Глава 91
26 июня 2026 г., 20:12
Тикающая бомба
В ванной журчала прохладная вода, которой Островский смывал отголоски сонливости. Расслабленными движениями рук он водил по лицу, по прикрытым глазам, по тёплой шее, что издала характерный хруст, стоило ему наклонить голову сначала к одному плечу, затем к другому. Его переполняло ощущение приятной вялости — обычно так бывает после глубокого сна, собственно, этой ночью, несмотря на опасения, всё прошло без неприятностей: Ева уснула быстро и ни разу не вскочила за восемь с половиной часов, что позволило Мечиславу хорошенько отдохнуть. К счастью, его не преследовали кошмары, тревоги, и тому причиной была Романова: дело не в том, что её присутствие нивелировало манию контроля, а в том, что эта близость помогала ему чувствовать себя комфортно. В далёком детстве его доверительным объектом была одна из подушек, которую он таскал повсюду даже во время бодрствования (от зависимости он избавился только в начальной школе, но спал с ней до самых старших классов). Сначала данную роль долгое время выполняли друзья. Теперь, ожидаемо, Мечислав воспринимал так Еву, и её присутствие дарило ему ощущение безопасности на ментальном и физическом уровне. Ей было достаточно просто быть рядом в момент его уязвимости, а тема сна, как известно, была для него довольно травмирующей. Опершись руками на раковину, парень ещё немного пробыл в состоянии покоя, не размыкал век, раскачивался на неустойчивых ногах, а затем встряхнул волосами, тем самым призвав себя начать этот день. По квартире разносился аромат кофе. Минуя прихожую, Мич разминал затёкшее плечо, а, когда ступил в коридор, невольно улыбнулся, ведь ему навстречу вышла Ева: заспанная, размякшая, она бесшумно плелась, еле перебирая ногами и, кажется, ничего не осознавая. Ладонями она слабо потирала румяные щёки, когда пала жертвой чужой необузданной нежности: Мечислав поймал её и торопливо поцеловал в щёку, затем в висок, снова в щёку. В таком мягком и податливом состоянии Ева на миг ухнула обратно в сон, но вернулась, когда получила завершающий поцелуй в макушку, после которого Островский отпустил её и, как ни в чём не бывало, продолжил идти. На кухне под открытой форточкой курил Тимофей. — Чё так рано встал? — Мечислав взял фильтр и наполнил кружку водой. — Не спалось, — буркнул Дроздов. — Боря не подпускал? — Мич посмотрел на него с усмешкой и получил в ответ прищуренный, недовольный взгляд. Как ни кстати, пришёл Тёма и выдернул из пальцев Тима сигарету. — У тебя сегодня последний рывок? — обратился к племяннику, прикурил и под безэмоциональным взглядом Тимофея потушил сишку о пепельницу. — Да. И всё. — Мич прижался поясницей к столу и выдохнул в потолок. — Господи. Напьюсь, блин. Тим ожил: — Е-е-е-е. Бухать. — А ты? — сурово спросил у него Артём. — Тройничок. — Тимофей был удовлетворён своими результатами. — А травку курнём? — Посмотрел с надеждой на друга, который ответил ему косым взглядом. — Просто интересуюсь. Тёма прыснул, наблюдая за этим недо-конфликтом, и открыл холодильник, вопросив: — Чем завтракаем? — Тем, что ты приготовишь. — Тим зевнул, уткнувшись в телефон. Артём пнул его по ноге. — Сложи диван. — Да ну-у-у-у. — Голодаешь сегодня? От безысходности Тимофей запрокинул голову и издал короткое «а», копируя поведение Даны, после чего вынужденно слез с подоконника и пошлёпал в коридор, где столкнулся с Евой — она как раз возвращалась из ванной в том же сонном состоянии. Не обдумывая, Дроздов поймал её в крепкое объятие и, помычав, покачал из стороны в сторону, после чего продолжил свой путь. Потрёпанная Романова замерла на месте, туманным взглядом скользнув от пола к дивану, на который Тимофей рухнул лицом вниз и громко выдохнул. Сбоку, на краю сидел Боря. Низко опустив голову и облокотившись на колени, он натирал затылок, отказываясь открывать глаза и вообще вставать в такую рань. Тем более дома у Островских он наслаждался непривычным продолжительным сном. Пребывая где-то между двумя мирами — внешним и внутренним — парень подпёр ладонями лицо и тихо выдохнул, готовясь провалиться обратно, но его покой нагло нарушили, да так неожиданно, что он дёрнулся как от удара током, чем напугал и себя, и Еву. Отведя руку, девушка внимательно изучала обращённое к ней лицо, которое она ни разу не видела «чистым» с момента выписки: только одни синяки сходили с кожи, на их месте появлялись новые. Тот же недуг затронул костяшки, пальцы — корочки и ссадины выглядели уже как нечто естественное. Дабы как-то сгладить заминку, Сергеев скосил уголок губ. — Напугала. У Романовой поджалось сердце, и до конца не понятно, что стало причиной: то ли эта безрадостная улыбка, то ли то, что эта улыбка принадлежала Островскому. Каждый раз, ловя их на схожести, она сталкивалась с растерянностью и каким-то детским волнением. Борю обеспокоило её поведение, а ещё его нервировала собственная неуверенность — он осознавал, что совершенно не разбирался в том, как с ней общаться и что транслирует её лицо, тело, эмоции (которых часто нет). Вроде… не просто так стоит рядом, наверное, чего-то хочет, но что? Спросить не успел, потому что голос столкнулся с препятствием в горле, стоило Еве опустить ладонь ему на макушку. Боря поджал плечи, невольно наклонив голову вперёд, чуть ниже, чтобы спрятать лицо, на котором застыли необычные и очень компрометирующие чувства. Это снова произошло: прикосновение — и он замирает, затихает под давлением разнообразных ощущений. Его рассудок разделился на два лагеря: один вырабатывал напряжение, второй отвечал за щекотливый трепет. Словно множество пёрышек щекотало кожу окаменевшего тела. Раньше Сергеев бы неправильно интерпретировал свои чувства. Сейчас он с уверенностью мог сказать: как девушка ему нравилась Зоя, но такое внимание хотелось получать от Евы. Хотелось забраться внутрь, свернуться клубком и отдыхать. — Мне тоже надо. — Рядом возник Тимофей, в нетерпении вытягивая шею из плеч, как птенец в ожидании кормёшки. В первый момент Борю охватила животная ярость: захотелось гавкать, порвать клыками глотку Дроздова — того, кто посягнул на его время, на его возможность получить ласку, на его, это его, его хотят этого лишить. А сразу после он сдулся, в полной мере осознав свои чувства, и, конечно же, сравнил это со слабостью, правда на сей раз уничижительные мысли не возымели сильного эффекта, потому что Ева начала гладить его по волосам. Вновь подперев щёки ладонями, Боря прикрыл веки и шумно выдохнул. Вторую ладонь Романова возложила на светлую, мягкую шевелюру Тимофея — и тот направил сонный взгляд перед собой. Так эти оба и сидели, послушно, неподвижно. Пока в гостиной разворачивалось настоящее таинство, Островские думали, чем будут кормить постояльцев. — Блины? — Тёма достал упаковку из морозилки. — С мясом. — Показал Мичу. Тот, сидя на подоконнике, пожал плечами. — Мне всё равно. — А у остальных нет выбора, — с наигранной суровостью заключил мужчина и бросил упаковку на столешницу, после чего прижался к ней спиной, встав боком к племяннику. — Придёте в кружок? Мечислав выразил нотку сомнения, но не стал загадывать: — Думаю, да. Если она будет в состоянии. На кухню завалились Тимофей с Борей, размякшее состояние которых вызывало уйму вопросов. Дроздов повалился на диван, а Сергеев прикрыл дверь, зевнул и спросил прямо: — Ты ей скажешь? — Вчера они толком не обсудили произошедшее — не было возможности уединиться. Лёжа лицом в подушку, Тимофей приоткрыл веки, внимания дальнейшему развитию беседы. Мечислав временил с ответом: глядя в окно через плечо, он пытался сообразить, как поступить правильнее, но у него не было ответа, было только ощущение. — Её мать сказала, не говорить. — Наконец, повернулся обратно. — Я больше согласен, чем нет. У Бори на этот счёт не имелось сомнений: — Я бы тоже не говорил. — А если это не разовая акция? — вклинился Тёма, на обеспокоенность которого Сергеев ответил лаконично: — Значит, будем махаться. — Получив хмурый взгляд старшего Островского, он выдал искреннее недоумение: — Что? Если не будет выбора, то ответим. — Это будет началом... — Всё уже началось, — с нажимом перебил его. Самое худшее, что может произойти, — это ослепляющая жажда расправы, но пока, если Мич лишается терпения, его тормозит Боря, если Боря лишается терпения, его тормозит Мич. Но рано или поздно этот механизм даст осечку — и никакого тормоза уже не будет. Не скрывая своего несогласия, Артём посмотрел на Мича в поисках солидарности, но, увы, обнаружил, что тот даже не думал поддерживать иную точку зрения. Впрочем, ждать от него миролюбия в отношение ребят с Ясенки та ещё глупость. Тёма не знал, замечает ли кто-нибудь того, что видел он невооружённым глазом — после того случая внутри Мечислава будто бы произошло разделение. Две личности удивительным образом сожительствовали во времена стабильности, но стоило ему эмоционально качнуться, как наступал хаос. На самом деле, другие замечали новую странность, но только Боря мог в полной мере понять данный феномен. Тимофей продолжал быть молчаливым слушателем, безэмоциональным и отстранённым, но пустота в его глазах сообщала о глубинных, серьёзных переживаниях. Да, он тревожился о друзьях, да, он по-прежнему винил себя во всех проблемах, и нет, он не собирался рассказывать об угрозах, потому что они адресовались конкретно ему. Всё было в порядке, пока это не затрагивало других. — Ясно. — Тёма оборвал разговор и решил отвлечь себя приготовлением завтрака. Как только загорелась духовка, мир вокруг ожил: Боря отправился в ванную, Тимофей ушёл курить на балкон, а Мечислав, накренив голову, заглянул в коридор, обнаружив, что дверь в его комнату была закрыта. Только он удумал встать, как к нему вновь обратился дядя: — Ты же не идиот? — Посмотрел на него неодобрительно, наверное, полагал, что, как и прежде, это повлияет на чужой ум. — Мне похуй, — с неожиданной резкостью отозвался Мечислав и, поднявшись, дошёл до порога, когда получил очередное наставление: — Безопасность важнее. — Так уезжай во Владимир, Тём. — Мич уставился на него, нервно подрагивая запястьем с чёрной фенечкой. Держа руки по карманам, Артём выдохнул от безнадёги. — Не лезь в неприятности. От раздражения Мечислав покачал головой и поторопился покинуть кухню. Он понимал. Он всё это понимал, он был согласен, но это не отменяло его чувств. Честно сказать… его состояние постепенно ухудшалось с возвращением Евы. Теперь, когда она находилась рядом с ним, его гораздо чаще атаковали сильные эмоции. Гнев был неумолим. Видя её страдания, он тоже начинал страдать, потому что знал — ему не под силу полностью избавить её от последствий, он мог лишь облегчить и то не всегда. Его не отпускало ощущение, будто Ева продолжала притворяться, чтобы не приносить другим проблем. Мечислав боялся, что на самом деле всё внутри неё обстояло в разы хуже, но её старания тешили тревогу. В комнате царил полумрак. Шторы плотно застилали окна, не пропуская фонарный жёлтый свет. Было душно, они запамятовали приоткрыть форточку на ночь. Ева лежала на кровати, свернувшись калачиком, и шевельнулась, чуть приподняв голову над подушкой. Такая сонная и как будто опустошённая. Видимо, последствия вчерашней вспышки. — Никак? — Островский первым делом открыл окно, впустив в комнату свежесть зимнего утра. Романова обмякла, вновь прикрыв веки, и прошептала, еле принуждая язык шевелиться: — Надо вставать. Мечислава умиляло её состояние. Она выглядела так трогательно и беззащитно, что… Ему вдруг сделалось дурно. Остановившись рядом с кроватью, он смотрел на расслабленное лицо Евы — хрупкого внеземного создания, и не мог отделаться от мерзких мыслей: как Рустаму пришло на ум насиловать её? как те ублюдки вообще… Сипло вдохнув полной грудью, он чувствовал, как на него вновь наваливались неперевариваемые эмоции, как со лба на глаза сползала тяжесть, как холодок покусывал кожу спины. Злоба защипала в кончиках пальцев — парень захрустел ими, подавляя нарастающую агрессию. Увы, пришлось признать — что-то мама в нём сломала своей выходкой. Он с трудом властвовал над своей сутью и всё чаще думал о необходимости выпустить гнев. А пока тот жил внутри него, отравлял, искушал. Мечислав настолько погрузился в себя, что не заметил, как Ева села на колени и принялась открыто следить за ним. Чем продолжительнее было его отсутствие, тем сильнее нарастала её обеспокоенность. Находясь под гнётом слабости, она сумела протянуть руку и дотронуться до его запястья. Мич тотчас вынырнул из мыслей и взглянул на неё, натянув одну из самых лживых улыбок, которые Ева когда-либо наблюдала на его лице. Он должен был что-то сказать, дать ей понять, что всё в порядке, но ему не удалось преодолеть чувства, потому, продолжая растягивать губы, он развернулся и вышел из комнаты, прекрасно понимая, как выглядел со стороны, но… Сейчас ему было нелегко находиться рядом с ней. Дверь закрылась. В комнате стало тихо. Ева сложила руки на коленях и какое-то время хранила неподвижность, пока тревожные мысли не начали отплясывать в голове. Боль нарастала стремительно, давила на виски, пульсировала в затылке. Пальцы панически запрыгали на клавишах. Погружаясь в омут переживаний, Романова на миг ухнула в беспамятство, а опомнилась от сильного спазма. Разжав губы и подавшись вперёд, она прерывисто вдохнула, хлопком уперев одну руку в матрас. Вторая ладонь прикоснулась к низу живота. — З-зараза, — пропищала. Задыхаясь от боли, девушка осторожно легла на спину, накрыла изгибом локтя глаза и принялась массировать кожу ниже пупка, подтягивая выше подёргивающиеся колени. Всё хорошо. Всё нормально. Повторяла, заливаясь потом. Нормально. Ничего страшного. Задышала шумно. Нормально. Пережила. Вытерпела. Но расстроилась, не в силах смириться с тем, что её тело существовало само по себе. Мечислав слишком много курил для человека, который намеревался бросать. Стоя на балконе, он бездумно смотрел перед собой, прижимая к щеке фильтр дымящейся сигареты, затем, поднеся его к губам, затягивался без энтузиазма. К нему нагрянули мысли, которые долгое время удавалось не подпускать. Мич знал: рано или поздно ему придётся отдаться им, вечно бегать не получится. Наверное, настал тот самый момент, когда его психика достаточно ослабла, чтобы держать оборону. На балкон зашёл Боря и своим появлением нисколько не повлиял на состояние друга. — Сиги есть? — Встал рядом, шире открыв окно. Мечислав протянул ему пачку. Вытянув сигарету, Сергеев бегло оценил выражение его лица и, видя, что друг никак не реагирует на чужое присутствие, прошептал рассерженно: — Ты заебал молчать. Что у тебя? Островский подозрительно долго собирался с силами. Боря успел зажечь сигарету, выкурить её наполовину. Терпение поджимало, обеспокоенность обращала его в агрессивную животину, но, превозмогая над чувствами, парень дождался ответа. — Есть вещи, о которых я стараюсь не думать, — начал Мич тихо, словно только таким образом мог справиться с непростой задачей — открыть потаённые страхи, — потому что у меня... как будто я не смогу это... — Вскинул взгляд, нервно облизав губы, и на выдохе, прикрыв веки, произнёс: — Уместить в себе, я не знаю, как описать это ощущение. И я будто ненамеренно игнорирую это, потому что я не знаю, как это уложить внутри и... — Слишком сложно. — Боря воспользовался его заминкой и потребовал: — Выражайся проще. Островский сдался и обратил к нему взгляд. — Помнишь, в каком состоянии была Дана после похищения? Сергеев не любил поднимать эту тему. — В обычном. Она же ебанутая. Мич странно поперхнулся, когда хотел что-то сказать, и, коротко глянув в гостиную, прошептал: — Я про физическое состояние. У Бори нервно дёрнулся уголок губ. Отведя глаза, он непроизвольно выдохнул, с раздражением. — Мы ничего не знаем о... О том, как всё это было, — продолжал Мечислав. — И о последствиях. Видя, как дрожала сигарета в его руке, Сергеев поддался глупому желанию его успокоить: — Мы бы это увидели. Дана не могла ни сидеть, ни стоять, в туалет ходить. Ева ходит нормально. Она даже в зал пошла. Не видно, что она мучается. — И подчеркнул с нажимом: — Она ведёт себя нормально. Мечислав не уводил взгляд. Смотрел прямо, с каким-то подтекстом. Щурясь, Боря пытался разобрать его молчаливый посыл и вдруг понял. Понял, насколько наивно звучат его слова в данном контексте, ведь: — Бля, это же Ева. — Зажмурившись, повёл большим пальцем между нахмуренных бровей. Островский выдавливал из себя слова, пренебрегая тем, какие сигналы получал от тела — его начало передёргивать как от холода, но он вовсе не замёрз. — Может, ей больно, — говорил тихо. — Она может просто скрывать и всё. Подобно ему Боря облокотился на подоконник и подался ниже, зашептав: — Она в зал ходила. — Она сказала мне, что её главное желание сейчас — проводить время с нами. Мне кажется, она просто скрывает. — Мич опустил глаза, поднеся дрожащую сигарету к губам. — А я настолько не хотел соприкасаться с этим, что доверился человеку, который на протяжении всего нашего знакомства врёт о своём состоянии. Сергеев посчитал на пальцах. — Возможно, она не совсем врёт. Пошла пятая неделя. — Снова принялся успокаивать его. — Может, ей уже легче. И она просто не хочет, чтобы ты переживал. — Может — да, может — нет. Я хуй знает. — Островский уныло усмехнулся, направив взгляд перед собой. Эта его улыбочка вкупе с стеклянными от застывших слёз глазами вызвала нешуточный ужас внутри Бори. Никогда прежде его не накрывало столь сильным чувством… каким-то братским, направленным на защиту. Захотелось… Чего-то странного захотелось, типа… обнять его, что ли… С трудом переживая порыв грёбанной, нахуй, нежности, Сергеев передёрнул плечами и хрустнул шеей. — Всё норм будет. — Всё, что он смог из себя выдавить. Ладно, надо было собраться и сосредоточиться на предстоящей, не менее важной задаче. С момента выхода Мечислав чётко понимал — Ева хоть и делилась с ним подробностями своего состояния, но всё-таки выдерживала расстояние и частенько недоговаривала. За всё то время, что она провела в больнице, она ни разу не позволила навестить её и в прошлое злосчастное воскресенье Островский решил не навязываться и поехать к матери. Короче говоря, сегодня Романова впервые позволила сопровождать её. В больничных коридорах всегда властвовала своя, ни с чем не сравнимая атмосфера. Шаги, голоса, дверной скрип — всё звучало глухо, с эхом, будто каждый звук встречал препятствие в виде набитого невидимой ватой пространства. Оно поглощало шум и замораживало воздух, делало его неподвижным и плотным. Передвигаться здесь всё рано, что идти по дну реки, сталкиваясь с естественным для воды сопротивлением. В отличие от поликлиники, тут в большинстве своём царила тишина. Издали доносился стук невысоких каблуков, шарканье тапочек, лязг стеклянных ампул, капельниц, флаконов. Ароматы витали соответствующие, огромное количество комнатных растений не спасало положение и служили лишь отрадой для глаз, особенно на фоне серых ветхих стен, кривого, поехавшего деревянного пола, местами голых лампочек и загрязнённых плафонов, сыплющегося покрытия подоконников, дохлых мух, каким-то образом застрявших в однокамерных окнах. Под Мечиславом недовольно заныло покрытие старого дивана, когда он, наблюдая за непогодой, чуть съехал вниз по обшарпанной спинке. Его мысли блуждали в печальном небе, которое царапали раскачивающиеся голые ветки, — он позволил себе взять паузу и ненадолго отстраниться. Минуту, две. Сидел, смотрел и, дождавшись, когда эмоции улягутся, вернулся взглядом к телефону, который сжимал обеими руками. На экране была открыта страничка со статьёй, название которой вызывала у него неконтролируемое подёргивание колена. «Последствия группового изнасилования». Пальцы застучали по металлическому корпусу, окаменело на первый вид расслабленное лицо, когда как на самом деле оно сообщало о намеренном избегании чувств. Дабы наконец соприкоснуться с этой темой, он должен был полностью отдалиться от себя, потому что в ином случае ему не под силу впустить это внутрь. Но всё-таки он не был готов сделать это в одиночку. Слишком близко принимал к сердцу, чересчур чувствительно реагировал на информацию. Выстроить безопасное расстояние не удавалось, не получалось смотреть со стороны. Мечислав опомнился, когда зажатая между зубами нижняя губа выпустила немного крови, и на выдохе взмахнул взглядом к потолку. Нервно запрыгали колени, захлопала подошва кроссовок об пол. Его переполняло нехорошее возбуждение, приводящее тело в неконтролируемое движение и вызывающее раздражение, с которым он прикрыл веки, покачал головой и, погасив экран, сложил руки на груди, спрятав телефон в подмышке. Стекая ещё ниже по спинке, откинул голову и в попытке успокоиться считал от одного до ста, но постоянно сбивался, потому что мысли уносили его обратно к тревогам и подозрениям, от которых его, ожидаемо, замутило. Из кабинета, где проводила время Ева, вышел Гордей. Островский мазнул по нему пустым взглядом, после чего вновь прикрыл веки, правда, ему не позволили спрятаться обратно в панцирь. Гордей, сцепив руки за спиной, подошёл к нему с искренней, но слегка вымученной улыбкой. — День добрый. Мич вынужденно вынырнул на поверхность и произнёс без эмоций: — Привет. — Положение тела он не менял, да и ноги продолжали скакать. Мужчина в застиранном белом халате не скрывал своего интереса к данной персоне. Островский уже привык при каждой встрече становиться объектом изучения. — Как мама поживает? — Гордей пытался прощупать его настроение. Мич пожал плечами с незаинтересованным видом. — Как обычно. Повисла пауза, во время которой оба смотрели друг на друга: один с прежней улыбкой, но с лёгким прищуром, второй с нарочитой бесчувственностью, за которой скрывал неперевариваемые эмоции. Гордей нарушил молчание: — Еву поджидаешь? Тут уголок губ у Островского дёрнулся вверх — мелькнула усталая ухмылка. — Караулю. А то убежит. Мужчина хохотнул: — О, она это может. Уж мы-то теперь знаем. Мич снова выдал подобие улыбки и опустил глаза, еле заметно раскачивая головой взад-вперёд. Гордей без труда считывал сигналы тела и захотел подбодрить парня: — Прогресс. Раньше она бы точно никому не позволила сопровождать её. — Понятно, — коротко ответил Островский. Это была попытка закончить разговор, потому что сейчас у него не находилось сил для общения. Но Гордей продолжал стоять напротив и наблюдать за ним. — Как ты? — спросил прямо. — Нормально. — Он снова пожал плечами. Мужчина с пониманием и без обиды сдавил губы, после чего сделал шаг в сторону, намереваясь подарить Мичу желанное уединение, как вдруг Островский, ведомый неосознанным импульсом, подался вперёд, сказав: — Мне нужен твой совет. — Дождался, когда Гордей обернётся. — Насчёт... — Тут он замялся, не зная, как верно выразиться. Мужчина понял его и улыбнулся с сожалением. — Этика, Мечислав. Островский нервно качнул головой. — Не говори мне никаких диагнозов, просто обрисуй ситуацию. — В его тоне слышались требовательные, можно сказать, приказывающие нотки. Конечно, он старался хотя бы выглядеть нуждающимся, правда, Гордей не повёлся на этот образ, но всё равно решил уделить ему время и попытаться ответить на какие-то вопросы. Пока их тихий разговор вёлся с неожиданной живостью, в кабинете Клавдии витала иная атмосфера — вязкая, заторможенная и напряжённая. Ева занимала своё любимое место — на кушетке подле окна. Напротив сидела Клавдия, а на стуле рядом — психиатр, который отвечал за её медикаментозную терапию. Они оба выслушали сжатый и сухой пересказ событий последних дней и узнали причину раннего визита. Всё время, что Романова вещала, она смотрела на свои ладони, не уделяя внимания ни одному из присутствующих. Клавдия всё пыталась понять, в каком она настроении. Окончив, Ева стала ждать решения. Её психиатр был неплохим мужиком, пьющим, конечно, но это никак не влияло на его отношение к работе. — Понятно. — Мужчина с задумчивым видом постучал пальцами одной ладони по пальцам другой. — Может, всё-таки вернёшься в больницу? Представь, будем снова каждый вечер играть в шахматы. Романова скривилась, заставив его посмеяться. — Хорошо. — Он поднялся с кряхтением и, взмахивая указательным пальцем в воздухе, рассуждал вслух: — Тогда распишу схему на неделю. Начнём с целой. Дойдём до полторашки. И увидимся в воскресенье, обсудим твоё самочувствие. — Ева кивнула. — Ты пока тут будешь? — Опять кивнула. — Дашь таблетницу? Девушка вынула из её рюкзака и вручила врачу, который затем отчалил, оставив Клавдию наедине с пациенткой. Одновременно с тем комната погрязла в тишине, разбавляемой гулом ветра за окном, в которое Ева смотрела пристально и напряжённо. А Клавдия, разумеется, смотрела на неё. — Злость — это уместная реакция, — приступила к разговору. — Мы с тобой уже обсуждали её функции и пользу. Но то, что она доводит до степени аффекта — не совсем здоровый момент. У тебя могут быть неприятности? — Скорее всего, — равнодушно отозвалась девушка. — А у твоих друзей? — Скорее всего. — Чувствуешь тревогу? — Нет. Только злость. — Ева сделала паузу на подумать. — Мне в каком-то смысле страшно, но жажда насилия гораздо сильнее. Когда она мне угрожала, я хотела смеяться, но стоило ей заикнуться о друзьях, я разозлилась. Наученная опытом, Клавдия подступилась с осторожностью к пока ещё недоступной для неё теме: — Ты не боишься снова пережить то, что с тобой произошло? — Нет. — Холодный голос, стальной вид — она пряталась. — Почему? Ева тяжко вздохнула, наконец, посмотрев прямо на неё. — Уже всё, что могло произойти, произошло. Не знаю, что такого они могут сделать со мной, чтобы это возымело какой-то сильный эффект. Клавдия немного разволновалась: вроде как удалось хотя бы начать разговор об этом, и ей было страшно надавить на Романову. — Мы мало затрагиваем эту тему, поэтому мне трудно ориентироваться в твоих чувствах. — Ёрзала в поиске удобного положения. — Ты не хочешь обсуждать это, потому что травма ещё слишком свежа или потому что ты не испытываешь каких-то эмоций на этот счёт? Ева поражала внезапной открытостью, правда её лицо по-прежнему было окрашено недовольством: — Не думаю, что я отношусь к этому бесчувственно. Обычно меня злит, когда кто-то пытается поднять эту тему. У этого есть причины. — Какие? — Мне кажется, это исключительно моё дело. А ещё я знаю, что многие не справятся с этим разговором. Мне не нравится заставлять других сталкиваться с переживаниями, которые им не под силу вынести. Я начинаю чувствовать себя виноватой. А ещё... — Здесь её образ дал трещину, в мигнувших глазах отразилось беспокойство. — Я не знаю, что мы можем обсуждать. Со мной не произошло ничего из того, что было бы неожиданным. Да, мне было страшно, но я просто знаю, что... это неудивительно. Что мы можешь обсуждать? Я не понимаю. Неприятно? Да. Страшно? Да. Вот и всё. Клавдия продолжала мягко нащупывать правду: — Может быть, ты не до конца осознаешь своих чувств? Уходишь в обесценивание, отрицание, игнорирование. Это событие серьёзно повлияло на твою психику. И как раньше уже может не быть. Возможно, тебе не вернутся в изначальную точку. Может, всё-таки, ты не хочешь говорить об этом, потому что не готова сталкиваться с эмоциями? Ева безразлично пожала плечами. — Хорошо. — Клавдия окинула кабинет взглядом, тем самым выиграв себе время для размышлений. — А как, по-твоему, люди вокруг реагируют на твоё поведение? Твоим друзьям комфортно от того, что ты не позволяешь им помочь тебе? Романова повторила как мантру: — Я не вправе их напрягать. Я хочу, чтобы им было хорошо со мной. — Откуда ты знаешь, что хотят получать другие люди в отношениях с тобой? — Я не говорю, что знаю, — резко сказала девушка. — Ты действуешь так, будто знаешь. Откуда тебе знать, что людям комфортно от того, что ты не позволяешь им соприкасаться со своими переживаниями? — И, дабы достучаться до пациентки, затронула её самое уязвимое чувство: — Давай возьмём в качестве примера твои отношения с Мечиславом. — Ева заметно напряглась, кольнув шею собеседницы недружелюбным взглядом. — Как ты представляешь отношения без близости? — Я довольно открыта с ним, — она отражала атаку. — Довольно открыта, значит, ты показываешь только то, что считаешь правильным? Щадящим, комфортным, удобным. Ты соблюдаешь строгую цензуру? По-твоему, это здоровая близость? У Евы запрыгали пальцы на коленях. Она закипала. — Я о нём забочусь, — сказала сквозь зубы. — Посредством жёсткой фильтрации? Ты не боишься, что это навредит? Романова сдерживала разгорячённое дыхание и, глядя в окно, оттягивала ответ. — Мы много говорим о твоём опыте взросления в обстановке, где твои эмоциональные потребности часто игнорировались. У тебя сформировалось определённое поведение, которое направлено на избегание повторной травмы. Вместо того, чтобы искать возможность удовлетворять свои потребности, восполнять их, ты переносишь свой опыт на новые отношения с людьми, которые проявляют себя совершенно иным образом и, насколько я поняла, они открыто заявляют о своём желании быть вовлечёнными в твои переживания. И, несмотря на все их усилия, ты продолжаешь действовать так как привыкла. Тебя не злит то, какое влияние оказывают твои родители на твою жизнь, на твои отношения? — Выдержала паузу. — Раз уж мы часто обсуждает твою злость, то, неужели, тебя не переполняет бешенство от осознания, что всё это влияет и, возможно, рушит твоё будущее? Ты противишься слиянию и близости с семьёй, но желаешь близости с другими, при этом продолжая вести себя так, словно эти «другие» такие же как твои родители. Я пытаюсь понять, осознаёшь ли ты это. — Поскольку Ева молчала, она подвела черту: — У тебя есть то, чего желают многие люди, которые столкнулись с эмоциональной депривацией. Пальцы запрыгали. Романова слушала фантомную музыку. Клавдия вздохнула, откинувшись на подушку. — Мы много говорим о твоём отношении к себе. О том, что ты считаешь себя тяжёлой, пресной, пустой, никакой, неперевариваемой — как будто кто-то вообще должен тебя переварить, что уже странно. Тебя не злят все эти назойливые мысли? Ева оскалилась: — Меня всё злит. Я всё это понимаю. — Меня это очень радует. Но понимания недостаточно. Требуется серьёзная работа над собой. Возможно даже жёсткая. Может, устроим эксперимент? На протяжении этой недели попробуй вступать в конфликт с любым проявлением привычного поведения, с любой унижающей мыслью, с любой паранойей. Направь свою злость на внутренний голос, который заставляет тебя переживать одни и те же страдания. Мы пробовали искать с ним компромисс в мягкой форме. Ты уже лучше отлавливаешь эти мысли, анализируешь, но ты не можешь их преодолеть. Попробуй в моменте дать выход накопленной злости. У тебя её предостаточно. Отвечай раздражением, спором, устраивай конфликт. Это не тот случай, когда ты можешь справиться мирным путём. Пока что. Ругайся вслух. Подавляй. Посылай к чёрту. Но не путай злобу, направленную на себя, и злобу, направленную на деструктивные мысли. В твоём случае может быть даже проще, потому что есть возможность воспринимать внутренний голос как отдельное существо. Если это поможет — прекрасно. Отдели болезнь от себя. Представь, что это... Это чёрт, который властвует и боится потерять контроль над тобой. Мы должны уйти от самообвинения, от слияния с болезнью и научиться оказывать сопротивление. А когда препарат подействует, у тебя появятся силы справляться мирным путём. Ева уже не выглядела озлобленной. Теперь она смотрела вниз. И явно была чем-то раздосадована. — Вчера ты, очевидно, перенапряглась. — Клавдия сменила тему, потому что довольно часто от Романовой сложно получить хоть что-то в ответ. — Ничего не болело? — Крови было немного, — прошептала равнодушно. — Меня почему-то боль догоняет не сразу. — У тебя плохо налажена связь с телом, возможно, поэтому. — Или я просто не хочу об этом помнить. Клавдия пару секунд смотрела на неё с прищуром и поинтересовалась: — Когда у тебя гинеколог? — В начале января. — Может, покажешься сегодня? — Нет. Всё нормально. — Принялась сминать одной ладонью другую. — Твоё тело сигнализирует тебе о боли. Ты, получается, игнорируешь. Почему? Поразительно, но Ева задумалась и даже поделилась предположениями: — Я всегда чувствовала себя сломанным механизмом, но это было ощущением. Теперь же тому есть физиологическое доказательство. — Временное, — Клавдия обратила на это внимание. — Ты хорошо восстанавливаешься. Ты с кем-нибудь говорила об этом? — Она догадывалась, что нет, и Ева покачала головой. — Как себя чувствуешь в своём теле? Романова поджала губы, обращаясь к своим ощущениям. — Будто оно не моё. Будто я не девушка, потому что... — Сглотнула. — Ну... Там всё было такое разодранное, — говорила заторможено и блуждала отстранённым взглядом по стеклу. — И эти швы. И боль. Я не знаю. Будто я в ловушке. И всё это — не моё. — Мечиславу тоже не скажешь? — Мне кажется, он догадывается. Хотя я веду себя так, будто ничего не приносит мне дискомфорт. Но сегодня... Я чуть не облажалась. Клавдия подалась вперёд. — Что произошло? Ева смутилась, приобняв себя за плечо, и долго собиралась с мыслями. — Меня очень тянет к нему, — наконец, призналась, — и я думала, что проблем не будет. А в итоге — спазм. — Он как-то прикоснулся? — Нет. Он даже не трогал. Мы ничего не делали. Я просто подумала о том, что... Он вызывает у меня сильное влечение. Я просто о нём подумала. И спазм. — В последнее время часто схватывает? — Нет. И обычно это как будто без причины. — Вновь опустила глаза. Клавдия дала ей немного времени, прежде чем спросила о чувствах: — Ты расстроилась? Девушка с давлением провела ладонью по лицу. — Да-а-а, — протянула. — Потому что мне хочется близости с ним, но моё желание не влияет на тело, тело живёт само по себе. У меня и так были сложности с раскрепощением, но после случившегося... как будто у меня совсем отняли право. Клавдия бы направила её к хорошему сексологу, но где здесь таких найти? Вообще, она уже давно заметила, что Ева, по понятным причинам, зациклена на теме секса — это для неё и травматично, и желанно одновременно. И, скорее всего, ей очень не хватало безопасной зоны, где она могла бы расковано рассуждать об этом, не получив в ответ осуждения. А, учитывая то, о чём иногда Романова рассказывала без доли раздумий, очевидно, её истории тяжело воспринимать на здоровую голову. — А что если всё-таки попробовать обсудить это с ним? — предложила вариант. — Да, твоё тело всё ещё в стрессе и ты не можешь быть уверена в том, какие эмоции тебя накроют в тот или иной момент близости. Но есть возможность познавать это, проверять реакцию, границы, улучшать доверие. Секс — это не про механическое движение. И не обязательно он должен иметь непосредственное проникновение. Понятно, что у тебя есть трудности с телом. Попробуй с ним познакомиться как с чем-то новым, потому что оно действительно в данном случае играет роль незнакомца. Посмотри, потрогай, пощупай. Попробуй его ощутить не как клетку, а как продолжение себя, как защиту перед внешним миром. Ты столько лет игнорировала его и истязала разными способами. Изучи его. Это, кстати, порой помогает заземлиться и обнаружить себя в моменте. — Видя, что ей удалось достучаться до чего-то внутри Евы, женщина приправила монолог положительным замечанием: — Вообще это здорово, что ты испытываешь желания. А ещё здорово то, что ты в том положении, в котором можешь сама решать, как это будет происходить. Романова посмотрела на неё, изогнув брови. — Не понимаю. Указывать? Клавдия пропустила смешок. — Не указывать, но быть главным, кто управляет таинством. — Таинство? — Невольно улыбнулась. — А разве нет? — Она улыбнулась в ответ. Ева увела взгляд обратно к окну, сохранив мягкость в лице, но глаза её всё равно наполняли печальные нотки. Клавдия решила не томить, а то вдруг молчание нарушит контакт: — О чём думаешь? — О том, что я повторяю одни и те же ошибки, — легко призналась. — Это и есть процесс терапии. Он не линейный — Боюсь, у меня нет времени. — Романова с тревогой натирала ладони. — Меня не будут так долго терпеть и ждать, что я изменюсь. — Поэтому надо здесь и сейчас, да? — Выпрямилась и обронила вздох, находя, чем воодушевить её: — В любом случае, что бы ты там про себя ни думала, я вижу хорошие перемены. Ты понемногу начинаешь брать под контроль свои мысли, анализируешь чувства, ставишь их под сомнение. Ты не отдаёшься им с головой и не рубишь с плеча. И ты возвращаешься, обсуждаешь это, принимаешь решения. А ещё ты учишься разговаривать с людьми, которые тебе не безразличны. Раньше бы ты просто замкнулась в себе и отстранилась. — Бросила взгляд на часы. — Он уже долго ждёт... Закончим? — Получив кивок, она завершила: — Приходи в воскресенье. На повестке дня будут навыки осознанности. Девушка хмыкнула. — Опять. Потому что с первого раза я не понимаю. Клавдия склонила голову к плечу и в очередной раз напомнила: — Процесс, Ева. Романова не сразу покинула кабинет. Ей требовалось немного времени, чтобы улеглись эмоции, чтобы вздёрнутые во время сессии чувства не набросились на Мечислава — один из страхов, что склонял её к одиночному посещению, и, конечно же, она столкнулась с главной причиной своей тревоги: Островский стал частью этой проблемы, и проблема стала реальнее. Она вышла в коридор с понурой головой и опасливо покосилась на Мечислава, в ту же секунду застыв на месте и распахнув удивлённые глаза. Островский посмотрел в ответ с косой ухмылкой. — Смари, кто тут. Моргая, Ева глядела на чёрного кота, развалившегося на его коленях. Он лениво раскрыл глазёнки и, мигом опознав Романову, издал протяжный, скрипучий, требовательный «мяу». По коридору продолжительным эхом разнеслось хриплое «мя-я-я-я-я-я-а-а-а-а», а сам шерстяной источник поднялся и вытянулся в сторону Евы. — Упаси Боже, чё ты такое? — шокировано произнёс Островский. Ева отмерла и подошла к ним. В ту же секунду кот встал на задние лапы, передними потянулся высоко к груди девушки и принялся мять ткань кофты, цепляя её коготками. — Никогда не думал, что буду завидовать коту. — Мич сощурился. Романова слабо улыбнулась, поглаживая животинку по прогнутой спине. — Твой? — догадался Островский. — Он ничей. — Краснея, она солгала, чтобы избежать вопроса об имени. Урча, кот принялся извиваться на коленях. Подставлял то пузо (уже откормленное, стоит заметить), то мордочку, то спину и, конечно же, вздирал хвост, намекая, где у него самое чувствительное место. Наблюдая за тем, как Ева почёсывает его над и рядом с хостом, от чего кот впадает в неистовство от удовольствия, Мечислав повторил с каменным лицом: — Я всё ещё завидую. — И, получив в ответ агрессивное «мя-а-а-а-а-а!», поднял ладони. — Да понял я, спокуха. Романова улыбнулась уже менее скованно. Получив свою дозу наслаждения, кот с дрожью вытянулся вверх и, перепрыгнув на подоконник, вальяжно направился по своим делам. — Гордей сказал, он тут хозяйничает. — Мечислав наблюдал за тем, как котяра укладывался батарее. — Такой важный. Ева перевела взгляд на Островского и, почувствовав новую потребность, не стала её обдумывать, а просто почесала его за ушком. Мечислав повернул к ней голову и чуть вскинул её, потому что девичьи пальцы сместились под подбородок. Усмехнулся и изобразил мурлыканье: — П-р? Девушка ответила ему со смущённой улыбкой: — П-р. Шумные компании. Веселье до утра. Взрывные, яркие эмоции. Поверхностное, но приятное общение. Движение, бесконечное движение, бег вперёд, без остановки, без оглядки. Смех. Радость. Алкоголь. Влюблённость и привлекательность. Внутренний хаос от постоянной спешки. И одна неосознанная, губительная потребность избегать одиночества. Всё это было не важно, потому что пустота всегда догоняла. Ощущение вакуума внутри тела, отсутствия органов. Надутый шарик, который ткнёшь иголкой — лопнет, разорвавшись на лоскуты из жемчужной кожи. Полина глядела в окно, на медленно спускающийся снежный пух, и не чувствовала течения времени. На безучастном лице блестели влагой застывшие глаза. Тишина вокруг. Тишина внутри. Редкое мгновение, когда она вырывалась из суеты, соприкасаясь с моментом, в котором могла себя отыскать, а вместе с тем встретиться с чем-то столь прозрачным и еле осязаемым, но пугающим настолько, что вся энергия Лебедевой уходила на игнорирование, на поиски и создание того самого шума. Говори, кричи, смейся, выпивай, кури, влюбляйся, трахайся, рушь всё и вся, мчись прочь от этого чувства. Пусто. По-моему, она произнесла это вслух, находясь в заворожённом состоянии. Она где-то там, парит одной из многочисленных снежинок, ничем не выделяющихся и похожих друг на друга. — Все разошлись, а вы всё стоите. Полина вяло сместила взгляд, затем повернула голову. Сбоку остановился Айдан и, окинув вниманием заснеженный двор, спросил прямо: — Вам некуда идти? Он понимал, что пожалеет об инициативе, но пройти мимо ему не позволяли собственные губительные механизмы. Девушка пару раз моргнула, возвращалась в реальность и хваталась за вновь вспыхнувшее чувство любви, которое в ней вызывал этот мужчина. Померкло ощущение пустоты. — Вы выглядите так, будто плохо спите, — предположил Айдан. Полина не намеренно молчала. Ей было тяжело переключиться. Преподаватель поглядел на её профиль и кивнул на лестницу. — Пойдёмте. Прогулка освежает голову. Действительно, освежает, но только отчасти: Лебедева вышла на улицу, вдохнула полной грудью и, наконец, испытала счастье. Ей казалось, такое повышенное внимание что-то да значило. Их отношения сдвинулись с мёртвой точки, что-то явно переменилось, она верила в это всем сердцем и чувствовала телом. Вот только это было обманчивое ощущение. Ничего не изменилось. Они в молчании миновали ворота и зашагали по тропинке вдоль берега. Айдан не испытывал напряжения, только сетовал на своё сочувствие, что было без толку — вот такой он человек. — Что у вас случилось с Евой? — решил поднять актуальную тему. — Почему ты спрашиваешь? — отрешённо произнесла девушка. Айдана немного коробила её манера переходить на «ты», но не стал поправлять. Только спровоцирует конфликт. — Мне кажется, ваше состояние напрямую связано с ссорой. — Нет. — Полина держалась равнодушно. — Мне всё равно. Мужчина мягко улыбнулся: — Полина, вам бы быть честнее. — С тобой? — С собой. Всё-таки лицо Лебедевой омрачилось. Не было смысла лишний раз возвращаться к мыслям о Еве. Полина сделала несколько попыток, каждую подруга отвергла. — Мне кажется, я ей больше не нужна. — Она заговорила об этом лишь потому, что тем самым могла удержать внимание Айдана. — Почему? — У неё теперь полно друзей. — Вы пытаетесь заменить её Александрой? — Кем? — Девушка опешила, взглянув на него. — А. Мы дружим. — Такая себе связь. — Ясно. Вновь повисло молчание. Прогулочным шагом они приближались к развилке, на которой расстанутся, поэтому Айдан попробовал приободрить студентку: — Не верю, что нет возможности всё обсудить. — Я не хочу говорить об этом, — немного резко осекла его. Ведь в горле встал ком, глаза воспламенились от обиды, а тянущее чувство в груди нарушало размеренное дыхание. — Попробуйте через время. После каникул, например. Она отдохнёт, вы отдохнёте. Лебедева не дала никакой реакции. А ведь они уже подошли к дороге. Мужчина поднапрягся и повторил без давления: — Я бы советовал вам не общаться с Александрой, но вы ведь не будете меня слушать. — А тебе какое дело? — Полина остановилась и посмотрела прямо на него, без страха и с очевидным ожиданием, заставившим Айдана стиснуть зубы. Скажи, что ты переживаешь. Скажи, что тебе не всё равно на меня. — Я здесь не так давно, но уже ознакомился с местным лором. Полагаю, что водиться с ней небезопасно. — Мужчина улыбнулся лишь от того, что сильно волновался, потому что нельзя было давать ей никаких ложных надежд. В ней считывалась острая необходимость быть нужной. Быть центром чужой вселенной. Быть на пьедестале. Быть выше всего. Выше всех. Чтобы ею жили, ею дышали. Быть. — Ясно. — Полина не могла больше вынести его компанию, потому что её чувства к нему были чрезмерными, больными, а ещё, кстати говоря, не обоснованными ничем кроме старой привязанности к человеку, который извратил вполне себе естественную потребность любить и быть любимой. — Пока, — обронила и отвернулась. Айдан глубоко вдохнул и выдохнул. — Отдохните и избегайте неприятностей. И сами не делайте глупостей. — За сим он хотел откланяться, как вдруг Полина обернулась, схватила его за шею и накрыла губы быстрым поцелуем, после чего сразу же побежала через дорогу, подгоняемая нездоровым волнением. Хорошо, что она не оглянулась, потому что Айдан не разделял её эмоций. Хмурился, смотрел вслед и лишь с усталостью покачал головой. Да, Полина проявляла к нему знаки внимания как женщина к мужчине, но его не отпускало чувство, будто она искала не столько любовника, сколько родителя. Какой бы низкой ни была температура, как бы сильно мороз не жарил щёки, кое-что оставалось неизменным — футбол. Как по расписанию в определённые дни, в одно и то же время на поле собирались товарищи и придавались игре, способной отвлечь от будничных проблем. Эти ребята не были близкими друзьями, но их общество для каждого несло важную функцию, и к этому обществу Боря, увы, теперь относился с трудом. После той стычки на Большом, ребята не настаивали на участии Сергеева. Для них футбол должен был приносить веселье, и никому не хотелось иметь дело с напряжением, которое возникало само собой, стоило прийти Зое. Она его игнорировала и своим задорным нравом легко водила товарищей за нос, а вот Боря так не умел. Воротившись от Мечислава, он остановился на тротуаре напротив подъезда своего дома. Через дорогу на площадке носились игроки, смеялись, шутливо переругивались. Среди них были Андрей с Зоей. Когда девушка забила в ворота, парни загудели. Андрей вскинул ладонь, приглашая Шмидт дать ему пять, но она сделала вид, будто не заметила, зато её зоркий глаз быстренько обнаружил кое-что интересное — и вот она уже бежит к Сергееву, красная, запыхавшаяся, немного взмокшая. — Привет, красавчик, один здесь? — подтягивая хвост из волос, сказала с придыханием и с довольной лыбой упёрла руки в талию. Боря непроизвольно усмехнулся, скрывая неочевидное напряжение, которое он испытывал по определённой причине, и именно к ней ему пришлось скорее подступиться, иначе затяжная пауза свела бы его с ума. — Пойдёшь на дискач в пятницу? — Спрятал ладони в карманы. Стоя напротив, Зоя игриво щурила глазки и перекатывалась с пяток на носки, сцепив руки за спиной. — М-м-м... Приглашаешь меня на танцы? Боря старательно выдерживал беспристрастную мину. — На бесплатный бухач. — М-м-м... я не пью. Пойду, если подаришь мне один танец. — Я хуёвый танцор. — П-ф, удивил. — Склонив голову к приподнятому плечу, девушка продолжала глядеть на него с кокетством. Ещё немного и выдержка Бори дала бы сбой, так что он, кашлянув, повторил: — Пойдёшь? — Честно сказать, прозвучало не как вопрос. Зоя не стала его мучить: — Пойду. — И, приблизившись, ткнулась носом в подбородок. — Идём играть. На спор. Если я выиграю, отдашь мне своё сердце. А ты что хочешь в качестве награды? — Боря необдуманно окинул девушку вниманием, чем рассмешил её: — Надеюсь, это значит, что ты жаждешь моей прекрасной, глубокой душевной организации. — Мне хватает тела и ёбли, — произнёс ровно и совершенно серьёзно. Зоя с лёгкостью приняла данные предпочтения: — Что ж, с этим у меня нет проблем. — Привстала на носках, куснув парня за щёку, потому что удержаться она не могла — такой он был для неё «сладкой булкой». Чем недоступнее он себя вёл, тем сильнее хотелось его тискать. Съела бы, честное слово. — О как! — раздалось громогласное — и спальную улицу наполнил пьяный ржач. Боря резко повернул голову, вперив всё ещё нервный, но уже стеклянный взгляд в компанию, состоящую из пяти великовозрастных мужчин, в рядах которых был его отец. Зоя ощутила, как вокруг парня наэлектризовалось пространство. — Ты погляди! — Один из друзей отца еле выдавал связные фразы заплетающимся языком. — Совсем взрослый уже. — А чё ты не рассказывал, что у твоего уже вон какие завелись женщины! — хохотал второй, неприлично ткнув в Шмидт пальцем. Будучи в одной из самых нетрезвых консистенций, старший Сергеев перекинул руку через шею Зои и с довольством прохрипел: — А он мне редко показывает эту симпатичную мордашку. — Подёргал её за нос, отчего девушка воззрилась на него в недоумении, но... ничего не предпринимала. Ждала. Боря сдавил кулаки в карманах. — Когда свадьба, Борь? — засмеял его ещё кто-то из мужчин, но не привлёк никакого внимания, потому что Сергеев неотрывно смотрел на руку, которой отец удерживал Зою. Его внутреннее напряжение возросло настолько, что он физически не смог выдержать накал собственных чувств. А ещё не вовремя припомнил излюбленный юмор родителя: ему не было и десяти лет, как отец начал шутить о том, что будет ебать всех его избранниц, потому что они будут отдавать предпочтения ему — настоящему мужику. Девушки, как известно, падки на таких. Так что торопись стать мужиком, глист, блядь. — Не трогай, — сказал сквозь зубы. Витающее в воздухе веселье ощутимо померкло. Мужчины внезапно притихли и настороженно покосились на Сергеева-старшего. Они, стоит отметить, ничего против Бори не имели и догадывались о том, чему он подвергался дома. Собственно, поэтому они и подлизывали Александру, угождали и никогда с ним не спорили. На удивление, тот оставался спокоен, но отпустить Зою не спешил. Смотрел на сына, а тот — на его руку. — Убери, — с нажимом повторил Боря, наконец, утратив связь с собой настолько, что сумел установить с отцом зрительный контакт. Можно сказать, он перестал себя ощущать в моменте. Место осознанности заняло нарастающее бешенство, которое, как казалось, Зоя рассмотрела и, дабы избежать беды, сама вынырнула из объятия мужчины, при этом смачно так чихнув ему в лицо. — Ой! — Чесала носик и шмыгала им. — Извиняюсь. Своим выпадом у неё получилось вывести всех из транса. Александр криво ухмыльнулся и, проходя мимо сына, с силой похлопал его по спине, приговаривая: — Собственник! Весь в меня! Меж лопаток промчались мурашки. Волосы зашевелились. Боря злобно зыркнул в затылок отца, который вместе с шумными друзьями направился к двери, и не менял положения, даже когда голоса поглотил тёмный подъезд. Шмидт перебирала пальчиками холодный воздух, глядя на профиль Сергеева, и раз приоткрыла рот, второй, третий... Наконец, ей удалось молвить практически непринуждённо: — Играем? — Наклонила голову к плечу и выдавила улыбку, когда Боря всё же повернулся обратно. Его вид — бледный и обеспокоенный — вызвал у Зои уместные переживания: сейчас он мог убежать от неё, скрыться в скорлупе. Надо было скорее... — Можно к тебе? — Сергеев вдруг прервал молчание, задав неожиданный вопрос, который заставил Зою подавиться кислородом. К тебе, иначе он меня отпиздит. Справляясь с кашлем, девушка торопливо отвечала: — Да. Только еды нет. Надо будет в магаз зайти. — Окей, — отрешённо произнёс Боря, находясь в пограничном состоянии: где-то между аффектом, вызванным приливом агрессии, и детским страхом. Дабы укрепить связь, Зоя взяла его за локоть и потянула за собой к дороге, продолжая заигрывания: — Идём. Побегаем немного. Напоминаю: мне нужно твоё сердце. Ему удалось скосить уголок губ, но как только девушка отвернулась, они сжались в тонкую полоску. Боря коротко оглянулся на окна квартиры — и доверху наполнился напряжением. Он знал: расправы не миновать. Темень вселяло в Еву тревогу: раннее убеждённая в правильности своих действий, теперь она сидела на кровати и смотрела на таблетницу в ладонях. Вероятно, ей не хватало духа, но признавать необходимость поддержки в таком, казалось бы, простом вопросе она не намеревалась. Хотя, стоило признать, что присутствие Мечислава, Юры или Февронии сняли бы часть напряжения. Дело не только в страхе перед побочками. Она боялась того, как препарат повлияет на неё. Что если она наоборот станет активной и гневливой? Что если ей не полегчает? А если она не будет в состоянии подняться с кровати утром? Тогда мать начнёт её обслуживать, заботиться, и вынести это Ева не сможет. Прикрыв веки, девушка откинулась на прохладную стену и стала считать. Один. Два. Три. Хлопнула входная дверь. Четыре. Пять. Шесть. Послышались голоса. Резкие. Озлобленные. Семь. Восемь. Девять. До ушей доносились едкие фразы. Пьяная речь, наполненная странной детской обидой, и трезвая, не менее агрессивная. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Грохот посуды — мать бросила сковородку в раковину. Тринадцать. Четырнадцать. Пятна… Ева распахнула веки и посмотрела на своё запястье. Бледная кожа окрасилась красными пятнами — это она её неистово щипала. Нервный вдох порвал пересохшую глотку. С удивительной скоростью внутри разворачивалась буря. Яростью зажарило лицо. Задрожали руки. Зачесалось тело. Ева повела ноготками по шее, по ключицам, плечам. Она слышала голоса и не понимала, реальны ли они. Кричали родители или звук рвался изнутри? Но одно было ясно — она теряла терпение. Продолжая щипать кожу, девушка откинулась, сдавив веки. — Господи. Одно и то же. Одно и то же, — шептала, с силой вывернув руку — по костям разнеслась острая боль. — Столько лет, одно и то же. Одни и те же разговоры, одни и те же слова, фразы. Одни и те же обиды, обвинения. Как так можно жить. Какой в этом смысл, боже, какой смысл. — И, стоило матери закричать, закричала Ева: — Одно и то же! Бред! — Вскочила с кровати, забродив по комнате, более не выносила кусающихся насекомых, что ползали под кожей и жужжали в ушах. — Д... Дебилы! Безмозглые! Дети! Как же вы меня все… Как… — Застыла, парализованная охватившим её безумством. — Какой бред. — Её пробил смех. — Какой же бред. Это же безумие. Я не могу. Не могу! Бред! — Ринулась к двери, распахнула — она с грохотом стукнулась о стену — пересекла коридор и мигом оказалась напротив пианино. Ни секунды не раздумывая, Романова сбросила к чёрту все вещи на пол, всё то дерьмо, которым завалили инструмент, смахнула покрывало — вверх поднялась пыль — открыла крышку и, не помня себя, принялась кулаками колотить клавиши. Музыкальная вакханалия сотрясала стены, окна, пол, виски, рёбра, колени. Удар. Ещё один. И ещё. Ещё. Ещё. Бред! Какой же бред! Они все — чокнутые! Им всем нужно лечиться! Тупые! Тупые дети! Все они! Выдохшись, Ева в последний раз ударила по инструменту. Раздалось протяжное расстроенное мычание, а после — тишина. Абсолютная. Принёсшая Романовой искреннее наслаждение. Вот, что ей нужно. Молчание. Снаружи. Внутри. Никто к ней не вышел. Никто не выглянул в коридор. Никто не разговаривал. Ева вернулась в комнату опустошённой, измотанной и приняла повышенную дозу. Через полчаса она угасла рассудком и погрузилась в липкий, неприятный сон. Глядя сквозь напитое влагой пространство, вдыхая ароматы мокрой хвои и слушая вой бешеной Нинки, Цык изредка задавался возвышенными вопросами, один из которых звучал следующим образом: «Какого хуя я тут забыл?» Нет, серьёзно. Парень частенько впадал в прострацию, а когда вырывался из застывшей внутри него тишины, с растерянным видом озирался вокруг, после чего в недоумении смотрел на Февронию, а та с тем же чувством смотрела в ответ и каждый раз спрашивала: «Опять потерялся?» Его так не штырило от кетамина, как штырило от этого места. Действительно — оторванное от мира убежище. Неудивительно, что Феврония никому о нём не рассказывала, но всё ещё недостаточно оправдывало его собственное желание зависать здесь. В последнее время он сильно отстранился от дел, наверное, всё из-за поведения Ланы. Так он оправдывался, избегая более глубокого переживания, а именно — его всё ещё настигали апатия и ангедония. Ничего не хотелось, былые источники удовольствия вызывали максимум раздражение, да и в целом он мало что испытывал. Даже естественная для него озлобленность на враждебный внешний мир будто иссякла, сделав его существование пресным и безэмоциональным. Это крайне плохо сказывалось на работе. Цык чувствовал, происходят какие-то изменения, но он не мог взять их под контроль. Ему чудилось, что назревает конфликт, ему мерещилось, будто все странно косятся на него и перешёптываются. Все что-то скрывали — и это сильно било по его чувству безопасности. Ему по-прежнему подчинялись, но вели себя так, словно делают одолжение. Вообще, после ухода Тимофея, всё шло по пизде. В очередной раз утонув в размышлениях, Цык щупал нижнюю губу. Его немигающий взгляд примёрз к дощатому полу, размеренное дыхание клубками пара возникало и растворялось возле лица. Поздний вечер сопровождался пением одинокой птицы. Единственным источником света был фонарик телефона, который Феврония направляла на альбом, правда, сегодня рисование не шло, потому что девушка постоянно улетала в мысли, связанные с Сашей. Он так много молчал, что она начинала испытывать неловкость от их встреч. Чтобы хоть как-то сфокусироваться, Успенская нарушила правило и начала его рисовать, за что быстро наступила кара. Ощутив внимание, Саша сместил на неё сощуренный взгляд. Феврония отстрелила своим в сторону и сделала ошибку — накрыла ладонью лист. Секундная заминка — и парень резко подался к ней с намерением вырвать альбом, но девушка увернулась, а когда он встал, с детским визгом бросилась прочь из беседки. Поддавшись непонятному порыву — видимо, его тело жаждало хоть какого-то выплеска — Саша кинулся за ней, с лёгкостью перепрыгнув через ветхую перегородку, за которую она забежала. Рассмеявшись, Феврония помчалась в другую сторону, но куда ей тягаться с Сашей, который в деле преследования собаку съел — парень поймал её и смог отобрать альбом только потому, что Успенская боялась его помять и порвать. А так, ей хотелось бы растянуть мгновение физической близости, пускай такой. Она искала любую возможность. — Отдай! — запищала, засеменив за ним на цыпочках. — Я те чё говорил? — Саша, подняв альбом над головой, шёл к обрыву, внешне сохраняя холодный вид до тех пор, пока Феврония не принялась прыгать, цепляясь за его куртку — тут через его маску всё же прорвалась усмешка. — Ну… ну… Я… Отдай! — Её лепет сменился криком, когда парень стал раскачивать альбомом над обрывом. — Нет! Отдай! Иначе… — Ха, чё? — Он рассмеялся с откровенной колкостью. Феврония побагровела от волнения. — Я… Я… — И вдруг ринулась вперёд — короткое движение к краю выглядело чересчур решительно, и Саша на автомате схватил её, отдёрнув назад. Воспользовавшись моментом, девушка вырвала альбом и, хихикая, побежала обратно к беседке. Саша, тем временем, застыл в сутулой позе с раскинутыми руками и приоткрытым от возмущения ртом. — Ты идиотка? — всё, что сумел выдать под натиском стыда. Его одурачили самым глупым образом, а ему не нравилось оставаться в дураках. А Феврония ещё и обидно потешалась над ним, приговаривая: «Испугался? Испугался за меня?» Наверное, именно это вызвало в нём дикое желание уколоть её в ответ. Его поймали на слабости, поэтому он, раненое животное, поспешил в атаку, пырнув её в уязвимое место: — Детский сад, блядь. — Направился к беседке, бормоча сквозь зубы. — Неудивительно, что тя никто не хочет. — Запнулся подле ступеньки, потому что Успенская резко обернулась, воззрившись на него с высоты. Саша встретил её взгляд с надменным спокойствием. Вновь громко защебетала ночная птица — единственный зритель этой паршивой комедии, главным героем которой был и продолжал являться исключительно Саша. Феврония поразила ровностью голоса: — Если не извинишься, я не буду спать с тобой. — А с кем ты тогда будешь спать? — прыснул. Девушка сощурилась. Он тоже сузил глаза, с лёгким интересом ожидая, как же она будет обороняться, но тут внимание Успенской сместилось. Саша последовал за её взглядом и наткнулся на спину человека, очертания которого лениво поглощал лесной мрак. Странно. Тропа здесь одна. Получается, он шёл в их сторону, а потом развернулся. Хотя, может, ничего подозрительного в этом не было, просто Саша привык ко всему относиться с недоверием. Парень вгляделся, по привычке пытаясь отыскать и запомнить детали, но тьма сгущалась вокруг незнакомца, Саша даже не до конца понял, какого цвета у него куртка. Единственное, что ему удалось выделить для себя — это собака: шла в вперевалочку, видимо, старая. Несмотря на отсутствие причин для напряжения, Саша почему-то почувствовал покалывание в затылке. От шеи по спине прошёл холодок — так происходило каждый раз, когда ему сообщали о необходимости срочно явиться к начальству. Опомнился он, когда Феврония ткнула пальцем в висок. — Ты… — Она запиналась от обиды и волнения. — Ты не извинишься? Саша мотнул головой от недоумения и, пребывая в некоторой растерянности, обронил бесчувственно: — Соррян. — Дёрнул её за пальто. — Погнали. Поздно уже. Мысли об этом незнакомце не оставляли его даже, когда они вышли из рощи. Управляя машиной, парень без интереса реагировал на Успенскую, за что она его поколачивала, требуя большего внимания. Просто… странно. Он уже давно тусовался там. И ни разу, серьёзно, ни разу никого не встречал на этом участке. Припарковав тачку рядом с остановкой, парень накинул капюшон и вышел на улицу вместе с Февронией. Обычно они стояли чуть поодаль от остальных людей — прихоть Саши. Пока он курил, его продолжали осаждать необычные чувства, которые в итоге вылились в следующее: — Может, мне тя подвозить до дома? Да, ему самому не хотелось нарушать границы. Была велика вероятность столкнуться с правдой, которую он избегал, но куда больше напрягало то, что Феврония возвращается довольно поздно, несмотря на его попытки заканчивать встречи пораньше. — Не-а, — отказалась девушка, пока что-то строчила в телефоне. Сдержанно вздохнув, Саша присосался к сигарете, заметив подъезжающий старенький автобус. Феврония беспечно помахала ему ладошкой и побежала к раскрывшимся дверям, успев проскользнуть в салон первой. Игнорируя нежелание выходить на фонарный свет, парень приблизился к дряхлой машине и, зажав сигу меж зубов, постучал по окну, рядом с которым уселась Успенская. Когда она обратила на него внимание, Саша поднёс пальцы «телефоном» к уху. «Позвони, как будешь дома». В ответ получил кивок. «Позвоню». Как раз автобус тронулся с места. Качнувшись на сидении, Феврония ещё раз помахала, после чего вернулась к переписке с друзьями. Саша затянулся, наблюдая за отдаляющимся транспортом, и всё-таки позволил себе сказать: — Дура. Её тупая беспечность раздражала. В следующую секунду включился привычный режим: парень, злобно озираясь, быстро вернулся к тачке и, выкинув дымящуюся сигарету, сел за руль. Машина с визгом тронулась с места, оставляя после себя клубы дыма, и, стоило ей свернуть на другую улицу, как загорелись фары у автомобиля, который всё это время скрывался в тени на противоположной стороне дороги. С той же резкостью он рванул вперёд, но не с целью преследования. В салоне трое парней включили музыку, расслабленно общались, курили. Их путь лежал на Ясенку, где, бросив машину напротив двухэтажного барака, они размашистым уверенным шагом направились к одному из подъездов, возле которого на скамейке сидела Лекса. Стряхивая пепел с тонкой сигаретки, она прервала разговор по телефону и покосилась на знакомых, которые, проходя мимо, одарили её похотливыми улыбками. — Дарова, красотка, — бросил один из них. Лекса показала ему средний палец, отчего он изобразил ранение в самое сердце и запрыгнул на крыльцо. Девушка хоть и выглядела собранной, на самом деле, внутри неё кипела тревога. Потому что Марк орал, а делал он это редко. — Ты ебанутая?! — послышался его голос в трубке. — Я... — Лекса не знала, что и думать. Если бы не ситуация, в которой они оказались, она бы как следует вздёрнула брата за такое поведение. — Закрой рот, блядь. — Марк никогда не был так резок. — Ничё не делай больше, блядь, не дыши, нахуй. Наплевав на желание послать его к чёрту, девушка зашептала с волнением: — Всё плохо? Марк замолчал, надолго, и Лекса поняла — он в дерьме. — Неприятно, но не смертельно, — наконец, ответил. — Почему так? — Лекса была сбита с толку. — Обычно же... — Обычно нас покрывают и всё ок, ага, — процедил с неприязнью. — Чё не так в этот раз? — Цык поднасрал. Нас не кроют. Девушка запнулась. — П-почему? — Хуй знает. Из-за Тима, блядь. Или чё там ещё, нахуй, я не ебу. — Он вновь начал распаляться. — Он сказал никого не трогать. Мы думали вернутся, но кореша намекнули, что там пизда нам. Поэтому сидим. — То есть, ты не скоро вернёшься? Голос её прозвучал с необычной ноткой, уловив которую Марк испытал запретное чувство, давно спрятанное в потайном месте, глубоко внутри. Дабы подавить его, он спросил с издёвкой: — А чё, скучаешь? Лекса оскалилась, похожим образом утаив свои эмоции: — Бабушка спрашивает. И денег нет! — Я пришлю. Ток не покупай хуйню всякую. Нахмурившись, девушка уткнулась взглядом в землю. Марк помолчал немного, раздумывая над ситуацией, и повторил наказ: — Щас не привлекай внимания. — Почему Цык так поступает? — Лекса была неприятно удивлена. — Я поговорю с ним. — Ага, поговори, блядь, и по ебалу заодно получи. Это всё он. — Я поговорю! — выпалила в сердцах. — У меня получится его... — Каким образом? Отсосом? У него там новое увлечение, судя по всему. — Чё? — Тут-то у Лексы нервно блеснули глазки. — А. — Посмеялся брат. — Ты ж не ебёшь, наверна. Девушка поднялась, забродив по площадке перед подъездом. — Откуда ты знаешь? — Отказывалась верить. — Попросил корешей посмотреть за ним. Ну и чё. У него тёлка какая-то. — Какая? Я её знаю? — тараторила с придыханием. Но Марк будто не слышал, игнорируя её любопытство: — Я грю, пацаны, за тёлкой посмотрите. И знаешь чё? А она, блядь, тусуется в компании Тима. Охуеть, у меня всё сошлось, нахуй. Они там между собой чёт порешали, а нас просто выкинули на обочину, блядь. И Цык спецом меня перед начальством подставил, блядь, я уверен. Сгорая от ревности, унижения и стыда, Лекса выкрикнула: — Кинь фотку! — Потом, — спокойно отказал Марк. — Надо подождать. Этот тон она знала, поэтому, замерев на месте, спросила настороженно: — Чё ты задумал? Ответ его был прост и лаконичен, а ещё полон чистосердечной ненависти и уверенности в своих силах: — Я их порешаю, нахуй. Всех, блядь.
