Глава 88
12 июня 2026 г., 13:49
Котики
Давненько со стороны Романовой не ощущалось такой холодности, но, несмотря на эмоциональную закрытость, Ева дала удивительно подробный отчёт о прошедшей неделе — и теперь Клавдия обдумывала услышанное, изредка посматривая на профиль пациентки. Та с начала встречи ни разу не наградила собеседницу взглядом. Всё её внимание было сосредоточено на сером небе за окном. — Неделя выдалась тяжёлой, но ты вроде справилась, — начала женщина аккуратно. — Опять пытаетесь меня хвалить. — Ева отреагировала хмуростью, впрочем, как и предполагала Клавдия. — Потому что есть за что. — Я собой недовольна. — Сжала пальцы, не позволяя им играть. — Естественно. — На лице проявилась лёгкая улыбка. Романова опустила взгляд на ладони. Во избежание долгих пауз, Клавдия томно вздохнула и с деловым видом произнесла: — Столько всего… не знаю, за что уцепиться. Что для тебя важно сейчас обсудить? Отношения с мамой? С подругой? Мечислава? Или какие-то иные переживания? — Если честно… — Ева вытерла увлажнившиеся руки о джинсы. — Мне как будто не хочется ничего обсуждать. Мне кажется, всё это бесполезно, пока внутри неспокойно. — Это верно, — согласилась Клавдия. — Только со стабильной головой можно проводить продуктивные встречи. Но мы могли бы пройтись по верхам, не углубляясь. Если тебе хочется, само собой. Романова вдохнула поглубже, но вновь заговорила не сразу, хотя прекрасно знала, что на данный момент волновало её сильнее всего. Клавдия покорно ждала, попивая тёплый чай с мёдом. — Мечислав не делится проблемами. — Ева зачем-то ущипнула себя за запястье. — Не говорит со мной о своей матери. Наверное, он не хочет меня обременять. Он относится ко мне как к комнатному цветку. Клавдия не удержалась от улыбки. — Мило. Девушка свела брови. — Нет. Клавдия плохо была осведомлена, поэтому рассуждать старалась осторожно: — Насколько я поняла, история с его матерью длится уже много лет. Может, ему не требуется обсуждать это с кем-то? Ты же сама часто не хочешь затрагивать старые темы, которые устала мусолить. Романова продолжала избегать зрительного контакта. — Мне хочется, чтобы он видел во мне поддержку, — сказала тихо. — Поддержка — это не всегда про разговор. Но если тебя это так заботит, может, имеет смысл прояснить? Поговори с ним. — Да знаю я, — вдруг оскалилась, зыркнув на Клавдию исподлобья. Женщина восприняла её раздражительность спокойно, но решила сменить тему: — Готова к встрече? — Нет. — Романова увела напряжённый взгляд обратно к окну. Клавдия пыталась прощупать её, догадаться, что именно вызывает в ней столько негативных чувств, ведь, казалось, последние сессии она была положительно настроена на лечение. — Не хочешь принимать лекарства? — А есть варианты? — огрызнулась. Так. Ребёночек явно не в настроении. И что-то Клавдии подсказывало, что причина исключительно в беспокойстве о Мечиславе. — Там будут трое специалистов. Все на тебя посмотрят. — Как на обезьянку. — С расстроенным видом Ева облокотилась на подоконник, подперев ладонью щёку. — Что если подтвердится? — Всё это купируется, — успокаивала её Клавдия. — С этим люди ведут полноценную жизнь. — Но стало хуже. Так никогда не было, — призналась Романова. — Я всегда умела держать всё под контролем. И в целом подобное происходило редко. А теперь… — Она стала серьёзной. Что-то её заботило, возможно, какое-то противоречивое чувство? — Случился серьёзный стресс. — Клавдия заполнила тишину. — Твоя голова вышла из строя. Даже если не подтвердится, тебе всё равно потребуется лечение, чтобы восстановить работу психики. Ева будто не слушала: — Раньше мне нравились моменты потери самообладания. Сходить с ума было приятно. — Сейчас что-то изменилось? — Клавдия заметила некоторые перемены в её лице: Романова выглядела мечтательной, словно находилась в приятном предвкушении. — Боюсь, что оттолкну всех. Но… — Она запнулась в трепетном волнении и, посмотрев в ответ, заговорила проникновенным шёпотом: — Иногда это очень приятно. Всё ещё. Если бы не друзья, я бы с удовольствием сошла с ума. Клавдия скрыла беспокойство. Наслаждение, которое Ева испытывала от утраты контроля, ей было понятно, а ещё было ясно, что, если не выправить её состояние, не научить правильно справляться с эмоциями, то её поведение может стать рискованным и опасным. В дверь постучали. Это за Евой пришёл Гордей. Над головой гудела лампа под старым, забитым мёртвой мошкарой плафоном. Слабое освещение усиливало странное состояние, в которое впал Островский. Уже второй час он практически неподвижно сидел на одном из диванов в холе больницы и, облокотившись на колени, разглядывал ладони. Сминал их, хрустел пальцами. На бледном лице застыла мимика. Остекленевшие глаза мигали редко и прочесть в них какие-либо чувства было довольно сложно. Мечислав находился за непроницаемой стеной, утратив самоощущение, а вместе с ним потерял способность сканировать окружающий мир. От агрессивного воздействия его ладони покраснели, пальцы ныли от дискомфорта, но он плохо чувствовал сигналы тела, поэтому продолжал натирать кожу, пока к той не прикоснулись. Осторожно, нервно. Напротив стояла Ева. Для него она возникла из неоткуда, когда как на самом деле девушка находилась рядом около минуты в ожидании, что Островский обратит на неё внимание, но даже сейчас, когда она перехватила его ладони, Мич не поднял глаза. Уставшая после долгих разговоров с врачами, Ева пала жертвой новой волны беспокойства. Она пытливо смотрела в макушку, нутром чувствуя, — что-то не так. Хотя такой исход был очевиден. Нельзя было отпускать его в одиночку. Мечислав подал первые признаки «присутствия»: перехватил её ладони и принялся мягко массировать, параллельно разглядывая, любуясь. — Какие у тебя красивые руки, — прошептал хрипло, внешне не проявляя ни единой эмоции. Он был полностью опустошён. Ева проглотила ком и попытала удачу: — Что случилось? Парень вяло пожал плечами. — Ничего нового. — И, по-прежнему не поднимая головы, спросил в ответ: — Как прошло? Ева стиснула зубы, переживая мгновение обиды. — Потом расскажу. — Ладно, — легко согласился Островский, после чего поднялся и, не застёгивая куртку шагнул в сторону выхода. — Идём. Ехали молча. Крепко сцепив ладони на коленях, Ева смотрела в окно, но без напряжения — на расслабленном отстранённом лице не было намёка на хмурость, а внутри не осталось следа от обиды. Расстроенные чувства постепенно улеглись — и с более чистой головой Романова могла ещё раз проанализировать ситуацию. Ей не удавалось «нащупать» Мечислава, ни морально, ни физически, как если бы он отсутствовал в природе. Невольно она предположила, что именно так себя каждый раз ощущал Островский, когда взаимодействовал с ней. Он спрятался за невидимой, непроницаемой стеной и, чтобы хоть как-то поддерживать реальность его существования, Романова изредка и осторожно посматривала на его профиль. Он выглядел нездоровым. Довольно часто странно сглатывал, с натугом, как будто к горлу подступала тошнота. В такие моменты его пустое лицо кривилось и наполнялось многообразием чувств, а мгновение спустя снова утрачивало эмоциональность. Ева активно размышляла, пытаясь понять, как правильно поступить — попробовать ли пробиться внутрь или оставить его в покое. Тревога настаивала на первом варианте, относительная разумность — на втором. Может, была возможность как-то объединить эти два... — Мечислав! — вскрикнув от ужаса, Ева вцепилась в его плечо. Островский вынырнул из мыслей — прояснился взгляд — и резко надавил на тормоз, рванув одной рукой в сторону, чтобы удержать девушку на месте. Машина затормозила с истошным визгом. Ещё одна жалкая секунда, проведённая им в забытье, — и они бы влетели в автомобиль, который ожидал своей очереди на повороте. Тишина тяжким грузом опустилась на плечи. Сидя неподвижно, они оба смотрели перед собой, и паралич действовал до тех пор, пока светофор не дозволил совершить манёвр. Только тогда Островский отмер, заметался внутри и снаружи, а взглядом засуетился по стеклу. — Прости. — Потрепал Еву за коленку, немного грубо, и, указав ладонью перед собой (как будто тем самым обозначая себе направление внимания), вернулся к управлению. Позади раздались сигналы — нетерпеливый водитель требовал поскорее войти в поворот. Мечислав сделал это неаккуратно, немного заехал на низкий бордюр, за что обругал себя: — Еблан, блядь. — А в следующую секунду бегло посмотрел на Еву, заметив, что она продолжает наблюдать за ним. — Всё нормально, — сказал твёрдо, в то время как его руки тряслись от нервного перенапряжения. Как бы он ни старался изображать спокойную собранность, в итоге молчание в салоне приобрело особые нотки. Можно было прочувствовать телом, как что-то извне прокалывает кожу — и это волновое ощущение несколько раз прокатывалось от макушки до поясницы. На время дороги Мечислав полностью отключился от своей личности, боясь, что вновь потеряет бдительность. Единственное, на светофорах он позволял себе коротко взглянуть на Еву. Она, как и прежде, смотрела в окно, только теперь остаток пути щипала запястье. Когда они подъехали к бару и вышли на улицу, Мич спешно обошёл машину, чтобы нагнать Еву, но в том не было необходимости — она стояла на месте и ждала его. Вышагивая рядом, Островский положил ей ладонь на спину и поднёс два пальца к своим губам. — Я курну. Романова кивнула и, когда парень открыл перед ней дверь, послушно вошла внутрь зала, а он направился на скамейку. Девушка лишь украдкой посмотрела на него, когда за спиной послышался щелчок, только затем оценила обстановку: за одним из столов сидели ребята и играли в карты. — Я обыграла Борю! — весело воскликнула Феврония, ёрзая между колен Тимофея. Тот сидел позади неё, широко расставив ноги, и со смиренным видом пялился в потолок. Видимо, сегодня выбор Успенской пал на него, над чем Зоя с Даной потешались. — Здорово. — Ева заторможено добрела до стола, но мигом сменила курс, когда в зал спустился Боря. Он что-то читал в телефоне, поэтому не заметил Романову, которая неожиданно возникла напротив, заставив его дёрнуться и обронить «бля», а потом застыть с растерянным видом, потому что девушка сжала его локоть обеими ладонями. — Выйдешь к Мечиславу? — попросила шёпотом. В её глазах он прочёл мольбу, от которой ему стало неловко, а ещё он как-то странно реагировал на физический контакт с ней. Просто это было крайне непривычно. Не задавая вопросов, парень кивнул, но не трогался с места до тех пор, пока Ева не отпустила его. Почему-то она ещё несколько секунд смотрела на его руку и с задумчивым видом щупала кожу. Наблюдающая за этим Зоя почувствовала себя некомфортно, словно происходило что-то интимное, а она нагло нарушала таинство своим присутствием. Наконец, Ева отступила и пошла наверх, в ванную, а Сергеев, выйдя из транса, взял куртку с барной стойки и направился на выход. Юру не отпускало ощущение, будто его нае… кхм. Дело в том, что домой к Рине собирались прийти несколько её друзей, с которыми он уже был знаком, но все они, со слов девушки, в последний момент отказались, и Жуков узнал об этом, когда переступил порог. Рина успокоила его, мол, не переживай, родителей нет, но данный факт как раз-таки стал катализатором тревоги. Юра не был уверен, испытывают ли к нему до сих пор романтический интерес, да и сам он не давал поводов для развития симпатии. Только дружеское общение, никаких недомолвок, намёков и заигрываний. Короче говоря, его совесть в этом вопросе была чиста, но неосознанно парень сторонился ситуаций, подразумевающих уединение с Риной. Тем более, если речь про замкнутое пространство. Без свидетелей. Пугалу, этому абмассадору простодушия и нелепости, было максимально неуютно, оттого он вёл себя тише обычного, заводил какие-то глупые разговоры ни о чём и без конца проверял телефон, посматривал на настенные часы. Как его вообще занесло сюда? Он со своим рыжим бардаком на башке и испачканным веснушками лицом был чем-то инородным в этом стерильном помещении, выполненном в стиле модерн. Комната Рины прекрасно её характеризовала — чистая, прибранная, идеальная. Юра даже засомневался, жилое ли это место. На кухне ни соринки на пустых, полированных столешницах из чёрного гранита. Было страшно прикасаться к чему-либо… — Ты какой-то странный, — в который раз заметила девушка. Они сидели на диване в её комнате, которую Юра изучал лишь из чувства неловкости. Глазу здесь не за что зацепиться, всё ровное, однотонное. Никаких предметов, чуть лучше раскрывающих личность Рины. Та оставалась для Жукова загадкой, несмотря на её доброжелательность, весёлость и способность поддержать разговор на любую тему. Она всегда говорила то, что нужно, вела себя так, как нужно, а ещё она буквально знала всё: о чём бы ни заходила речь — физика, химия, астрология, музыка, с некоторых пор даже компьютерные игры — казалось, она с лёгкостью поглощала всю информацию. Собственно, всё, что мог выделить Юра, это большое количество книг и огромную деревянную доску над столом с разными исписанными листами. — У тебя всё по часам расписано? — Он обратил внимание на недельный календарь. — Да. — Рина поставила кружку на столик, отметив, что парень не притронулся к чаю и чипсам (она подобное не ела, купила только потому, что он любил похрустеть). — В следующем году буду снова пробовать поступать в МГУ. С первого раза не получилось. — Села ровно, сцепив ладони на коленках, и внимательно посмотрела на Жукова, который в ответ смог обронить только: — Круто… — Его пальцы забарабанили по обивке дивана, а взгляд взметнул к часам. Рина была сбита с толку его поведением. — Тебе некомфортно со мной? — В голосе слышались расстроенные нотки, по причине которых внутреннее напряжение Юры усилилось. — Н-не. — Почесал макушку. — Просто боюсь опоздать. — Смена? — Ага. Рина ещё секунду изучала его своими дивными глазками, после чего с печальной улыбкой отвернулась, зачесав прядку волос за ухо, и прошептала: — Ладно. Что ж, Юре стало стыдно. Он всеми силами делал вид, будто его ничего не смущает, но, увы, всё происходящее лишало его равновесия. Честности ради, он не понимал, почему она не отменила посиделки, раз остальные ребята не смогли прийти. Благо Рина виртуозно заполняла тишину, иначе они бы провели эти полтора часа в молчании. — Пойдём? — Девушка поднялась, поправив подол юбки. Юра тяжело выдохнул и с поникшим видом направился за ней в прихожую. Пока одевался, панически думал, что может сказать, и сдерживал желание хлопнуть себя по лбу. Рина стояла у стены и ждала, когда он закончит. Жуков накинул куртку, глубоко вдохнул и обернулся к ней, намереваясь выдавить из себя самую беспечную улыбку, на которую мог быть способен, но тут его сознание спряталось в самый дальний угол, а тело самовольно дёрнулось назад, ударившись о железную дверь. Широко распахнутый взгляд вцепился в лицо такой же напуганной Рины — та сама отступила от неожиданности и смотрела теперь растерянно в ответ. Она же… просто хотела его поцеловать… У Юры засверлило в животе, холодящая дрожь прошла от затылка к пяткам. Паника развернулась в груди и нарушила его размеренное дыхание. — Пока, — бросил хрипло и выскользнул за дверь, не дождавшись ответа. Рина заморгала, смяв ткань бежевой блузы, и произнесла запоздало: — П-пока… Сильно ссутулив спину и низко опустив голову, Юра торопливо пересекал одну улицу за другой. Глядел под ноги, ничего и никого вокруг не замечал. Его полностью захватили внутренние переживания. Опасность — чувство, от которого он никак не мог отделаться. Почему он был напуган? С чего вдруг? Может, он неверно трактовал свои ощущения? Горло сжималось, в животе сворачивались органы, иссыхали лёгкие, холодный пот увлажнил футболку на спине… И сердце. Оно скачет как больное и страдает от лёгкого покалывания. Что за бред? В полузабытье парень добрался до бара. Как раз на входе курили ребята. Тимофей выдул никотин и усмехнулся, завидев Жукова. — А я думал, у тя сёдня дела поважнее, — съязвил, ожидая, что получится смутить Пугало, но тот лишь что-то пробормотал с хмурым видом и зашёл в зал, не взглянув на друзей. Боря покосился на Мича. Мич — на Борю. — Завидуешь, что ли? — вбросила издёвку Дана, на что Дроздов скривился, пнув её по лодыжке. Несмотря на потерю ощущения времени, Юра подоспел прямо к началу смены — и растворился в потоке работы. В общем-то, как и остальные. День был спокойный, посетители — не буйные. На этот раз Ева чувствовала себя комфортнее: перемещалась по залу без скованности, не ощущала давления, чужое внимание её не коробило. Единственное — она по-прежнему стеснялась Зои, поэтому при каждой попытки той поговорить, робела и смотрела в пол, отвечая как-то нескладно. Не было никакой необходимости в присутствии всех, но делать всё равно нечего, к тому же в отсутствие Лары работа представлялась ещё одним вариантом совместного времяпрепровождения. Вон, Тимофей с Февронией уже прикорнули за баром, а Зоя всё не отходила от одного из столов, за которым сидел одинокий пожилой мужчина — они вместе решали кроссворд. Боря бы с удовольствием подремал, но ему нужно было следить за молчаливым и недоступным Мечиславом, который, в свою очередь, наблюдал за передвижениями Евы и пытливее обычного сканировал её окружение, улавливая любые подозрительные сигналы. Так он уже минут десять не спускал стеклянных глаз с самых молодых посетителей — компания из трёх парней и двух девушек, на вид не старше двадцати пяти. Они до определённого момента вели себя довольно шумно, смеялись, громко разговаривали, но, стоило Еве принести им заказ, как неожиданно в их стороне стало тихо. Они шептались, переглядывались и всё посматривали на лавирующую между столами Романову. Никакие мерзкие шутки не доносились до ушей, на лицах не застыли неприятные улыбки, ничего, но их внимание — красная тряпка, мелькающая перед глазами Островского. И его терпение исчерпалось, когда один из ребят показал остальным что-то в телефоне. Мич оттолкнулся поясницей от барной стойки и, направляясь к столику, разминал похрустывающие пальцы. Боря вперил ему в затылок внимательный взгляд и, на всякий случай, лениво зашаркал следом, но пока что держался на расстоянии. Сейчас эмоциональный фон Мечислава был крайне нестабильным, а тело — чувствительно к любым раздражителям. Лишённый кожи и раскалённый, он подошёл к ребятам и спросил ровным, но вместе с тем угрожающим тоном: — Чё у тя там? — пристально глядел на бедолагу, который машинально спрятал телефон в карман. Расслышав его голос, Ева обернулась, прекратив диалог с двумя мужчинами преклонного возраста (они по-доброму зазывали её поиграть в карты, и, кстати, она почти согласилась). Ребята со столика мигом ощутили напряжение и, затихнув, обменивались взглядами. Одна из девушек недовольно зыркнула на друга, который додумался поднять эту тему — ясно же, что момент совершенно не подходящий. У Мича руки были вытянуты вдоль тела, как натянутые до предела струны. — Чё ты пялишься на неё? — Продолжал хрустеть пальцами. Объект его внимания с забитым видом пожал плечами, сумев выдать только: — Да я не смотрел, так-то… Мечислав продолжал стоять над ним, пялиться, не мигая, хрустеть уже разболевшимися костями. Ева нахмурилась вполсилы и успела сделать два шага к нему, но Боря подоспел первым. Он с преспокойным видом оттянул Островского назад, а ребятам со столика указал на выход, сопроводив коротким требованием: — Идите. А они и не против. Послушно встали, собрали вещи да пошли к дверям, лишний раз не глядя по сторонам, а то ещё чего покажется этому придурку (Островскому) подозрительным. Ева сопроводила их вниманием, а после вновь подарила его Мечиславу, точнее, его затылку. Боря ему что-то шептал, наклонившись к лицу, после чего Мич двинулся по направлению к лестнице и исчез из поля зрения. Романова смотрела в пустой проём с очевидным беспокойством и вздрогнула от звона стекла — Юра уронил гранённый стакан с напитком. — Да ёпт! — Ругнулась Волкова и давай его отчитывать: — Ты чё в облаках летаешь? Придурок. Нельзя тебе ходить на свиданки перед работой. Жуков как-то устало и совершенно беззлобно оскалился, бросив ей в ноги: — Отвали. — Хотел присесть, чтобы собрать осколки, но на подмогу подоспела Феврония с щёткой и совком. Юра позволил ей прибрать и, поднявшись, случайно задел взглядом Тимофея. Тот, подперев щёку, пялился на него с прищуром. — Отвали, — необдуманно огрызнулся Жуков и, неясно почему краснея, поспешил улизнуть в погреб. Разговоры и смех, негромкая музыка и редкий звон посуды лёгким эхом доносились с первого этажа, выступая связующим звеном между миром реальным и миром Островского. Внешние шумы не позволяли ему совсем уж углубиться в себя, забыться, раствориться в потоке чувств и стать их заложником. Лёжа поперёк кровати Даны, он подбрасывал мягкий антистресс в виде красной картофелины с придурковатой рожей. Мячик тихо шлёпал о его ладонь, затем ловким движением руки отправлялся к потолку. Мич практически не контролировал свои действия и пока ни разу не получил по лицу. В пространстве между стеной и приоткрытой дверью показалась Ева. Застыла на месте. Наблюдала за Островским. Пыталась его нащупать, понять, могла ли нарушить уединение. Думала, оценивала, а потом, когда навязчивые мысли намеревались предаться привычной пляске, просто спросила: — Можно? — Нужно. — Мечислав не дёрнулся лишь потому, что каким-то чудом ощутил её присутствие. Несмотря на полученное разрешение, Ева какое-то время не шевелилась, прослеживая за полётом антистресса, а затем неслышно приблизилась к кровати и вновь обратилась в статую, только в этот раз смотрела в сторону окна, за которым развернулась снежная буря. Тихонечко выдохнула. — Лови. — Что? — обронила, но среагировала на ура, поймав мячик обеими ручками. Мечислав подложил ладонь под затылок, со спокойным видом наблюдая за тем, как Романова сминает «картошку», придавая ей своеобразные формы. Выражая некоторое недоумение, она с кошачьим любопытством заигралась и не сразу опомнилась, подарив парню внимание. Тот снова пялился в потолок. Не позволяя себе лишних раздумий, Ева заползла на кровать и легла рядом, направив взгляд вверх. «Картошку» она положила на живот и продолжала сдавливать пальцами — это, в каком-то роде, действительно успокаивало. Изредка её внимание опускалось в сторону, дотрагивалось до профиля Островского, после поднималось обратно. На его лице сложно было выделить какие-то эмоции. Вообще-то, он казался… расслабленным, возможно, это усталость? Окрепнув духом, Романова отложила антистресс и аккуратно повернулась на бок, уже открыто наблюдая за Мечиславом. Он не то, чтобы игнорировал, просто не замечал минуту-две, а после, мазнув взглядом по её шее, сам повернулся к ней с шумным вздохом — он лежал чуть ниже, поэтому его дыхание щекотало ключицы, вызывая внутри Евы уже знакомое трепетное чувство. Ведомая им, она прикоснулась подушечками пальцев к его щеке и нырнула носом в волосы на макушке. Мечислав с очередным вздохом прикрыл веки, заёрзал, чтобы лечь вплотную к излучающему тепло телу, и, обхватив руками девичью талию, уткнулся щекой чуть выше груди. У Евы подрумянилось лицо, внутри пуще прежнего разгорелось пламя. В контакте с ней стало жарко — то, что доктор прописал для остывшего, вымотанного Островского, который с удовольствием предпочёл приткнуться к чужому источнику на время, пока сам не был способен восполнить силы, а от источника в лице Евы грех отказываться: парня хлебом не корми, дай лишний раз её потискать. Подобный вид близости с ней был в новинку. Обычно Мича успокаивали друзья или он переживал чувства наедине с собой. «Пользоваться» Романовой в таком случае было для него преступлением. Она и без того вечно обессиленная и полупрозрачная, а тут он со своими проблемами. Казалось, ему нужно держать себя в тонусе, чтобы не нарушилось шаткое равновесие между ними, чтобы не рухнула неустойчивая основа, на которой держался их пока ещё нестабильный союз. Да, он по-прежнему возлагал на себя большую часть ответственности и надеялся только на свои силы. Но, несмотря на все опасения… как было приятно вручить себя ей и отпустить контроль. Неожиданно он почувствовал себя защищённым. Ева прижалась щекой к его виску и повела ладонью по затылку, ощутив необычную вибрацию, короткую, похожую на кошачье урчание. На самом деле, это Мечислава охватил приступ лёгкой дрожи, которая странным образом поднялась из груди на поверхность, а затем утихла, но сравнение с котом обосновалось в сознании Евы. Улыбаясь, она почесала парня за ушком, а после теснее прижалась к нему, крепче обхватив шею, и прикрыла веки, чувствуя, как постепенно его тело начало вырабатывать тепло. Оно успокаивало, убаюкивало, впрочем, как и всегда. Миновало рабочее время. Разогнали людей, прибрали зал, сами перекусили и начали собираться, зевая, прерываясь на долгое лежали в кровати, на вялые разговоры, и позволяя себе немного подремать. Почему-то именно воскресная смена имела такой эффект, возможно, это закономерно для конца недели. Усталость не отяжеляла тело, а делала его чересчур размякшим и непослушным. Подобное происходило и с мыслями. Тимофей, например, уже минут пятнадцать не мог переодеться: только концентрировался на задаче, как в следующую секунду впадал в сонливое состояние. Даже не витал в мыслях — голова пустовала — а просто был где-то, не в моменте. Затем растирал лицо и повторял попытку завершить начатое. Неловкими движениями стянул рабочую футболку и в процессе чуть качнулся, из-за чего стукнулся башкой о зеркало. — Блядь… — прошептал, продолжая упираться лбом в отражающую поверхность, и шумно выдохнул, уговаривая себя продолжить действовать. Не размыкая век, отклонился назад и приоткрыл глаза, в первую секунду уставившись на своё лицо, а после перетёк вниманием на чужое отражение. Порог комнаты переступил Юра и молча прошёл к столу, где оставил толстовку. На протяжении смены парень редко с кем-то разговаривал и ещё реже смотрел на других. Погружённый в себя, он о чём-то без остановки размышлял. Хмурый, часто напряжённый и совершенно недосягаемый. Тимофей подхватил сменную футболку с кровати, бросив в спину Жукову короткий взгляд, после чего, повернувшись обратно к зеркалу, выдал слабую усмешку. — Чё, не встал у тебя? — Выворачивая футболку, зыркал на парня через отражение. Юра натянул толстовку. Не обернулся. Неспособность вывести его на эмоции, а, может, неизвестность, подтолкнули Дроздова к очередной неприятной шутке: — О нет. Тебя взяли силой? — Ухмылка резко пропала с лица, а тело нервно передёрнуло. Просто он вдруг вспомнил свой многолетний опыт с Ланой. Юра, оттянув край толстовки, застыл на долю секунды, впрочем, Тимофей тоже впал в паралич, обеспокоенный собственными физическими ощущениями. Так они оба простояли без движения, пока снизу не раздался зов — Боря поторапливал Пугало. Юра подхватил рюкзак и, продолжая игнорировать Тимофея, покинул комнату. Только когда он исчез за стеной, Дроздов осмелился посмотреть в сторону двери. Его руки нервно сминали футболку, взгляд то опускался к ним, то поднимался обратно. Отчего-то в груди поселилось мерзкое чувство, которое он не смог охарактеризовать. Просто вдруг стало не по себе и захотелось убежать ото всех. Всё-таки… он не то хотел сказать… Огни ночного Гнезда скользили по щекам, плечам, коленям, мягко, ненавязчиво притрагивались к прикрытым глазам. Ева изредка разжимала веки, исследуя улицы, а затем с тихим вздохом устраивалась удобнее в кресле и погружалась в поверхностную дрёму, следуя примеру Дроздова — тот, сложа руки, спал рядом. На этот раз Мечислав не предавался размышлениям, впрочем, его рассудок притаился за туманной дымкой, поэтому ни мысли, ни эмоции ему не мешали. Справляясь с вождением (в рамках своих возможностей), он оборачивался только на светофоре, чтобы понаблюдать за пассажирами. В эти моменты на его лице невольно расцветала сонная улыбка, потому что даже в такой ситуации Тимофей не изменял себе, и ремню безопасности было не под силу ему препятствовать: не смотря на попытки выдерживать дистанцию, парень всё равно оказался в непосредственной близости с источником тепла в лице Евы и упирался лбом ей в макушку. Была бы возможность, он бы взял её в охапку как мягкую игрушку и завалился вместе с ней куда-нибудь в уголок. В неспешном темпе, Островский доставил Еву к дому и, приложив не дюжину усилий, заставил себя сразу выйти из машины. Мороз освежил голову, немного прояснил сознание. Он взял паузу на перекур и, топчась на месте, бесцельно осматривал тёмную улицу. Первая сигарета. Вторая. Когда пальцы вытянули третью, Мич всё-таки пришёл в чувства и через усилие вернул её обратно в мятую пачку, а затем открыл дверь со стороны Романовой и тихо выдохнул, разглядывая расслабленное девичье лицо. К этому моменту Дроздов утратил приличие: отстегнувшись, сидел совсем близко к Еве и, взяв её в оцепление, прятался в изгибе шеи. Мечислав потрепал парня за рукав. Тот вдруг вздрогнул, шлёпнул Островского по ладони и, видимо со сна, вперил в него агрессивный взгляд. Конечно, он напугал Романову: она нервно дёрнулась, посмотрев сначала на Тимофея, потом — на Мечислава. Первый, осознавшись, покраснел от смущения. Второй, изогнув брови, отшутился: — Позволишь? — Протянул руку. Пристыженный собственным поведением, Дроздов что-то забурчал, засуетился, отодвинулся. Ева улыбнулась от неловкости и, прежде чем выйти, похлопала беднягу по макушке, из-за чего его лицо запылало в разы сильнее. Уже предугадывая возможную опасность, Мич придержал девушку за локоть. Как раз в следующее мгновение она запнулась о бордюр, из-за чего густо покраснела и, прижимая рюкзак к груди, поплелась к подъезду. Заблокировав машину, Островский последовал за ней и никак не отреагировал на выпавшие из рук Евы ключи. С шумным вздохом она попыталась принять свою нелепость и подняла гремучую связку в тот момент, когда отворилась старая железная дверь. На крыльце показался Сергей, понурый, напряжённый, но стоило его вниманию приземлиться на лицо Евы, внутри произошёл эмоциональный переворот: тоска отступила перед возбуждением, от неподдельной радости закололо кончики пальцев, а там, внизу живота, скрутило узлом то самое, животное чувство… Брошенный исподлобья взгляд вонзился в шею откуда-то взявшегося рядом Мечислава, Голову мужчина опустил ниже, лицо скривил, да с такой силой, словно из него был готов вырваться злой дух — аж болезненно захрустели челюстные суставы. Он отвернулся, скрывая свою истинную личину, но не отошёл, чтобы самым галантным образом придержать Романовой дверь, правда его ангел этого не оценил. Не замечая Сергея, Ева проскользнула в тёмный подъезд. Следом за ней к порогу ступил Мечислав, и тогда мужчина продолжил идти. Мич подпёр ногой дверь, чтобы иметь возможность ещё пару секунд наблюдать за участковым — спрятав руки по карманам, он странно поджал плечи, а голову выдвинул вперёд и немного вниз, из-за чего со стороны напоминал грифа. Каждый раз у Островского отчего-то расходилось сердце. С похожими ощущениями он сталкивался в детстве, когда тёмной ночью воображение рисовало самые пугающие, мистические картинки. Проще говоря, сейчас Мич испытывал необъяснимую тревогу, как будто этот Сергей был чем-то потусторонним, байкой из детской страшилки. Как будто нечто натянуло поверх себя человеческую кожу. Поднявшись на пролёт между третьим и четвёртым этажами, Ева прильнула спиной к прохладной стене и вскинула сонный взгляд на мигающую лампу. То же самое провернул Мечислав — и они оба замерли, прислушиваясь к тихому поскрипыванию внутри плафона. Подсобравшись с силами сделать последний «социальный» рывок, Островский вдохнул поглубже и взглянул на Романову. Он не подумал о том, что мог бы сказать, но это не обратилось проблемой. Внимание забродило по профилю её лица, бледного, с лёгким, еле различимым сонным румянцем на щеках. Красивая. Ева лениво повернула голову, мазнув виском по рыхлой стене, и взглянула на парня из-под дрожащих ресниц, а в следующую секунду мягко улыбнулась — это была необдуманная реакция в ответ на его откровенное наблюдение. Необдуманная, потому что Мечислав был слишком мил, чтобы она вообще что-либо осознавала. Воле не волей, это выудило из онемевших глубин Островского светлое чувство. Он слабо скосил уголок губ, вяло развернулся к девушке всем телом и склонился к лицу, прикоснувшись кончиком носа к щеке, — выдержал паузу ради приличия, а когда Ева немного приподняла голову, прижался к губам. Целовал медлительно, неторопливо, растворяясь в моменте, которому Романова отдалась бы полностью, если бы парень вдруг не отстранился, поднеся костяшки к губам. — Воняю, да? — Морщился от неловкости. — Я сёдня сигарет двадцать выкурил. Обещаю бросить. Ева не то, чтобы этого требовала — она даже не замечала, пахнет ли от него никотином и насколько сильно чувствовался привкус сигарет. Отчего-то в её глазах отразилось столь сильное волнение, что Островский растерялся. Девушка легонько коснулась подушечками пальцев его щёк и дважды подалась к нему, в последний момент робея и смущаясь бурлящей внутри неё чувственности. В каком-то смысле, она выглядела напуганной. Мечислав обомлел и, накрыв ладонями шею, чуть запрокинул её голову, на этот раз поцеловав с ощутимым давлением, но вновь коротко. — Лан. — Погладил большими пальцами её щёки. — Детей нельзя надолго оставлять в машине. — Ева улыбнулась, чем вновь заставила его вяло усмехнуться. — Завтра за углом? Девушка выдохнула. — Завтра за углом. Дождавшись, когда Островский покинет подъезд, Романова вошла в квартиру. Время близилось к двенадцати ночи, но в коридоре до сих пор горел свет, чему она не удивилась, потому что имела ряд подозрений, одно из который вскоре подтвердилось. Из гостиной вышла мать, укутанная в шерстяную шаль, и, подавляя зевоту, спросила: — Голодная? Не ложилась. Ждала её. — Спать хочется. — Ева не поднимала головы, пока снимала пальто и скидывала обувь. В очередной раз наткнувшись на безразличное и отстранённое выражение лица, Елизавета уже со смирением отступила обратно к порогу комнаты. — Еда в холодильнике, если что, — сказала лишь, после чего ушла. Как только путь был свободен, Романова побросала обувь, закинула куда-то на верхнюю полку шарф и метнулась в комнату, плотно закрыв за собой дверь. Свет включать не стала. Добрела до кровати и, отпустив рюкзак, плюхнулась на спину, устремив взгляд в неровный потолок. Так, неподвижно, она пролежала минут пять, пока сердечный ритм не пришёл в норму. Относительную, конечно же. Следом тело налилось тяжестью. Усталостью напитался рассудок — её вновь потянуло в сон, но прежде, чем ему отдаться, Ева заставила себя сесть и вынуть из рюкзака подаренную Клавдией таблетницу, откуда она взяла четвертинку бледно-розовой таблетки и, размышляя от силы секунды три, положила её на язык, почувствовав одновременно саднящую горечь и ненавязчивую сладость. Проглотила, не запивая. И снова упала на кровать, на этот раз попробовав сомкнуть глаза. Но тревога только усилилась, а мысли закружились в штормовом вихре. После «доставки» Юры в гнёздышко Жуковых, повисло то самое неуютное молчание. Напряжение, преследовавшее Борю с Зоей, стоило им оказаться наедине. Шмидт перестала занимать место рядом, отдавая предпочтение заднему сидению, и всё время поездки она провела, уткнувшись в телефон. Сергеев посвящал себя вождению, это помогало избегать неприятных чувств в моменте, но как только возникала возможность отвлечься от дороги, внутри него разгорались неподдающиеся контролю эмоции. Он не мог их правильно идентифицировать, подобрать верные слова и описания, зато чётко понимал — всё это дерьмо в нём вызывала Зоя. Ему не нравилось испытывать лишние страдания. Страдание — слово довольно громкое, каждый раз его корёжило, но оно само просилось на ум, как только возникало первое, ещё неосознанное переживание. Ситуация не давала ему покоя. Сколько бы он ни пытался отгородиться, отключиться, замкнуться — старые методы не работали. Казалось, за такой короткий промежуток времени что-то в его внутрянке переменилось, словно возросла его эмоциональность, одновременно с тем усилилась чувствительность к любому внешнему раздражителю, а кожа больше не была плотной защитной оболочкой. Всё ощущалось слишком сильно. И, само собой, Боря воспринимал это как доказательство своей слабохарактерности. Сейчас, он подвезёт её, она исчезнет из поля зрения — и всё пройдёт. Правда, эффект выдался обратным: чем ближе они подбирались к дому, тем серьёзнее нарастали переживания, и когда машина тормознула напротив подъезда, Сергеев был раскалён подобно углю в печи. Внешне он обратился в статую, но в организме началась настоящая вакханалия, вызвавшая приступ нервного дрожания в конечностях. Его пригвоздило к месту. Паралич затронул не только мышцы — появилось стойкое ощущение омертвления, соседствующего с неестественным жаром. Агония? Что его так изводило? Он не понимал своих чувств. Это был новый, неизвестным ему зверь, против которого у него из-за неопытности не находилось оружия. Если Зоя и попрощалась, то Боря не услышал. Она открыла дверь, ступив на асфальт. Тогда из эмоционального хаоса парень смог выдернуть одно чувство и с горем пополам опознать его. Страх. Какой-то нерациональный и до омерзения нелепый. Не осознавая себя, Боря резко распахнул дверь, чуть не стукнув ею Шмидт. — К тебе можно? — спросил, а только после панически обдумал свои действия. Как человек, который привык держать под контролем свои импульсы, ему стало дурно от того, что он, очевидно, попал под воздействие эмоций. Зоя отнеслась к его желанию с недоверием. — Если хочешь. — Её голос, напитанный безразличием, и отстранённое выражение лица ухудшили состояние Сергеева. Он воспринял её поведение как атаку, хотя она просто защищалась от его нестабильности. Первым порывом было послать её к чёрту и уехать, но у него неожиданно не нашлось на это сил, так что, будучи совершенно разбитым и подавленным, он поплёлся за ней в квартиру, где его положение стало совсем безысходным: Зоя не обращала на него никакого внимания и, кажется, держалась стороной, предпочитая сидеть в другой комнате и переписываться с кем-то в мессенджере. Боря старался не отсвечивать. Прятался по углам, не попадался лишний раз на глаза, но чем дольше они играли в эту игру, тем хуже он себя чувствовал. Холодный душ не помог. Сергеев провёл в ванной почти час в ожидании чуда. Увы, вышел он с ощущением распирания в груди. Как гнойный нарыв, его тело набухало и нагревалось, выделяя ледяной пот. В голове стало мутно, кажется, он перестал разбираться в происходящем. Зоя сидела на разложенном диване, по-прежнему что-то строчила в телефоне и не подняла глаза, когда парень вошёл в комнату. Бросая на неё быстрые косые взгляды, тот подобрался к кровати и, по устоявшемуся правилу, занял место у стены. Шмидт не обернулась, продолжая сидеть на краю. Боря тоже не торопился лечь — замерев на локтях, он никак не мог опустить голову на подушку. От напряжения мышцы на шее окаменели, заныли. Взгляд то и дело впивался в затылок Зои. Упираясь подбородком в коленку, Шмидт бесцельно пролистывала чаты с друзьями. Никого уже не было в сети — и неприятное, знакомое чувство одиночества захватывало её. Наедине с Борей она часто испытывала подобное, поскольку его присутствие никак не ощущалось — ни физически, ни эмоционально. Похожее вызывало в ней Романова. Вроде есть, а как будто нет. Тихо выдохнув и смирившись с необходимостью прервать пребывание в социальной сети, Зоя отложила телефон, но не успела поднять вторую ногу на кровать, как вдруг её стиснули, да с такой силой, что она невольно пискнула от боли. Прибегая к безуспешным попыткам как-то извернуться, чтобы посмотреть на Сергеева, она только усиливала его воздействие: обхватив, Боря удерживал её, вдавливая спиной себе в грудь. Словно хотел поглотить. — Борь. Ты чего? — Зоя начала изрядно нервничать, потому что ей не удавалось посмотреть на него — парень намеренно прятал лицо, утыкаясь лбом ей в затылок. — Боря. Ну... — Девушка попытала счастье всё-таки вырваться, но бессмысленно — в таком случае, он делал ей больнее. — Ну просто, я же... — Сдалась и, взяв паузу, долго глядела перед собой, с хмурым видом анализируя происходящее, свои ощущения и стараясь сориентироваться в ощущениях Бори через поведение его тела. Её всерьёз напугало лёгкое дрожание рук и редкое передёргивания плечами. Повернула голову. Он сильнее вжался лбом, пряча лицо в волосах цвета тёмной вишни. Пальцами девушка достала до его загривка и повела ладонью вверх-вниз. Прислушалась — не улавливала дыхания, но чувствовала на коже, какое-то рваное и с нарушенным ритмом. Конечно, у неё обмякло сердце. Вряд ли бы получилось продолжать придерживаться отстранённости. — Прости. — Заиграла с его влажными волосами. — Расстроился? Честности ради, она подозревала, что этим всё закончится и что её манипуляция доведёт его. Да, она чувствовала себя виноватой, но отмести свою обиду не могла. Её попытки быть зрелой рушились рядом с ним, ей хотелось кричать и топать ногами подобно капризному ребёнку. И вот, к чему всё пришло. Молчание затянулось. Хватка перестала приносить боль, но Зоя не расслабилась. Задумчиво глядя в пустоту, она продолжала ерошить чужие волосы. Хотелось как обычно отдаться размышлениям насчёт Сергеева, но она приняла решение не копаться в этом самостоятельно. Все предыдущие попытки ни к чему толковому не привели. Ситуация изменится только в том случае, если он сам подпустит её ближе. Разбивать башку о его каменную стену Зоя больше не намеревалась. — Устал? — Уронила голову на плечо и чуть повернула к парню. Боря не отвечал. Он не смыкал глаз всё это время. И в них считывался ужас. — Ляжем? — Зоя приобняла себя, скрестив руки поверх его рук, и погладила разбитые костяшки. Парень крепко сдавил зубы. Сузилось горло, зудело в носу, а в глазах стало жарко. Шмидт обронила вздох и почесала его за ушком. — Спать, Котик.
