для него поддержкой, разделять его переживания, а он делал вид, словно всё в порядке. Вёл себя, как в первое время их знакомства — притворялся и не делился проблемами. Мечислав смотрел ей вслед, не меняя положения до тех пор, пока она не исчезла за скрипучей дверью больницы. После этого он откинулся на спинку, взмахнув взглядом к лобовому стеклу, и коротко выдохнул. Он не собирался что-то скрывать от неё, просто не хотел нагружать лишними заботами. Пытался ли создать тепличные условия? Возможно. Но думал, что так будет лучше, а в итоге расстроил её своим поведением. Но его в самом деле не сильно трогала предстоящая встреча, поэтому её переживания были излишни. Так ведь? А сколько прошло времени? Минут семь-восемь с тех пор, как машина припарковалась возле подъезда. Мотор давно был в спячке, салон наполнился глухой тишиной, а Мечислав сидел на месте, уложив сцепленные ладони на низ живота. Пусто глядел перед собой, чуть выше голов прохожих. Изредка его колени принимались скакать, большие пальцы — похлопывать по коже, а зубы — сдавливать нижнюю губу. Взгляд нехотя поднялся к окнам четвёртого этажа — в ту же секунду живот неприятно скрутило, а на неподвижную грудь навалилась тяжесть. Он не боялся предстоящей встречи как таковой, он просто понимал, что его ждёт — и заранее расстраивался. — Да уж, — прошептал под нос и, резким движением рванув ручку двери, насильно вытолкнул себя на улицу, где ещё долгие минуты топтался возле машины, выкуривая одну сигарету, затем вторую. Взгляд не опускался с тёмных окон. Мысли обратились в кашу — все чувства, в которых он прекрасно ориентировался на расстоянии, вблизи смешивались в однородную массу. На уровне физических ощущений ему ломило кости от желания сделать что-нибудь для неё, силой принудить к изменениям, но рассудок задокументировал каждый итог такого влияния. Ничего не менялось, не рвалась цикличность. Оказываясь в стенах дома, он попадал в оцепление из чужого страдания, бесконечного и всепоглощающего. Однако с некоторых пор над её болью преобладало другое чувство. Как никогда прежде Лена была озлоблена на весь мир, и каждый раз её эмоции шли вразрез с тем, что испытывал Мечислав, ведь он, чем дальше оказывался от матери, тем сильнее её любил. Третья сигарета вызвала стойкое чувство тошноты. Островский откинул её в урну и, захватив пакет с продуктами, поднялся на крыльцо. Тело стало неповоротливым от напряжения, посему задача взмахнуть по лестнице обратилась в настоящее испытание. По ощущениям путь наверх занял вечность — и вот он стоял напротив двери, измотанный долгой дорогой. Страшась, что заминка может повлиять на его решимость, он бездумно отворил замок и шагнул в тёмную прихожую, сразу же уловив носом запах никотина и скисшего пива. Тогда напряжение резко сменилось бессилием. Мич отпустил ручку. Дверь щёлкнула за спиной. Тишина стояла, как у рыб в аквариуме. Островский не начал оценивать окружение, потому что вряд ли что-то изменилось с прошлого раза. Несмотря на немытый пол, он разулся. Курту тоже снял, потому что духота стояла страшная. От пыли зачесалось в горле. Скользя вниманием по грязному паркету, Мечислав вялым шагом миновал прихожую, комнату и остановился на пороге кухни, прижавшись плечом к дверной арке. Чуть искоса смотрел на женщину, сидящую за столом. Картина маслом, не иначе: мрачный зимний день окрашивал помещение серостью, а мать обращал в мертвеца. Сгорбившись, она сидела за столом, одну ладонь приложив к щеке, костяшками второй касалась искусанных бледных губ, почти синих. Худая до безобразия, больная на вид и без капли жизни в глубоко посаженных глазах. Напротив неё — испачканное в пепле фарфоровое блюдце с тлеющей сигаретой и бутылка дешёвой водки. Наполовину пустой. Всё в её внешности сообщало о высоком уровне нетрезвости. Мечислав еле продрал голос сквозь сжатую, пересохшую глотку: — Я же предупредил, что заеду. Могла бы не пить. — Стараясь казаться максимально расслабленным, он оторвался от стены и подошёл к столу, окинув взглядом кухню. Зацепиться было не за что. О чём говорить, когда всё оставалось по-старому? Парень почувствовал себя потерянным среди царящего здесь хаоса. — Что-нибудь… — кашлянул. — Что-нибудь новенькое? — спросил, не зная, чем заполнить тишину, а говорить требовалось, потому что иначе наружу вылезут его непростые эмоции. Он уже ощущал, как щиплет в носу и в глазах потеплело, а о ноющем сердце лучше вообще забыть. Ему было невыносимо находиться здесь и невыносимо от мысли, что в этих стенах мать гниёт заживо. Прекратив изучение комнаты, Мечислав осмелился опустить взгляд на родительницу. Показалось, кто-то вонзил ему клинок в солнечное сплетение и принялся размешивать внутренности. Мать смотрела на него, не меняя положения тела, уставшими, измождёнными глазами. Создалось впечатление, словно она действительно мертва, ведь Мич не видел, чтобы при дыхании хоть как-то двигались плечи или спина, грудная клетка. Он не хотел её рассматривать, но против воли отметил, какие у неё костлявые руки, какие кратеры на щеках, как темны круги под глазами и сколь тонкая у неё кожа. Ему видна каждая венка. — Ты меня ненавидишь, да? — охрипшим, низким голосом спросила мама. Мич непроизвольно сглотнул. — Нет. Смотрели друг на друга. Мечислав начинал страдать от нехватки кислорода — настолько плотный и сухой тут был воздух, а непосредственная близость с матерью затормаживала внутри него необходимые для поддержания жизни процессы. Женщина практически не моргала, выслеживая в лице сына признаки лжи. Она знала, он молится о её смерти. — Тогда почему ты так поступаешь? — шептала. Мич не удержался от хмурости. — Как? — Ты отвернулся от меня. Из раза в раз ему приходилось сталкиваться с больной паранойей и пытаться её опровергнуть. — Вовсе нет. Я прихожу. — Приподнял пакет. — Вот, принёс тебе. — Покосился на бутылку. — Правда, ты предпочитаешь водку. Женщина отвела взгляд и трясущейся от продолжительного голодания рукой поднесла сигарету к губам. Мечислав старался сохранять расстояние между ними, особенно эмоциональное, но иногда всё-таки ломался. — Мам. — Поставил пакет на пол, а сам опустился на стул рядом, наклонившись к столу, чтобы заглянуть в пустые глаза. — Может, всё-таки обратиться за помощью? На бледном лице проскользнула нервная улыбка. — Ты хочешь от меня избавиться. — Лена сдавила веки, мазнув большим пальцем меж бровей. Мечислав проговорил с давлением: — Я хочу, чтобы тебе стало лучше. Но родительница оставалась в плену своих ощущений: — Ты ненавидишь меня. — В голосе слышались нотки зарождающейся истерики, о которой предостерегало скривившееся лицо. Мич наивно старался достучаться до неё: — Я пытаюсь что-нибудь тебе предложить. Мать качала головой, полными слёз глазами уставившись в стол. — Ты тоже бросил меня. Я знала, что так будет. Парень шумно выдохнул, наблюдая за тем, как она морально отдалялась от него, погружаясь в омут болезненных мыслей. — Ты в хлам. — Встал. — Давай я приду завтра, и мы нормально поговорим. Только не пей перед этим. — Хотел отступить, но тут женщина вцепилась в него мёртвой хваткой — ледяной, влажной — случайно обожгла кожу сигаретой. — Не уходи. — Смотрела на него с паникой, цеплялась с такой силой и тянула на себя, вниз, на дно. Островский испугался своего состояния — у него мышцы онемели, а душа стала податливой, слепо реагирующей на её чувства. Благо рассудок сохранял непоколебимость. — У нас не получается поговорить, — указал на очевидное. — Останься. Прошу... — умоляла его. — Ты мне очень нужен... Пытаясь не поддаться, но при этом утолить её желание близости, он спокойно сказал: — У меня есть время. Я могу приготовить тебе что-нибудь. — Просто побудь со мной, — в голосе послышались первые нехорошие нотки. — Я с тобой, — обратил на это внимание. — Нет. — Задыхаясь от чувств, женщина уже болезненно впивала ноготки в кожу. — Ты меня ненавидишь. Ждёшь, когда я уже сопьюсь, чтобы больше не обременять тебе жизнь. Видя, как печаль сменяется гневом, а слабость — силой, Островский предпринял последнюю попытку заверить её в обратном: — Ты перестанешь обременять меня, когда обратишься за помощью. — Ты меня ненавидишь, — прошептала, опустив голову, а затем вдруг вспыхнула гневом и пнула ногой пакет с продуктами. — Не нужно мне ничего готовить! Ничего мне от тебя не нужно! — закричала, вскочила и пихнула парня от себя. — Раз я так обременяю тебя — уходи! Что ты продолжаешь приходить?! — плевалась, горячо выдыхая ему в подбородок — Островский не двигался с места, смотрел в пол, а голову отворачивал, получая в свой адрес слова проклятия. — Скажи мне уже в лицо! Скажи! — Била его в грудь. — Скажи, как я тебя достала! И возвращайся к Артёму, у которого всё прекрасно! Ненавижу вас всех! Ненавижу! — выпалила, что есть сил ударив парня в лицо, а сразу после осела на стул и разразилась громким, детским рыданием. Ошпаренный пощёчиной висок истерично запульсировал. Мич не шевелился, пусто глядел под ноги. Ничего в нём не говорило о напряжении. Вот так, за короткий миг, он был полностью выпотрошен. Но больнее ему было не от материнской агрессии, а от её слёз. Неспешно перевёл на неё взгляд. Закрывая лицо руками, женщина захлёбывалась, утопая в болотной массе. Мечислав коротко вдохнул, заводя внутренние механизмы. — Мне приготовить что-нибудь? Она продолжала плакать. Парень вдохнул ещё раз и шатко отступил к двери. — Зайду завтра. Попробуй не пить. — Не уходи! — Женщина снова вскочила, протянув к нему руки, но Мич выставил перед собой ладонь в качестве преграды. — Мам. — Ну пожалуйста! — Она готовилась припасть к его ногам. Мечислав в ужасе отшатнулся. — Не уходи. Мне без тебя тяжело. — Я зайду завтра, — пообещал. — Не оставляй меня. — Пыталась ухватить его за кофту. — Пожалуйста. — После пар, — повторял он. — Зайду после пар. — Стопой нащупал порог и хотел было отвернуться, как вдруг женщина ринулась к кухонным тумбам и схватила заляпанный нож. Схватила и, глядя в пол, сморщилась, содрогаясь от плача. Застыв полубоком, Мечислав смотрел на холодное оружие с чувством полной потери контакта с реальностью. — Положи на место. — Исподлобья посмотрел на мать. От стыда ли, непонятно, но она не поднимала глаза. — Я не могу без тебя, — шептала, прерываясь на рваные вздохи. — Если ты… если ты вернёшься, я постараюсь. Я правда постараюсь. Я перестану пить и… я постараюсь. Только вернись. Пожалуйста. Её дрожащие пальцы нервно мазнули по деревянной рукоятке. Мич хмурился, понимая, насколько это была жалкая манипуляция, и всё же настоял на своём: — Я приду завтра. Пообещай не пить. — С замершим сердцем, заставил себя отвернуться — потерять контроль над ситуацией, которую, по ощущениям, должен был разрешить. Да, он пошёл против столь сильного и больного чувства, но внутри оно продолжало властвовать и выворачивать его, уничтожая, разрывая, отравляя. Затмивший разум кошмар не поддавался никакой фильтрации — рассудок был бессилен. Он ничего не расслышал, но его настройки сами подсказали обернуться в тот момент, когда женщина начала агрессивной наносить себе порезы. Каждое соприкосновение с остриём пробивало сквозь её сжатые губы мычание. Вспыхнув от отчаяния, она беспорядочно кромсала кожу, не умея иначе справляться с сильными чувствами. Островский не отводил взгляд. С влечением мазохиста наблюдал за тем, как заливалась кровью чужая рука. Его постигло эмоциональное уплощение, показалось, он отступил от себя. Зрение застилала мутная плёнка. Мычание звучало отдалённо. Всё стало каким-то ненастоящим. Что-то внутри него отмерло, впрочем, ему удалось это отследить и прийти к выводу, что подобное ощущение преследовало его каждый раз, когда она пыталась покончить с собой. Будто все эти поступки он переживал как собственные попытки убить себя. Вынырнув из размышлений, Мич застал мать сидящей на полу, рыдающей, утирающей лицо вымазанными в крови пальцами. Ничего внутри не шелохнулось. Не предпринимая попыток нащупать себя, он произнёс отстранённо: — Я вызову тебе скорую.
