Глава 89
16 июня 2026 г., 17:13
Срыв тормозов
На дворе глубокая ночь, и пора бы уже честь знать, как говорится, но Тимофей состоял в непростых отношениях с собственной честью, и именно по её вине он торчал на балконе, выкуривая вторую сигарету. На улицах погасли фонари, видимо, в очередной раз что-то не так с электричеством, поэтому парень глядел в кромешную тьму, разбавленную редкими огоньками в окнах соседних домов. Облокотившись на раму, Дроздов выпускал никотин из ноздрей и с отсутствующим видом стряхивал пепел. Погружённый в раздумья, он не замечал, как покалывали от мороза щёки, как разболелись кончики ушей и покраснели пальцы, а костяшки вновь украсились цыпками, с которыми Феврония вела одиночную войну — каждый вечер, гоняясь за ним по всему бару, она пыталась намазать его руки кремом, но все её старания были бессмысленны. Свободная ладонь сминала холодный корпус телефона. Могло показаться, Тимофей хочет его разломить пополам. Была в этом доля правды и щепотка излюбленного сокрытия иной потребности, которую он, на удивление, прекрасно понимал. В очередной раз парень зажал сигарету в зубах и открыл чат с Жуковым. И в очередной раз тупо смотрел в экран. Чем дольше была заминка, тем больше нарастало раздражение, подталкивающее его написать Юре что-нибудь резкое и обидное. Он шумно выдыхал это желание, убирал телефон и возвращался к бесцельному исследованию улицы в попытках переключить внимание или всё-таки обратить его на собственное поведение, что чертовски «радовало» своей несуразностью. Короче: говно в проруби по имени Дроздов Тимофей Артёмович. Рассудок отказывался идти навстречу. Снова взяв телефон, парень, обозлённый, уткнулся в экран и дал волю раздражению. «ты заебал». Стёр. Постучал пальцами по корпусу. Затянулся. «чё случилось?» Стёр. Сдавил зубами нижнюю губу. Затянулся. «чё слу» Выдохнул, надавив пальцами на сжатые веки, и пробыл в таком положении довольно долго, после чего, так и не определившись в том, чего именно хотел добиться, прикурил, необдуманно мазнув большим пальцем по экрану — обыкновенная привычка многих пользователей. Провёл и резко упёр в телефон взгляд. 02:45. «чё слу» — Бля-я-ядь, — произнёс он сквозь зубы, с нажимом, и поторопился удалить сообщение, но в ту же секунду Юра внезапно объявился онлайн — и послание отметилось как прочитанное. На автомате Тимофей со всех сил дал себе по лбу — громкий хлопок эхом разнёсся по тихой улице. Не ощущая боли, парень спешно отключился от wi-fi, закрыл, нахер, приложение, со стуком бросил мобилу на подоконник и накрыл глаза ладонями. — Бля-я-я-ядь, — растянул с хрипом и принялся натирать вмиг охватившее жаром лицо. — Су-ка. Не мог примириться с собственным идиотизмом. Ладони сползли со лба на губы, затем скользнули по шее за уши и оттянули волосы. Тим низко опустил голову, постучавшись головой об оконную раму, после чего вскинул взгляд в небо и... застыл. Сначала перевёл зрачки вправо. Затем медленно обернулся. На пороге балкона стоял Тёма и, изогнув брови, наблюдал за ним. — Эм. В честь чего самоповреждения? Дроздов отвернулся, присосавшись к сигарете. Артём в недоумении поглядел ему в затылок да принял решение не трогать, но только он намеревался закрыть дверь, как Тимофей снова повернул голову. — Те... Тёма остановился и вопросительно кивнул. Дроздов странно мялся, без конца убегал взглядом в сторону и постукивал пальцем по сигарете, а ещё несколько раз пошире открывал рот. Тёма хмыкнул. — Как не вовремя подоспел инсульт. Тимофей упёр в него нечитаемый взгляд и, наконец, продолжил: — Те Юра не рассказывал про Рину? С совершенно непринуждённым видом Островский-старший вскинул задумчивый взгляд к потолку. — М-м-м... Насколько я знаю, они встречаются. Она ему сильно нравится. — Невинно посмотрел на Тима. — А что? Дроздов уставился куда-то мимо него, но не выглядел как человек, который всерьёз над чем-то размышляет, скорее, в его голове звучал назойливый ультразвук. И звучал он до тех пор, пока у Артёма не сдала выдержка. — Я пошутил. — Прыснул. — Ну у тебя и рожа. Тимофей скривился: — Иди нахуй. — Вновь повернулся к нему спиной и, облизнув губы, заглотнул никотина. Тёма нисколько не обиделся и с подозрительной улыбочкой вошёл к нему на балкон, закрыв за собой дверь. А тем временем, отворилась дверь в комнату Мечислава. Бредя по коридору, парень нащупывал поверхность стены, которую использовал как ориентир и опору. Торопясь, он добрался до ванной комнаты и, не включая свет (потому что уже не было времени), поднял стульчак и содрогнулся. Его стошнило. Мама снилась.***
Несмотря на волнительное окончание дня, Зоя легко погрузилась в сон и пробыла в нём около восьми часов — невиданная роскошь. Её не мучили тревожные картинки, никакие звуки извне не нарушали покой. И до последнего её обычно чувствительное тело не реагировало на прикосновение. Когда Шмидт разлепила веки, в комнату проникал тусклый свет. Лёжа на боку, она довольно быстро оценила своё состояние: вялость одолела мышцы, руки были неподъёмными, голова — приятно пустой. Но при этом тепло наполняло каждую клеточку, и появилось стойкое ощущение парения. Она чувствовала себя пёрышком, и, дабы продлить это мгновение, вновь прикрыла глаза, правда, в следующую секунду неспешно их открыла, а заодно затаилась, фокусируясь на телесных ощущениях. Выдавать себя не хотелось: продолжала глубоко и размеренно дышать, сохраняла неподвижность — делала всё, чтобы Боря считал, будто она спит. Сам он, лёжа на груди, устало смотрел ей в затылок — ему, наоборот, не удалось нормально поспать — и, приложив ладонь чуть ниже её лопаток, осторожно водил большим пальцем по коже. С некоторых пор каждое утро Евы начиналось одинаково, с одного и того же чувства, вместе с которым она проводила бесконечные минуты напротив входной двери. Оно ютилось под сердцем и часто наполняло его до краёв, захватывало рассудок и полностью подчиняло себе, не оставляя осознанности ни единого шанса на борьбу за власть. Ева пыталась сопротивляться, но без толку: тревога управляла внутренними механизмами. Как паразит, она постепенно проникала во все структуры организма, брала над ними контроль. Излюбленным местом её обитания являлся мозг. Там она с лёгкостью напитывала собою каждую мысль и в гнилой почве прорастали новые ростки паранойи. Помимо всего прочего, спалось этой ночью скудно. Малая доза не справлялась. От внутреннего перенапряжения девушка часто вскакивала, слыша подозрительный или громкий звук. Ей казалось, кто-то находится в квартире, и она была безутешна в попытках отыскать вредителя. Стоило ей закрыть глаза, как её накрывало чёткое ощущение присутствия и пристального взгляда. Он был прямо перед ней. В ужасе Ева поднималась и начинала новый обход. Страх злил её, но сердиться на эмоцию так же глупо, как приказать себе её не испытывать. Ева неподвижно стояла напротив входной двери и смотрела в телефон с нездоровым ожиданием. Чем дольше не было весточки от Островского, тем веселее отплясывали тревожные мысли. С ним что-то случилось. На него напали. Надо что-то делать. Ему плохо. Он ненавидит меня и не хочет приезжать. Оттягивает время, чтобы не видеть меня. Он знает, что я больная и безнадёжная. Я всё порчу. — Ты не голодна? — Мама уже какое-то время наблюдала за ней с порога кухни. — Ничего не поела. Разгорячённый рассудок Романовой игнорировал чужие попытки нарушить процесс отравления. Дыша тихо и с перебоями, Ева продолжала смотреть в экран. Елизавета перестала ждать, что ей ответят. Она прекрасно видела, что состояние дочери ухудшается, но не понимала, как ей подобраться ближе, поговорить по душам, может, убедить её всё-таки вернуться в больницу. На уровне чувств ощущала отторжение: Ева не подпускала её ни телесно, ни морально. — На, возьми с собой. — Женщина расстегнула висящий на плече дочери рюкзак и вложила внутрь контейнер с кусочком пирога с капустой. — Хочешь, тебя Лёша будет подвозить? Ева нахмурилась, беззвучно прошептав проклятие. Её гнев нарастал от того, что другие видели её слабой и тем самым подтверждали своё мнение о том, что она слабая, а ещё подтверждали её собственное бессилие. Ладони обдало короткой вибрацией. Романова вздрогнула и тут же распахнула дверь, выскочив на лестницу. Когда хлопок оглушил Елизавету, она опустила взгляд к ногам и замерла, парализованная невыносимой тяжестью одиночества. Находясь в полнейшей диссоциации, Ева неслась вниз, не замечания ничего и никого вокруг, но стоило ей выйти на улицу, как на неё набросилась тьма и покусала за щёки, руки, ноги, грудь, спину. Застыв, девушка только взглядом носилась перед собой. Где он? За углом. Ужас покалывал в кончиках пальцев. Давящая сила волной прошлась от макушки к груди и вытеснила из лёгких весь кислород. Ева не могла нормально вдохнуть. Нарастал страх, а вместе с ним — озлобленность. Низко опустив голову, засеменила по тёмной улице. Попытка отстраниться провалилась — она дёргалась и нервно озиралась, когда рядом возникал шум или раздавались голоса. Шаги за спиной лишали её адекватности. Нападай первой. Бей и беги. Холодея внутри, она завернула на дорожку между палисадниками и, дабы переключить внимание, считала шаги, как вдруг совсем рядом раздался деловой и серьёзный голос. — Добрый день. У вас будет сегодня время? — Что? — От растерянности Ева пошатнулась, обеими руками крепко вцепившись в ремень рюкзака. Вылупилась на Сергея, возле ног которого тяжело хрипел старый пёс. — В отделе возникла пара вопросов. Насчёт произошедшего, — продолжал ровным тоном. — Что? — Романова как будто утратила понимание происходящего, заодно перестала разбирать чужую речь. — Если у вас… — Сергей старался держаться отстранённым, но тут его всё же подвела выдержка — и он выдохнул, заговорив мягче. — Ева, если у тебя будет время, мы сможем кое-что прояснить? Романова глупо смотрела на него огромными глазами. — Что? Тут-то мужчина внимательнее пригляделся к ней и, разобрав испуганные нотки, сразу же воспользовался ситуацией: — Всё хорошо? Может, тебе вернуться домой? Кашлянул Мистер Пинки. Ева опустила на него взгляд. — Что? У Сергея чесалось тело, зудели виски и мысли. Сейчас. Подходящий момент. Она уязвима. Ему очень не терпелось. Ведомый долгим воздержанием, он снова допускал серьёзную неосторожность, и следующей его ошибкой было дотронуться до неё, чтобы взять, овладеть, подчинить, проникнуть внутрь, сожрать, сожрать, сожрать, сожрать, жрать, жрать, жрать, жрать. Только его холодная ладонь прикоснулась к плечу, Ева оскалилась, в беспамятстве оттолкнула его от себя, и не успел Сергей опомниться, как в челюсть прилетел размашистый удар, из-за которого он утратил равновесие и упал на одно колено. Тихо и без энтузиазма гавкнул Мистер Пинки, а Романова заторможено подняла глаза на Мечислава. — Ты заебал, блядь! — Парень встал между Сергеем и Евой, загораживая первому вид. — Чё те надо? Девушка моргнула и, наверное, отреагировала на самым уместным образом — вяло улыбнулась, поймав Островского за локоть. Щупая ушибленную челюсть, мужчина активно думал, вырабатывая правильную и безопасную реакцию. — Административку хочешь? — спросил спокойно. — Будет уголовка, если не отъебёшься. — Мич еле сдерживал желание пнуть его и спросил прямо: — Ты её преследуешь? — Мечислав. — Ева пыталась развернуть его к себе просто потому, что хотела заполучить внимание. Это подарило бы ей успокоение. Поднимаясь, Сергей принял решение играть роль зрелого, собранного взрослого. Он понимал — Мич был проблемой, слишком подозрительной, контролирующей и наблюдающей. Если Ева пропадёт, этот гад сразу же заявит в участок на конкретного человека. — Это касается расследования. — Сергей рывком поправил одежду, посмотрев на парня с равнодушием. — И сообщать третьим лицам… Спокойный тон не работал. Островский продолжал скалиться: — Чё вы там ещё откапываете? Чё вам не ясно? Мы имена-адреса выдали. Отъебись! — Мечислав. — Романова потрепала его за руку. Сергей не успел ответить. Островский шагнул к нему — мужчина на автомате отшатнулся. — Серьёзно. — Мич не скрывал намерения угрожать ему. — Ещё хоть раз. В кармане Сергей сжимал складной ножик. Тот самый, которым когда-то его ударила Ева. Мечислав перехватил Романову за локоть и рывком развернул, потащив вперёд по улице. Сергей сглотнул. Мич ухудшал положение. Он распалял эмоции. Делал охоту увлекательнее, а приз — желаннее. Перед тем, как свернуть к дороге, Островский ещё раз бросил взгляд через плечо, после что-то гневно прошептал. Ева не расслышала. Она продолжала искать его внимания. — Те, блядь, очень надо с ним базарить? — Парень не смотрел на неё, из-за чего всё сильнее растворялся в чувствах. Романова вообще не следила за событиями и не придавала им значения, поэтому не знала, что ответить: — Он просто... — Нихуя не просто, — огрызнулся. Тогда Ева опомнилась, ведь ощутила его злобу и направила её на себя, сделала себя причиной. Если он злится на меня, значит, всё кончено. Он меня ненавидит. Я виновата. Подавленная этими мыслями, Ева остановилась, тем самым вынудив остановиться Мечислава. Скорее всего, эта пауза позволила ему обрести чуть больше ясности. Разворачиваясь, он вскинул взгляд к серому небу, а затем опустил его на девушку. У той случились сложности с дыханием, в глазах считывалась паника, пальцы заиграли музыку. Всё, что она делала, — искала хотя бы крупинку его желания видеть её. Мич коротко вздохнул и сказал уже спокойнее: — Он очень странно на тебя смотрит. Поскольку Романова совершенно не понимала, что происходит, ей на ум пришло только одно: — Ты ревнуешь? Мечислав прекрасно осознавал свои чувства, и нет, это была не ревность, это был неприятный, холодный страх. Сергей его ужасал, неясно, чем, потому что внешне он не выглядел как угроза, но, сталкиваясь с ним, Островский переживал высокое напряжение. Наверное, всё дело в том, как он смотрел на Еву. Очень. Странно. Как оголодавшее животное на кусок мяса. Он как будто хотел её, но в каком-то извращённом смысле. — Нет. Он напрягает меня. Не разговаривай с ним, — произнёс спешно и не сразу понял, как это звучит, а когда хотел объясниться, Ева его перебил. — Хорошо, — приняла указание безропотно. От её согласия, беспокойного и нервного, Мечиславу стало ещё хуже. — Прости. — Взял её за вторую ладонь и с виноватым видом уставился вниз. Что-то ему подозрительно легко сорвало башню. День обещал быть непростым. Поднял глаза. Ева продолжала смотреть. — Привет, — обронил. — Здравствуй, — тут же отозвалась девушка и взволнованно улыбнулась. Так. Выглядела она, мягко скажем, не очень. Островский не стал мучить её вопросами о самочувствии. И так всё понятно. — Плохо спал? — догадалась Ева. — Да. — Тронувшись с места, он сжал её ладонь и сунул в карман. Даже шаг у неё был каким-то суетным, она то и дело спотыкалась о собственные ноги. — Может, если нет ничего срочного, пойдёшь домой? Может, тебе нужно побыть одному? — Нет, будет хуже. — Мич сменил тему: — Как вчера всё прошло? Романова кое-как переключилась, соображая, что могла бы сообщить: — С Клавдией — никак. У нас не получилось нормального разговора. Но она меня выслушала. Потом ходила к Гордею и его коллегам. На меня глядели как на обезьянку в цирке. — Видя, как Островский внимательно её слушает, она воодушевилась, правда, воодушевление это было немного нездоровым. — Ну и... В общем, пробуем другой препарат. Я вчера приняла четвертинку. Никаких ощущений не последовало. Кроме… Мне стало очень неспокойно. Но, возможно, это так совпало. Полночи уснуть не могла. И я должна буду ходить в больницу раз в неделю. Как и договаривались. Они мне выдают на семь дней. Вот. Что с твоей мамой? — резко спросила, но не выбила парня из колеи. Он обронил вздох и честно признался: — Она ещё способна меня вздёрнуть. — Не ходи к ней один, — с беспокойством попросила Ева. Он, в общем-то, был согласен. — Да. Это верно. — Пощупал её ладонь в кармане. — Пьёт, короче. Страдает. Романова чувствовала, как похолодела его рука. — Ты пытаешься ей помочь? Мечислав снова наполнил лёгкие и протяжно выдохнул. — Я уже предложил всё, что могу дать. Наверное... прилагать больше усилий бессмысленно. Еву настигло то самое чувство, сложное и с трудом поддающееся выражению. Она резко остановилась, чем заставила парня притормозить, и с силой стукнулась лбом ему о плечо. Шумно выдохнула. Так и застыла. А у Мича как будто бы окончательно прояснилось сознание — и на лице возникла усмешка. — Сама нежность. Ева поджала плечи, «зарываясь» лбом глубже в ткань. Мечислав наблюдал за ней с чувством зарождающегося тепла — оттаивал — и потёрся лбом о русую макушку, после чего натянул ей на голову капюшон. В колледж они, конечно же, опоздали, впрочем, посещать его не было особого смысла: большинство предметов закрыты, до конца семестра оставалась неделя. Еве нужно было сдать доклад и один экзамен, Мечиславу — курсовую и два экзамена. По-хорошему, можно было приходить только по необходимости, но как-то так получалось, что если идёт кто-то один — идут все. Вон, Дана была по уши в долгах. И у Юры в этот раз творилась какая-то вакханалия: всем преподавателям вдруг вздумалось до него докопаться. У Бори с Тимофеем в этом плане попроще — оба с автоматами: первый в виде пятёрок, второй с тройками. Жукову сегодня предстоял непростой день — надо было нормально пересдать какую-то грёбанную контрольную по алгебре. Да, не экзамен, не курсовую. Контрольную. Чувствовал ли он себя придурком? Вполне, но принял ситуацию как есть. Преподаватель по алгебре вообще любил всячески над ним потешаться, потому что, в его понимании, Юра был пустоголовым деревенщиной. Тупым, короче. И эту идею он нёс в массы с пылкостью второклассника, того самого, который смеётся каждый раз, когда слышит слово «членораздельно». Кстати, эту контрольную Юра с Евой писали совместными усилиями. У неё — четыре, у него — два. Молчаливый и погружённый в свои мысли, Жуков сидел за партой у окна. Его руки были сложены на груди, ноги вытянуты, а взгляд примёрз к одной точке на исписанной и потёртой деревянной поверхности — к сложенному из бумаги журавлику. В кабинете было немноголюдно, в основном пришли те, кому нужно было выбить по английскому оценку. Помимо Юры среди желающих была Полина с двумя девчонками и трое гоповатых ребят, которые то и дело громко ржали, переругивались и бросали в Жукова бумажками, карандашами, ластиками. На замечания преподавателя они, разумеется, не реагировали. — Эй. Пидорок. Э. О затылок стукнулась гелиевая ручка. Юра перевёл взгляд на неприглядную улицу и снова погрузился в раздумья. Почему я испугался? — Осторожно. — Послышались смешки. — Ебанутая на базе. В отражении окна Жуков заметил Еву и, натянув косую улыбку, повернул к ней голову. Романова с недоверием относилась к этому выражению. Глаза у Юры были печальные, тело — в напряжённой скованности. — Привет, — произнесла и опустилась на стул рядом. — Думал, не придёшь. — Жуков лишь отчасти был рад видеть её. Ему не хотелось вылезать из скорлупы и контактировать с внешним миром, но несмотря на это, он всё равно уронил голову ей на плечо. Всё же, Юра был из тех, кому требовалось присутствие других в момент переживания. Даже если это присутствие сопровождалось молчанием и тишиной. Состояние у Евы, как известно, отличалось нездоровым возбуждением, поэтому она слишком чувствительно относилась к поведению Юры, но не успела спросить, что с ним, как к столу неожиданно подошла Полина. Её появление запустило новые процессы внутри Романовой. Процессы, скажем так, неспокойные. Лебедева выглядела встревоженной. Сминая ладони, она смотрела на Юру с непонятным сочувствием, от которого ему стало тошно. — Что? — огрызнулся. Ева глядела на подругу в надежде заполучить немного внимания — то означало бы, что эта пауза в их общении не приравнивалась к завершению дружбы. Было бы правильно обратиться к иным чувствам, которые затрагивали её в момент встречи с Лебедевой, но из-за нестабильности Романова опять путалась и повторяла прошлые ошибки. Юра видел, что Полина играет роль и изображает эмоции, которых нет. Любое её действие, любой взгляд, любое слово — всё он пропускал через фильтр. — Ничего. — Девушка строила взволнованное лицо. — Просто хотела сказать, что мне сказали, что, якобы… — Ближе к делу. — Жуков не был в настроении терпеть её прелюдия. Тогда Полина залепетала, хлопая невинными глазами: — Говорят, Вадим снова работает в школе. Курирует кружок. Подумала, что нужно сказать тебе. Намеренно. Чтобы выбить его из колеи. Она слышала разные сплетни и ни в одной не была уверена, но правда в том, что история действительно была мутная, поэтому, встретив вчера Вадима в магазине (где поджидала Айдана), забыла обо всём и стала разнюхивать. Разболтала старого знакомого, без труда выяснила о его нынешнем положении дел. Заодно упомянула о том, что работает в прикольном баре, и, по счастливой случайности оказалось, что раньше Вадим с друзьями часто туда наведывались и, в честь возвращения, наведаются вновь. Полина сказала, что будет ждать. Ева перевела растерянный взгляд на Юру и обомлела — он застыл с распахнутыми глазами, был белый как мел. Она не могла разобрать его эмоции. Казалось, он зол и напуган одновременно, полон омерзения и парализован от паники. Ева увидела в нём детские черты и внутри неё сработал механизм защиты. — Уйди. — Резко посмотрела на Полину, но не сердито. Лебедева воззрилась на неё в недоумении и только хотела что-то сказать, как Романова крикнула: — Уйди! Полина задышала поверхностно. В её груди развернулся пожар, который быстро распространился по всему телу и вызвал горячие слёзы. Ничего не ответив, она забрала рюкзак со своей парты и быстрым шагом покинула кабинет, не забыв хлопнуть скрипучей дверью. Преподаватель только недовольно шикнула, после чего вновь уставилась в мятую книжонку — какой-то любовный роман, с изображённой на обложке полуголой девицей в объятиях накаченного мужчины. Находясь под градом взглядов, Ева немного осеклась и ссутулилась, но больше её волновало состояние Юры, поэтому она вновь обратилась к нему вниманием. Бледность сошла с его лица, и теперь оно горело больным румянцем. Романова задумалась: одно время Жуков постоянно щебетал про «классного» куратора кружка, тот водил ребят на рыбалку, устраивал ночёвки в лесу, многое знал про созвездия и часто возил к морю. Юра его обожал. А потом вдруг перестал ходить в кружок, перестал упоминать Вадима. В конце концов, признался, что они больше не общаются. Даже Феврония не сумела вытянуть из него подробности. Если так подумать, у Юры было много тайн. — Всё хорошо? — Романова попыталась привлечь его внимание. Жуков с пустотой в глазах кивнул на оригами. — Журавлик. Ева нахмурилась и, не давая ему выбора, поднялась с места. — Идём. В итоге две пары они шатались без дела: сидели в актовом зале, в библиотеке, выходили во двор. Когда пришла обеденная перемена, Ева вручила Юре свои вещи и отправила занимать места, а сама отлучилась в уборную. Конечно, Жуков мог её подождать, но тогда они бы упустили свой любимый столик, потому что Мич с Даной вечно задерживались. Для Евы это была возможность побыть одной. Она долго пряталась в кабинке, пыталась настроиться на свои ощущения, распознать эмоции, а главное — остановить поток бессвязных мыслей, но женский туалет — всё равно, что главная базарная площадь. Здесь было громче, чем в коридорах. Нисколько не восполнив ресурс, девушка вышла из кабинки и замерла возле раковины, наблюдая за потоком воды. От холода краснели ладони, но убирать их из-под струи она пока не намеревалась. Клавдия говорила, что помогает подержать кубик льда. Может, с водой прокатит? — О, привки! Давно не было видно. Где пропадала? Ева пару раз сомкнула и разомкнула веки. Затем медленно подняла голову, через отражение в зеркале посмотрев на Лексу. Та заняла раковину рядом и весело покачивала головой в ритм играющей в наушнике музыки. Мизансцена выдалась неоднозначной. Ева, не шевелясь, глядела на неё с присущим себе бесчувствием. Её рассудок утонул в дымке, осознанность окончательно повредилась, оттого наступил тот самый момент эмоционального уплощения, но он имел свои особенности... Лекса выключила воду и встряхнула костлявыми ручками, вновь посмотрев на Романову. С улыбкой и искрящимся в глазах весёлым дружелюбием. — Неплохо выгля... Со всех сил Ева дала ей пощёчину. Звонкий шлепок привлёк внимание присутствующих, наблюдательницы застыли, замолкли. Голова Лексы дёрнулась в сторону, зубы до крови прикусили язык. В один миг выражение её лица переменилось, в глазах блеснул дьявольский огонёк, а сильная рука вцепилась в волосы Евы и рванула вниз, под струю ледяной воды. — Сука, ты чё, страх потеряла?! — Лекса удерживала её на месте, вдавливая щекой в пожелтевшую керамику, а после, прилагая ту же силу, толкнула в сторону. Кашляя, Ева упала на колени и только подняла взгляд, как получила ногой в плечо и ударилась затылком о плитку на стене. Наблюдательницы заторопились покинуть уборную, а разъярённая Лекса нависла над ней. Как вообще этой дряни пришло в голову поднять руку? Её возмущению не было предела. — Ты, блядь, сука Марка, и лучше будь сдержаннее. Если я попрошу, тя отымеют человек пятнадцать. Во все дыры, блядь. Глядя на неё безразличными глазами, Ева вдруг улыбнулась. Как-то так обыденно и расслабленно. Лекса взбесилась: — Или лучше кому-то из твоих друганов насовать?! У Романовой опустились уголки губ. Лекса харкнула в неё, попав в висок, и твёрдой походкой пошла на выход. Не моргая, Ева глядела в пол. Раздался стук — дверь ударилась о порог, после чего со скрипом приоткрылась, впуская в уборную шум из коридора. Без единой эмоции, Романова вытерла рукавом сплюну. Затем села ровно, сцепив ладони на коленях, и подняла не обременённые разумностью глаза. Пребывая в бешенстве, Лекса всё никак не могла привести дыхание в норму. Чтобы какая-то сука её брата посмела себя так вести?! Что за чёрт, блядь! Возле окна её ждала Полина. При виде неё у Лексы приятно поджало в животе. Она вспомнила об игре, которую вела, и сразу же её настроение улучшилось. А потом резко ухнуло обратно в бездну. Ведь в затылок прилетела сумка, да с такой силой, что девушка не удержалась на ногах и рухнула на колени. Полина нервно подскочила с подоконника. Лекса резко оглянулась. С тяжёлым дыханием на неё в упор смотрела Романова. Сбоку, поджав плечики, стояла бедняжка, у которой она бесцеремонно вырвала сумку. Ева плохо осознавала совершённое, она была полностью захвачена чувством всеобъемлющего наслаждения, неописуемого удовольствия такой силы, что на её лице вновь расцвела блаженная улыбка. — Сука. — Лекса вскочила. В ту же секунду Ева бросилась бежать. А у Полины от волнения затрепетало сердце. Это они из-за меня... Улыбаясь и не чувствуя ни боли, ни усталости, Романова неслась по коридору, расталкивала людей и была готова смеяться в голос. Настолько она вышла из строя. Настолько ей было сейчас весело. Такой силы удовольствие она испытывала. Лекса бежала следом, в качестве топлива используя воспламенившуюся ярость. Ева свернула на лестницу и помчалась вниз, расчищая себе дорогу. — Серьёзно, я этой старой пизде ещё... — Дана получила сильный толчок в спину и налетела на Мечислава. — Эй! — крикнула вдогонку какой-то ненормальной и тут же получила новый удар, уже от Лексы, после чего молча посмотрела на Мича. Тот сначала не поверил глазам, а потом... — Блядство! — ругнулся и кинулся вниз. Дана помчалась за ним. Ева выбежала на втором этаже и понеслась вперёд, к другой лестнице, но ей не повезло: толкая очередных ребят, она получила ответ — один из парней с силой пихнул её в спину. Романова упала и быстро поднялась, но этой заминки было достаточно — Лекса ударила её, повалила на пол и, сев сверху, принялась бить, рвать волосы, царапать. Ева отвечала тем же и даже сумела её скинуть, но только она намеревалась продолжить атаковать, как её под плечи подхватил Мечислав и рывком отдёрнул назад. Лекса вскочила и бросилась следом. Островский одной рукой отталкивал её, второй удерживал Еву, но этим двум созданиям, порабощённым эмоциями, удавалось добраться друг до друга. Дерущиеся в беспамятстве девушки — поистине самые жестокие противники. На подмогу подоспела Волкова и с такой силой дёрнула Лексу за волосы, что у той запрокинулась голова. Дана отбросила противницу в пол, сорвав с губ Евы довольный крик: — Бей её! Бей! Ярости Лексы хватало на ещё один рывок, но Волкова снова её поймала и уже нанесла удар кулаком. Это сбило девушку с ног. — Дана! — Мич одёрнул её. Задыхаясь от бурлящего гнева, Лекса вскинула пылающие глаза и, вытирая кровь из носа, с дрожью прошептала: — Пизда вам, блядь. — У неё навернулись слёзы, но не от обиды, о, вовсе нет. Она была в таком бешенстве, как никогда прежде. Ева откровенно радовалась. Довольная и улыбчивая, она взволнованно хлопала в ладони, неотрывно наблюдая за состоянием Лексы. — Идём. — Мечислав потянул на себя Дану и, удерживая Романову за локти, повёл к лестнице, не забывая нервно проверять тыл. Это хреново... Очень. — У неё кровь пошла! — Ева вскричала в приливе счастья и без конца запрокидывала голову, чтобы видеть Островского. Они вышли на лестничную клетку и, сопровождаемые любопытными взглядами, спустились на первый этаж. — Иди к Юре. — Мич подтолкнул Дану к дверям. Подруга выразила уместное сомнение: — Точно? — И-ди. — У Островского на эмоциях дрогнул голос, но спорить с ним Волкова всё равно не решилась и послушно отправилась к Жукову. А Мечислав повёл Еву ниже, под лестницу, где прятались первокурсники, тайком курящие некачественную травку. — Пошли нахуй! — рявкнул Мич. Мелкие мигом разбежались. Мечислав завёл Еву в укромный уголок и склонился к её лицу, прошептав с хрипотцой: — Что ты делаешь? — В каком смысле? — Девушка дышала отрывисто и продолжала улыбаться, испытывая будоражащее наслаждение, от которого кожа обрастала мурашками. Островский пытался понять, что произошло: — Она тебя ударила? Первая? За что? — Нет. Я её ударила! — радовалась Ева, подпрыгивая на носках. — У неё кровь, ты видел? На её высокую эмоциональность парень отвечал полной растерянностью: — Зачем? — Хмурился, выискивая в глазах что-то рассудительное. Наконец, ощутив его напряжение, Романова перестала излучать радость, но её тело не переставало суетиться: она переминалась с ноги на ногу, моргала слишком часто и запиналась. — Я не п-понимаю. — Зачем ты её ударила? — Мич требовал объяснение. Строгость его тона выбивала Еву из колеи. — Захотелось. Островский прикрыл глаза и, удерживая ладони возле висков, отошёл от неё, забродил. Романова наблюдала за ним жадным взглядом, сжимая и разжимая кулаки. — Она сказала что-то неприятное? — Мич всё ещё пытался понять. Но Ева подтверждала его догадку — серьёзной необходимости для атаки и защиты не было. — Я просто захотела её ударить, — призналась, потому что не видела в том ничего преступного. Ничего, что могло вызвать столько негодования. — Что не так?! — закричала. Глядя в потолок, Мич провёл ладонями от затылка по шее и тронул её лицо вниманием: — Ты не подумала, что это может спровоцировать неприятности? — Подобно ей, он топтался на месте. Ева находилась в физическом беспокойстве и каждое её слово, движение сопровождались подёргиванием головы: — Я не понимаю, что ты хочешь до меня донести. Мечислав подступил к ней. — Она пойдёт жаловаться, ты понимаешь? — И что? — Улыбнулась. Но ничего весёлого в этом не было. — У нас могут быть неприятности. — Голос напитывался твёрдостью. — У тебя, у меня, у всех нас. — Ты что, боишься их? — вопросила Ева с неприязнью, которая очень даже задела Островского, потому что да, у него были причины остерегать и бояться, но он не стыдился этого, а она заставляла его чувствовать себя слабаком. Щурясь, он проговорил жёстко и с давлением: — Я похож на чела, который умеет силой мысли взрывать бошки? — Отбросил руку в сторону лестницы. — Может, Юра у нас стреляет лазерами из глаз? Боря — Бэтмен, а Тимофей — человек-паук? А ты?! — Я их не боюсь! Ложь. — Поздравляю! Только когда они нагрянут толпой, человек пятнадцать-двадцать, это мы будем пытаться защитить и вас, и себя. Друг друга! Я за тебя переживаю! Его расшатанная психика вошла в симбиоз с её безумством — и на выходе получился комок из нервов, которым оба подавились. Сжимая губы, Ева озлоблено смотрела в пол. А ещё она была обижена. Поставив руки на талию, Мич отошёл к противоположной стене, затем вернулся, заговорив спокойнее, но с тем же негодованием: — Я не прошу кого-то бояться. Просто думай, прежде чем делать. Думай о последствиях. Мы все связаны. — Тогда отвяжитесь! — закричала Романова (потому что не знала, чем ещё могла ответить) и, отдавшись детским, капризным эмоциям, бросилась прочь. Стиснув зубы, Островский поднёс к лицу несгибающиеся от перенапряжения пальцы и обернулся, в первый момент желая схватить Еву, но вовремя передумал, отдёрнул от неё руку, которой после взмахнул у виска. Отвернулся. Пальцами надавил на веки. Зашатался из угла в угол. И с паникой переживал накатившую на него тревогу. Тем временем Ева тоже переживала не лучшие эмоции. Находясь в сильном возбуждении, она быстро шла по коридору на еле сгибаемых ногах, когда вдруг её пронзила резкая боль. Девушка содрогнулась, скрючилась и толкнула дверь уборной, как можно скорее добралась до кабинки и закрылась, наконец, в полной мере отдавшись сигналам тела. Они её догнали. Опять позже, чем нужно. И на белье она увидела капли крови. В её голове крутилось много мыслей, идей, планов — Лекса вообще славилось той ещё изощрённой фантазией, но та ситуация, в которой она оказалась, требовала от неё больших раздумий. Нервно покусывая длинный ноготок, она сидела на подоконнике и раскачивала ножкой, неотрывно глядя в пол. Что бы такого... — Хм. — Девушка посмотрела в потолок, затем в одну сторону, в другую и на приоткрытую дверь в кабинет, куда отлучилась Полина по какому-то срочному делу. Лекса её сторожила, чтобы не дать Еве доступа к подруге, но такое долгое ожидание начинало действовать на нервы. Зло выдохнув, сестрица Марка подошла к двери и воспользовалась камерой телефона, чтобы незаметно подглядеть за Лебедевой. И буквально в следующую секунду её лицо озарилось заинтересованностью. Ведь Полина, вся в слезах, сжимала локоть Айдана, который, кажется, не мог найти себе места — взять и одёрнуть девушку в столь раздавленном состоянии ему не позволяла вежливость. Хотелось её пожалеть и хоть как-то поддержать, не переходя границ, и он еле ощутимо погладил её по плечу. Наблюдая за этим, Лекса надула жвачку и, лопнув шарик зубами, с усмешкой прошептала: — Ха. Лол.
