Глава 90
19 июня 2026 г., 18:00
Общая травма
Мечислав не соврал — воздуха в комнатах не хватало, а ещё витал странный запах, которому Артём не мог подобрать верного описания, да и не поймёшь, что же могло истощать такую вонь. Мужчина стоял в узкой прихожей, короткой, всего два широких шага — и ты на пороге общей комнаты и двери в кухню. Этот, по всем параметрам незначительный путь, Тёма проделывал, пересиливая себя. Каждый шаг стоял ему огромных усилий, и, когда он очутился на пороге кухни, его настигло чёткое понимание — измотан, но пока только физически. Подумал и поднял глаза на сутулую, в каком-то смысле скрюченную костлявую фигуру за столом. В тот же миг он устал морально. Лена сидела к нему боком на голой табуретке. Горбясь, чуть выдвигая голову вперёд и вниз, она хоть и держалась на локтях, но, казалось, навалилась на стол всем своим худощавым телом. Посеревшая, истощённая, с впалыми щеками и огромными, но не живыми глазами. Редкие сальные волосы обрамляли овал черепа. В пожелтевших пальцах тлела сигаретка. На ней было какой-то не вписывающееся в обстановку платье — коротковатое, летнее, белое в красный горошек и с лакированным красным ремнём на талии. Артём вдруг узнал его — в этом платье Лена ходила в девятом классе. Почему-то ему поплохело, настолько представшая перед ним картина казалась абсурдной. На столе подле сестры стояли бутылка водки, наполненная рюмка и деревянная доска, на которой лежали присыпанные солью ломтики чёрного хлеба. Женщина не обращала на гостя никакого внимания, но стоит отметить, что её пустое выражение напиталось недовольством. Артём не осмеливался переступать порог, а ещё он чувствовал себя придурком, потому что никак не мог сообразить, зачем пришёл. Так много вертелось внутри него, так много мыслей, чувств, переживаний, вот только они делали его слабым перед Леной, а в их семье, в отношениях между друг другом показывать эмоции и проявлять любовь было не принято. И любая попытка преодолеть этот барьер вызывало в нём жгущую неприязнь, непередаваемое ощущение, словно против него восставал целый организм, и все его внутренности смешивались в кровавую массу, которая просилась наружу, вызывая у него чувство тошноты. Всё существо противилось близости. Близость с ней была невыносимой и желанной одновременно. Любил и ненавидел её. Жаждал помочь, быть рядом, поддерживать общение и никогда больше не видеть. Поскольку Артём не смог подступиться к своим чувствам, он, по обычаю, заговорил о Миче: — Зачем ты его доводишь? Лена прикурила трясущейся рукой — тремор от бессилия. — Мы уже всё тебе предложили. Мы готовы тебе помогать. — Честно сказать, Тёма не знал, чего хочет от неё добиться. У них никогда не получалось нормального разговора, но ему хотелось попытаться хотя бы заставить её задуматься о последствиях поведения. — Ты варишься в своих страданиях и... — Только посмей начать, — вместе с никотином сорвалось с искусанных губ Лены. Она прикрыла глаза, вяло покачав головой, а после повела взглядом к Артёму — пустым, мутным. — Нравоучения свои. Только попробуй, — зашипела шёпотом. Тёма, конечно же, закипал: — Я пытаюсь... — Что? — спросила Лена с вызовом и исказила губы в гадкой усмешке. — Научить меня жизни? — Щурясь, чуть наклонила голову в его сторону. — Давай, расскажи мне, тупой идиотке, как оно — жить нормально. Заодно похвастайся своими успехами. В очередной раз отметь, что ты чего-то добился, чтобы подчеркнуть, что ты лучше. Хмурясь, Тёма сжимал кулаки в карманах куртки. — Я никогда так не делал, — сказал сквозь зубы. Лена насмехалась над ним: — Ты одним своим видом заявляешь о превосходстве. А твой поучительный тон... Пф. — Язвительная улыбка пропала с её лица, взгляд замер. Тёма не нарушал зрительный контакт, хотя подобное поведение сестры его напрягало — она застывала как змея перед нападением. При этом в её глазах он видел глубокое несчастье. — Ты доволен? — Лена поднесла сигарету к губам. — Ты всё забрал. Ты! — повысила голос, чтобы перебить его. — Тебе было так одиноко, да? Тебе нужен был смысл. Бедный, никому не нужный, всеми брошенный... Артём пропустил мимо ушей её обвинения, потому что давно уже признался в том, что, действительно, что тогда, что сейчас, продолжал заполнять пустоту с помощью племянника. — Ты сама отталкиваешь его, — обратил внимание. Лена закивала. — Да. Точно. Я же всегда виновата. — Прикурила, отвернувшись обратно к столу. — Спасибо, что напомнил, а то этим обычно занимался отец. Упоминание родителя вызвало ряд непростых эмоций. Рядом с Леной Тёма вновь становился ребёнком, поэтому сейчас, в таком ранимом положении, он реагировал не самым взрослым образом, зато самым привычным. Развернулся, чтобы уйти, но насильно остановил себя и бросил на сестру сердитый взгляд — маска, скрывающая его детское волнение. — Иногда мне кажется, что ты специально над ним издеваешься. — Перекрестись, — безразлично плюнула Лена, после чего опрокинула в рот рюмку водки. Артём замер на долю секунды, пережил непонятное чувство тоски, такой тяжёлой, ноющей, и пошёл дальше, на выход. После третьей пары Юра ушёл переписывать контрольную и в очередной раз выслушивать тонну шуток насчёт своей деревенской натуры, а Ева отправилась в актовый зал, где, спрятавшись в рубке, уселась на диван в тревожном ожидании. Прижавшись спиной к мягким подушкам, она подтянула к себе колени и, погружаясь в напряжённые размышления, принялась отрывать с вельветовых штанов мелкие катышки. Её лицо то окрашивалось сильной печалью, даже слёзы проступали на глазах, а потом чувства менялись в одно мгновение — и вот она уже была обижена и раздосадована. Правда, когда до ушей донёсся шум, девушка напротив испытала испуг и слегка втянула голову в плечи, стекая ниже по спинке. Её взгляд опустился к порогу комнаты. Спустя какое-то время там появился Островский. Держа руки в карманах, он искоса смотрел на Романову и молча добрёл до стола. Ева, сминая пальцами катышки, глядела то на колени, то ему в затылок, а когда парень обернулся, предпочла наблюдать за своими ладонями. Мич прижался поясницей к столу, сложил руки на груди и, чуть наклонив голову набок, уставился на неё. У Евы нервно дёрнулся край рта, брови медленно свелись к переносице, а внутри поселилось неприятное ощущение. Стыд и вина. Всегда ли она будет сталкиваться с этими чувствами в контакте с другими? Тишина сводила её с ума. Она раз вскинула взгляд. Второй. Третий. Мич продолжал смотреть на неё с серьёзным и по-прежнему недовольным выражением. Удивительно, но Романова сумела побороть нежелание первой идти на контакт: — Злишься? — спросила ровно и вновь примёрзла к нему вниманием. — Почему ты ушла? — Островский застучал пальцами по локтю. Сильнее всего его сердила её манера вспыхнуть и умчаться. Он ничего не имеет против паузы на подумать, но она буквально ведёт себя как ребёнок. Ева продолжала изображать отстранённость: — Ты отчитывал меня. — Нет, я просил вести себя разумно. Ты разозлилась, потому что я не согласен с твоими действиями? — Я не понимаю, почему ты на их стороне. Наверное, она не совсем правильно выразила свою мысль, собственно, поэтому Мечислав впал в недоумение: — Ева, просить избегать неприятностей и поддерживать этих уебанов — разные вещи. — Я имею в виду, что ты... — Что? Девушка заморгала, проглатывая вновь подступивший к горлу комок обиды. — Я за себя постояла. А ты бесишься. — Резче оторвала катышек со штанов и, видя, как парень со вздохом поднял глаза к потолку, сощурилась. — Что мне надо было делать? Промолчать? Я рада, что ударила её! — Подалась вперёд, опираясь руками на диван. — Мне понравилось! Я бы с удовольствием била бы её дальше. — И повторила главный вопрос на повестке дня: — Что мне надо было делать? — Я не знаю, — прямо ответил Островский. — Я никогда не был в такой ситуации. Мы пытаемся ориентироваться. И думать, прежде чем делать. Ева скривилась. — Такой ты прям правильный и умный, да? — Перешла на шёпот и неотрывно глядела ему в глаза. — Идеальный. Поучаешь меня. Такой взрослый, зрелый. А я глупый ребёнок. Сейчас ты мне, идиотке, расскажешь как правильно! — выпалила, в первый момент не осознавая, что ею двигали старые комплексы, а когда её настигло понимание, было уже поздно. Мечислав, не мигая, смотрел на неё стеклянными глазами. Ни единой эмоции не отразилось на его лице. Ни единый мускул не дрогнул. Но этого прямого, пронизывающего взгляда было вполне достаточно, чтобы чёрт отступил, бросив Еву в полном одиночестве с последствиями. Мич резко оторвался от стола и пошёл на выход, натирая губы. Девушка в панике заморгала, заметалась вниманием по полу и, вскочив, бросилась за ним. Он как раз сошёл вниз со сцены, когда она подбежала к краю и, задыхаясь, спросила: — Ты вернёшься? Мич бросил через плечо будничным тоном: — Да, мне нужно покурить. — Быстро оказался в дверях, быстро вышел из зала. Нужна пауза. Срочно. И Романова осталась одна. Застыв на месте, она перебирала пальцами воздух, глядя в деревянный пол под ногами. — Ладно… — произнесла, подавившись воздухом, и, сминая ладони, забродила по сцене, пытаясь обуздать мысли, заглушить ядовитый голос, но рассудок разгонялся, порождал всё больше отравляющего мусора. Снова послышались шаги. Девушка обернулась, но застала Юру, медленно бредущего к сцене. — А куда Мич? — спросил он сонно. Видимо, они столкнулись в коридоре. Ева дышала шумно и глубоко. Таким образом пыталась успокоиться, но выходил обратный эффект — и она резко подступила к краю, закричав: — Я хочу уйти! Юра замер, выпучив глаза. — П-пойдём. — Нет. — Вдруг сказала спокойно и, опустив хмурый взгляд, продолжила блуждать по сцене. — Плохая идея. Жуков будто очнулся от дурного сна. — Хорошо. Останемся. — Не шевелясь, следил за чужими метаниями. Ева изредка бросала на него взгляд. То тоскливый, то озлобленный, то грустный, то раздражённый. Юре казалось, он воочию наблюдает невидимое сражение. В какой-то момент она посмотрела на него с такой ненавистью, что он практически уверовал в своё причастие к её горю. Девушка обняла себя за плечи и, продолжая двигаться, произнесла утвердительно: — Ты тоже считаешь мой поступок идиотским. Юра правильно оценил её поведение и тон голоса — она не защищалась, а совершала нападение. Подумав, он ответил с лёгкой полуулыбкой: — Не мне судить. Я вечно лезу на рожон. Но… — Всё-таки, ему было важно кое-что сообщить, несмотря на вероятность вызвать негативную реакцию. — С некоторых пор… — Опустил глаза, мазнув носком по полу. Ева, не прекращая нервно вышагивать из стороны в сторону, неотрывно смотрела на него, ожидая удара. Да, она готовилась отражать атаку, потому что весь внешний мир для неё сейчас был враждебен. Жуков подобрал правильные слова: — С того дня я стараюсь себя контролировать. Не всегда получается, но… — Осмелился посмотреть на подругу, застав на её лице то же самое выражение — испуганное и агрессивное. — Я могу представить, какая ярость тебя охватила. Со мной такое часто. Это ослепляет. — Это не было яростью. — Девушка зашаталась, хмуро глядя под ноги. — Я просто захотела ударить. Юра попытался смягчить её при помощи юмора: — Ну, ты предупреждала, что будешь хулиганить. Но Ева, наоборот, внезапно повысила голос: — Да! — Резким движением указала на двери. — Почему он смотрит на меня так?! Я говорила! — И, быстрее перебирая ногами, начала кривляться, цитируя Клавдию: — Будь открытой и честно рассказывай о своём состоянии и возможных неприятностях! Вот! Вот её советы в действии! И сам он мне мало что рассказывает о себе, потому что считает меня ребёнком. Он знает, что на меня нельзя положиться. И ты тоже. В первый момент Юра пожелал опровергнуть обвинение, но в следующую секунду задумался: ведь, действительно, в последнее время он мало делился с Евой личным, в каком-то смысле, он отстранился от неё и от Февронии и выдавал только ту информацию, которая не затрагивала его глубинных переживаний. Видимо, Романова это ощущала. — Это из желания не напрягать тебя, — нашёл себе оправдание. Оно содержало долю правды, но Ева всё равно сочла попытку провальной. Жуков мог бы поддаться её поведению, но, неожиданно, он проявил твёрдость, словно каким-то чутьём понимал, что нужно осечь Романову и не позволять ей проворачивать манипуляции. А ещё он вспомнил, что она — больна. Честности ради, он избегал этого факта, но, видя её болезнь в действии, всё-таки стал с большим пониманием относиться к Островскому, которого корил за излишнее контролирующее поведение. — Мне кажется, ты опять отдаёшься эмоциям в моменте, — спокойно заметил Юра. — Если взглянуть на картину в целом, то всё не так плохо. Мы не относимся к тебе как-то специфично. И Мич очень даже старается. А ты кричишь на него. Тогда в баре, мы слышали. Кусая кончики пальцев, Ева лишь помрачнела, продолжая бродить. Юра глубоко вдохнул, решившись на суровое, но важное откровение: — Я хочу сказать кое-что… Ты меня сейчас послушай. — Пристально следил за ней, ожидая ответного взгляда. — Для многих из нас то событие стало травмой. И в каком-то смысле мы все изменились. — Ева отвернулась, и Юра сдался: — Я не знаю, что тебе сказать. Просто боюсь, что у тебя будут неприятности. Девушка кивнула и снова забродила по сцене. Судя по всему, она находилась во власти параноидальных мыслей и не могла высвободиться. Чтобы ей помочь, Юра решился на признание: — А я испугался. Ева вдруг остановилась, вперив в него растерянный взгляд. — Кого? — Чего. — Уныло рассмеялся парень и, стараясь не лишиться её внимания, сел на край сцены, продолжив: — С Риной как-то не заладилось. Романова пару секунд пребывала в параличе, потом засеменила к нему маленькими шажочками и встала рядом, уткнувшись вниманием в макушку. — Я не понимаю, — проговорила ровно. Жуков вскинул глаза и похлопал по сцене, приглашая её сесть. Ева села, уложив ладони на коленки, а парень примостил голову ей на плечо и выдохнул от безнадёги. Несмотря на невысокую вероятность, удалось вырвать Романову из плена собственного рассудка и переключить её внимание. — Что произошло? — Продолжала говорить и выглядеть как человек, у которого случился паралич лицевых нервов. — Ты вернулся от Рины каким-то странным. Что случилось?! — Она будто ругалась с ним, по крайней мере, так воспринимался её тон. Юра какое-то время собирался с мыслями и подбирал слова, способные правильно истолковать суть его переживаний. Правда, проблема в том, что он в них плохо разбирался... — Не в Рине дело. — Вздохнул, глядя вниз. — Я почему-то почувствовал сильный страх. Даже на уровне тела. И сбежал. Ева совершенно запуталась. — Ты играешь в непонятные игры. Юра, чем ты занимаешься? Она хорошо знала его. К чему всё это? Чего он хотел добиться? — Я подумал, может, хоть так... — Парень замялся, принявшись стучать ногами по сцене. — Я хотел попробовать. Она же, вроде, ничего. — Да, она милая, — согласилась Ева. — Вот. Подумал, ну, вдруг. — Пожал плечами и снова помрачнел, подступая к самому неприятному: — Почему я испугался? Меня больше это расстраивает, чем то, что не получилось. — Почему тебе вообще захотелось попробовать с ней? — Не знаю, может, хотелось бы, знаешь... — Он не мог управиться с суетливыми мыслями и делал долгие паузы, чтобы собрать в голове что-то цельное. Но в итоге получился набор из беспорядочных тревог: — Я хочу, чтобы меня тоже любили. — Посмотрел на Еву в волнении. Девушка поджала губы. — Я хочу быть... с кем-то. — Говоря всё это, парень оттягивал пальцы и отскакивал взглядом от лица подруги. — Я уже устал от непонятных чувств, вечно невзаимных или... Вот эта вот нестабильность. — Сморщился. — То всё ок, то херачат тебя морально и физически. Почему-то я притягиваю агрессивных токсиков. Возможно, я сам на таких клюю, — не стал лукавить и опять поник. Ева молча ждала продолжения, ведь, очевидно, Юра не закончил. — Я просто... — Почесал репу. — Хотел попробовать быть нормальным. — Решился взглянуть на подругу, которая уплыла вниманием в сторону, обронив: — Токсики… — Почему-то зацепилась за это слово, будто бы оно стало ключиком к ларцу Жуковской тайны, затем озвучила вопрос: — Юра, что между вами происходит? — Да ничего. Надо перед ней извиниться, а то вышло как-то... — Я не про Марину. Оторвав голову от её плеча, Юра встретился с прямым, изучающим взглядом и понял — врать бессмысленно. На его лице мелькнула жалкая улыбка. — Никому не расскажешь? И пока Жуков делился сокровенным, Островский сидел на широком подоконнике в уборной. Над макушкой гудел ветер в открытой форточке. В руке дымилась сигарета. А его взгляд сверлил грязный пол. Он находился в процессе тяжёлых раздумий и, в каком-то смысле, агрессивной перебирал события последней недели. Дело в том, что Ева буквально цитировала его мать. И его самого. Когда-то давно подобные чувства в нём вызывал Тёма своими нравоучениями, контролем и отношением. Может, он тоже перегибает? Может, он занимает позицию, которая заставляет Еву чувствовать себя ущербной и незрелой? Конечно, это не отменяет того, как она себя ведёт. Мич по-прежнему считал её поступок легкомысленным и не одобрял его. Ситуация противоречивая, в которой каждый был прав и не прав одновременно. Парень затянулся и, выдув никотин через нос, почесал висок. По-моему, ему нужно обсудить это с психотерапевтом, потому что он, если честно, в тупике и видит в своих действиях острую необходимость. В его планы не входит постоянный контроль, но сейчас в этом как будто есть смысл, но как донести это до Евы, не усилив её комплексы, — непонятно. На телефон пришло сообщение от Бори. Мич был вынужден покончить с уединением. Потушив сигарету о запястье (чего он давно не делал), парень вернулся в зал, куда минутой ранее прибыла Дана и поносила очередного преподавателя, который поставил ей пересдачу в январе. Ева с Юрой сидели на краю сцены, выслушивая её монолог. Мечислав добрёл до Волковой и с безразличным видом ущипнул её за бочок, обронив: — Сама виновата. — Да не я… Я… — задохнулась в гневе подруга, не находя себе оправдания. Романова осторожно глянула ему в шею и вновь опустила глаза. Секунду спустя Мич тоже бегло посмотрел на неё, после чего указал телефоном на дверь. — Идём. Они у ворот. Пока Юра, Мечислав и Дана делились впечатлениями об этом семестре, Ева оставалась молчаливой и лишний раз не отсвечивала. Тем самым она могла гарантировать себе безопасность. Они оделись и вышли на улицу, где их ждали остальные: Боря с Тимом, покуривая, смотрели на взволнованную Февронию, которая, судя по их лицам, не затыкалась ни на секунду. — Наконец… — прошептал Сергеев, подтолкнув Успенскую к ребятам. — Заберите. Юра спокойно посмотрел на Тимофея и с безэмоциональной миной хмыкнул: — О. Чё слу. — Показал вулканический салют. Все переглянулись в непонятках, а Дроздов, бедняга, побледнел. — Вы ток послушайте, чё эта несёт. — Боря кивнул на Февронию. Та, находясь в неспокойном воодушевлении, залепетала, пульсируя на носках: — Я им рассказала, что хочу поступить в следующем году. В первый момент Юра с Евой выразили удивление, затем обменялись взглядами. — Прикольно! — наконец, отреагировал Жуков. — Да. — Девушка, по-видимому, очень нервничала и всё без конца суетилась, натирая кончиками волос скулу. — Я пока не знаю, куда и на что, но, может, вот сюда, я тут что-нибудь выберу, я пока не знаю что, но в этом есть какой-то смысл, да? — Д-да, — запнулся Юра, еле разбирая её речь. — Вот. — Успенская ухватила Еву за руку. — Я пока не уверена. Но мне хочется. Казалось, она очень смущалась своего желания. Сергеев прыснул, поднеся сигарету к губам: — А почему не в наш колледж? Не привлекает физмат? Феврония ответила невинным голоском: — Тогда тебе придётся помогать мне с учёбой. Дана, Тим и Мич со смешком покосились на Борю, а тот, сохранив достоинство, указал сишкой на здание. — Отличный выбор, — проговорил равнодушно. — Одобряю. — Идём! — Феврония повела за собой Юру с Евой. — Аня будет учить готовить пирожное «Картошка». — Как увлекательно… — Дана попытала удачу, обратившись к парням: — Может, всё-таки тряхнём стариной и нажрёмся? — Будем лепить! — требовательно повторила Успенская. — Они взяли нас в оборот. Я в ужасе! — Волкова вцепилась в Островского с Дроздовым. — Давайте сделаем что-нибудь сумасшедшее, прямо как раньше! Мечислав сощурился. — Я не буду вытаскивать тебя, полудохлую, из горящего сарая. — Ску-у-учно-о-о! — завыла Дана, но смиренно поплелась за остальными. Ева поддерживала молчаливое присутствие и сопротивлялась желанию уйти. Мысли атаковали с изощрённой жестокостью, используя против неё самые болезненные темы, метя в самые уязвимые места. Обратившись в мраморную статую, она перестала контролировать тело и не ощущала тёплого прикосновения Февронии, не слышала чужих разговоров, машинально кивала, когда казалось, будто обращаются к ней. Конечно, это было видно невооружённым глазом. Даже Успенской. Дома у Юры они разделились на два лагеря: ребята ушли прохлаждаться в комнату, а девушки остались с Анной на кухне. Дана оправдывала своё присутствие там исключительно желанием запихнуть в рот побольше пирожного в процессе приготовления. Собственно, её угроза была не пустым звуком. Не принимая участия в общей беседе, Ева вялыми движениями лепила шарики. Один за другим. Мне здесь не рады. Они все настроены против меня. Они говорят об этом у меня за спиной. Нет, это не так. Они не хотят мне зла. Они хорошо относятся ко мне. Они не хотят от меня избавиться. Я уже всех раздражаю. Я приношу неприятности. Я веду себя как ребёнок. Всем хочется, чтобы я вернулась в больницу. Все меня терпят. Наверное, это не так. Может быть, они относятся ко мне лучше. Он недоволен мной, я его расстроила, я всё разрушила. Со мной невозможно быть рядом. Я невыносима. У меня нет времени для изменений, я должна стать нормальной прямо сейчас. Но я не могу. Я пытаюсь. Этого недостаточно. Все тебя еле терпят. — Давай помогу. — Анна мягко прислонила ладонь к её спине, обратив внимание, что она уже пару минут сминает один и тот же шарик. Не поднимая глаз, Ева отошла в сторону. — Можешь убрать в холодильник. — Женщина указала на контейнер с пирожным. Романова молча взяла его, но в момент разворота он выскользнул из масляных рук. Благо рядом топталась Дана и успела поймать посудину, которую сама поставила в холодильник и, украв ещё одну сладость, направилась в комнату, где ребята не то, чтобы чем-то занимались. Боря с Тимофеем заняли кровать, Юра раскачивался на стуле, Мич развалился в кресле — и в такой разваренной консистенции они бесцельно перекидывались теннисным мячиком, изредка находя тему для разговора. У каждого из них была причина помолчать. — А ты чё кислый? — Боря кинул мяч Юре. Тот поймал его на вздохе. — Да какой-то тяжёлый конец года. — Бросил Мичу. — Думай о эн-гэ. — Островский говорил без воодушевления. — Погоним тусить. — Бросил Тимофею. — Ну да... — Жуков крутанулся на стуле. — Побухать охота. На этих святых словах в комнату вошла Дана и воскликнула: — Поддерживаю! — Эн-гэ, — повторил Мич. — Долго, блин. — О затылок Юры стукнулся мяч, и, медленно разворачиваясь, он стрельнул недовольным взглядом в Дроздова. — Так ведь тусим в пятницу. — Дана не оставляла надежд. — Набухаемся? — обратилась к Жукову. Тот поддержал. — Отлично! Хоть один собутыльник. — Плюхнулась в кресло, точнее на Мечислава. — Ты рассказал им про Лексу? Упоминание этой дамы вызвало уместное напряжение. Боря поймал мячик, с прищуром посмотрев на Островского. — Чё она? — спросил с долей настороженности. Мич не очень хотел поднимать эту тему, но благо есть Дана, которая постоянно саботирует его планы. Пришлось вкратце поведать о случившейся неприятности и лицезреть ожидаемую реакцию: Сергеев смотрел на него так, будто на нём лежала большая часть вины, а Дроздов погрузился в ту пучину, из которых они его вытаскивали всё это время. — Да бля. — Боря бросил мяч. — Ну да. — Мич поймал его с отстранённым видом. Тимофей мельком осмотрел присутствующих, чувствуя, как нарастает внутри него беспокойство. Расскажет про сообщения с угрозами? — Она тя ваще не слушает? — Боря не совсем правильно сформулировал вопрос. Мечиславу не понравилось, как он звучит, но посыл ему был понятен — все видят, что в некоторых ситуациях необходим контроль. Кто будет его обеспечивать? — Я попытался донести до неё свою мысль. — Мич подкинул мячик над собой и поймал. — Она... слишком нестабильна. Её переключает в одно мгновение. — Подкинул. — Возникает эмоция — и она полностью ей отдаётся, без критики и анализа. Она как открытый нерв. — Мич, это всё понятно, — пресёк его оправдания Сергеев, — но у неё мозги-то должны быть. Неужели, у неё даже мысли не промелькнуло, что это может повлечь последствия? — Хочешь забраться ей в голову и навести там свой порядок? Вперёд. Попробуй. — Островский уныло усмехнулся. — Посмотрим, как скоро ты завоешь. Это было нечем крыть. Никто не знал, как разговаривать с Евой. — Если она это не контролирует… — начала Дана, раскачивая закинутой на Мича ножкой. — Как будто бы ей правда лучше сидеть в больнице до восстановления. Хотя бы частичного. Островский ответил кратко и с ноткой беспечности: — Скажи ей это. — Бросил мяч Юре. Тот поймал его. Лбом. А Ева уже какое-то время находилась в ванной и пыталась отмыть руки от сливочного масла. От холодной воды покраснели пальцы и заныли кости, но телесные ощущение помогали ей сменить фокус с внутреннего на внешнее. К порогу подошёл Мечислав и недолго стоял там, прижавшись плечом к дверной арке. Наблюдал за выражением её лица через отражение в зеркале, в которое девушка тоже обратилась взглядом, наткнувшись на Островского. Мич опустил глаза и, заметив чёрную фенечку на её правом запястье, почему-то вдруг приободрился. — О чём думаешь? — Вошёл в комнату и, прижавшись поясницей к стиральной машине, сложил на груди руки. Ева раз посмотрела на него через зеркало, второй… Вздохнула. Никак не могла решиться. Островский наклонил голову к плечу, разглядывая её в отражении. — Расскажи, — попросил. Романова выключила воду и, сминая полотенце в ладонях, медленно добрела до стиральной машины. Остановилась сбоку от него, достаточно близко, чтобы он мог уловить приятный вишнёвый аромат. Не поднимала головы. Не сказать, что она выглядела виноватой, скорее, очень уставшей. — Просто говорить? — уточнила. — Выдай поток сознания. — Мич скосил уголок губ. Девушка продолжала щупать полотенце, в первый момент пытаясь всё-таки упорядочить мысли, но, поняв, что этот невыносимый поток дерьма не поддаётся никакой сортировки, сдалась. — Ничего я тебе хорошего не дам. Ты будешь страдать со мной. Прямо как с мамой. Я как твоя мама. Я ничего и никому не могу дать. Я тупая и незрелая. Обиженная и злая. Я очень злая. И пустая. Ничего я не могу принести хорошего. Я прикладываю усилия, но их недостаточно. Ты возненавидишь меня. Вы все уже раздражены. Вам было лучше, когда я была в больнице. Вы не соприкасались со мной. Я злю тебя. Ты терпеть меня не можешь. Я знаю, что я виновата, зачем ты мне это говоришь? — Я ничего не говорю, — спокойно прервал её Мечислав. Только тогда Ева подняла голову, посмотрев на него с таким растерянным видом, что Островский убедился — она действительно в какой-то момент начала с ним спорить. Словно это он набрасывался на неё с обвинениями. — Мы так не думаем, — попробовал выправить её мысли. Ева сконфузилась, вновь опустив глаза. — Я пытаюсь не поддаваться этим мыслям. Я их наблюдаю, оцениваю, я пытаюсь их сравнить с фактами. Но даже если я скажу себе: это не так, — ничего не изменится на уровне чувств. На уровне чувств всё по-другому. Я знаю, что ты... — запнулась. — Наверное, ты действительно... — Я действительно, — помог ей. Романова на вздохе выпрямилась, снова ответив на зрительный контакт, и заговорила свободнее, потому что моральное истощение, в каком-то роде, снимало с неё зажимы: — Но я не могу изменить чувства. Меня это мучает и очень изводит. У меня ощущение, будто каждое моё действие, каждая моя мысль, каждое чувство — всё сопровождается противоречиями и борьбой. Каждую секунду, я не преувеличиваю, это просто без передышки. В ответ на всё, что происходит со мной и вокруг меня. Я постоянно нахожусь в этом анализе, в споре. Это меня очень истощает. Когда нет никаких причин для ярких эмоций, всё более-менее терпимо. Но если происходит что-то, что меня возбуждает, то мне сложнее уследить за собой. Даже... — Сглотнула, позволив себе перевести дух. — Даже если я просто рядом с тобой. Мечислав не встревал, не мешал ей выговориться. — Сейчас мне кажется, что я ненавижу вас всех, потому что моих усилий недостаточно, чтобы вы были довольны и вам было комфортно со мной. Рядом с вами я чувствую себя незрелой, больной и неправильной. — Опять вздохнула, вялым движением набросив полотенце на батарею. — Но вы здесь вообще не при чём. Всё это идёт изнутри. Это всё я про себя думаю. И я себя ненавижу, а не вас. — Помрачнела и, встав рядом, прижалась плечом к плечу Островского. Мечислав наблюдал за тем, как она прерывала игру пальцев, и, оставаясь собранным, спросил: — Что думаешь делать? Его спокойствие вновь возымело нужный эффект: Ева стала серьёзной, но нотки напряжения не испарились из глаз. Раздумывала она недолго, потому что ответ был на поверхности: — Схожу в больницу. Они учли моё желание начать с низкой дозы. Может, стоит всё-таки принимать больше. — Завтра? Поняв его намерения, девушка замялась. — Я думала сходить одна. Мечислав повторил попытку: — Можно мне с тобой? Ева посмотрела на него с печальной улыбкой. — Ты мне не доверяешь? Думаешь, я не справлюсь? — Ты всегда была одна. Романова моргнула. Почему-то у неё живот неприятно стянуло узлом. Островский говорил медленно, потому что тоже был морально измотан. — В этом проблема, — продолжил свою мысль. — Ты привыкла в одиночку переживать непростые периоды, потому что не получала нужной поддержки. Это не только про то, что я не доверяю тебе. Со своей стороны, ты не доверяешь мне. Ева поджала губы, испытывая и вину, и тоску, и желание оспорить его мнение, но истина заключалась в том, что он был прав. — Я не знаю, как ещё донести до тебя этот факт, — без давления сказал Мич. — Я понимаю, что у тебя такое состояние, я не виню тебя за твои импульсы и прочее говно, я всё ещё рядом, мы все до сих пор рядом. Но помогай нам тоже. — Нашёл в себе смелость произнести это вслух: — С тобой сложно, Ева. Девушка не увела взгляд, но, конечно, расстроилась и приняла его комментарий со смирением, потому что сама прекрасно знала, насколько она невыносимая и душная. Неожиданно Мечислав удивил её, когда, склонившись, прошептал со всей серьёзностью: — Ты молодец. Я рад, что ты втащила этой суке. У Евы приятное тепло распространилось в груди — она испытала удовольствие, да, немного странное, садистское, но удовольствие. Затронув одну из самых острых для себя тем, Мечислав старался выражаться поверхностно, чтобы не распалиться: — Я сам бы… Я до сих пор… — Со сдержанным вздохом, поднял глаза к потолку и дал себе время для восстановления. — Боря с Тимом до сих пор меня удерживают, потому что они понимают — это опасно. Внутри я тоже понимаю — это опасно. — Говоря о подобном и при этом глядя на неё, на него с новой силой набрасывались воспоминания. Он пытался избегать их, потому что его охватывал сладкий восторг от жажды расправы. — Я знаю, как тебе хочется насилия, поверь, я прекрасно это знаю, но я здраво оцениваю свои возможности. Никто из нас не обладает такой силой, чтобы раскидать десять человек в одно рыло, поэтому мы думаем, как избегать проблем. Окей, мне насрать, чё там со мной будет, гораздо больше меня волнует, что моим друзьям навредят, что тебе опять придётся… — Отскочил вниманием в пол — передышка — снова посмотрел на неё. — С тобой уже произошёл пиздец. Может, те и насрать, ты не хочешь затрагивать эту тему, ты выкинула её из головы, но я всё ещё там. Ева в приступе сильного беспокойства натирала ладони, удерживая их возле шеи, и с рваным, тихим дыханием смотрела на него блестящими от слёз глазами. — Я в ахуе. И да, я чувствую бессилие, потому что ничего… — Он запнулся. — Этот мир... — Опять увёл взгляд и, собравшись с силами, произнёс: — Ничего нельзя взять под контроль, ничего нельзя удержать. Романова всё-таки сломалась и принялась вытирать веки. Пока тихо, не издавая звуков. Несмотря на это, Мечислав сумел довести мысль до конца: — Они ходят толпами, и я не смогу тебя защитить, понимаешь? Поэтому давай действовать общими усилиями. — Прости. — Ева всхлипнула, стараясь утереть слёзы и успокоиться, взять чувства под контроль, как раньше, но бессмысленно. На место молчаливого ухода в себя пришла неконтролируемая эмоциональность. Мечиславу не нравилось, что она вечно извиняется. Сейчас, остыв и всё хорошенько обдумав, он понял — нельзя винить её в импульсивном поступке. Как будто у остальных не наблюдалось бед с контролем. Вон, он буквально утром врезал Сергею только потому, что тот его напрягает. Пытаясь переключить внимание, парень заговорил о том, что поддавалось её контролю, а именно — лечение. — Какой эффект должен быть от таблеток? Ева шмыгнула, водя пальцами по мокрым щекам. — Они должны… снять тревогу. — Давилась при попытке вдохнуть поглубже. — Сделать меня спокойнее и менее вспыльчивой. Ну… снизить… в общем… От этого должно стать полегче с-с… Голоса затихнут. Мечислав попробовал выяснить то, что существенно повлияет на его восприятие ситуации: — Так это всё-таки твои мысли или голоса? — Но Ева ничего не ответила, и, боясь, что сейчас она опять замкнётся, он продолжил: — То есть, в итоге ты должна стать уравновешеннее, да? — Да. — Девушка смотрела в пол. — Может, правда нужно больше дозу? — Они так говорят. Просто я боюсь побочек. Что ж, он не стал говорить вслух, что ей не просто нужна большая доза... Про стационар лучше не заикаться. Мич легонько прижался к её плечу своим и наклонил голову, чтобы заполучить внимание. — Пойдёшь ко мне? Позволь быть рядом и заботиться. И контролировать пока это необходимо. Ева с опаской подняла на него глаза. Понимала ли она его мотивы — неясно, главное, что ответом послужил неуверенный кивок. Всё ещё ей было тяжело перенастроиться — это Мечислав подметил правильно: она продолжала действовать так, словно у неё не было внешней опоры, и, кажется, только теперь она задумалась о том, что вообще из себя представляет та близость, в которую они вступили. Наблюдая за её молчаливым размышлением, Островский ткнулся лбом в макушку. Девушка выпорхнула из мыслей, коротко взглянула на него — устало, обессиленно — и нерешительно, можно сказать, боязно придвинулась ближе, прижавшись лбом к тёплой шее. Продолжая изучать её, Мич зачесал русые волосы за ухо. — Вымоталась? Она кивнула и странно дёрнулась, словно на мгновение провалилась в сон. Мечислав чуть отклонился назад, сцепив руки за её спиной, и прижался щекой к виску, через зеркало наблюдая за тем, как она «располагается» на его груди и замирает, пальцами смяв ткань футболки. Тихо выдохнул. Как он и предвидел — день выдался тяжёлый. Итак, каковы выводы? Не ходить к матери в одиночку. Обязательный полноценный сон. И в ближайшем будущем не ждать от Евы адекватных поступков, как бы грубо это ни звучало. А ещё, желательно, самому следить за руками. Только Мич расслабился, как задний карман обдало вибрацией. Продолжая удерживать Еву одной рукой, он вынул телефон и произнёс с откровенной растерянностью: — Твоя мама. Ты не сказала, что пойдёшь к Юре? Не выражая ни единой эмоции, Ева вяло прошептала: — Я не отчитываюсь перед ней. Не отвечай. — Она и так меня не любит. — Мечислав поднёс телефон к уху, подавив смешок (девушка ущипнула его). В трубке раздался раздражённый голос Елизаветы: «Она у тебя?» Привыкнув к такому отношению, Островский старался хотя бы не отвечать тем же и имел привычку разговаривать с данной особой спокойным, сдержанным тоном: — Да. «Хорошо», — процедила Елизавета. Её раздражало то, что она вынуждена поддерживать связь с этим выходцем с помойки, но почему-то не спешила бросить трубку. Мечиславу показалось, будто от него требовалось уточнить, всё ли нормально, иначе он не мог объяснить столь долгую паузу. — Что-то случилось? — спросил, преодолевая неловкость. «Ничего, — сквозь зубы проговорила женщина, скрывая за сарказмом сильное беспокойство. — Не считая того, что под дверь подкинули обезглавленную кошку и сожгли гараж с машиной Димы».
