Если это произойдёт снова

Как и было до, как он и представлял, представлял, но так сильно этого не хотел: Похитили. Чёртов мудак. Гребный ублюдок.       У Некоглая играет улыбка, не ясно, какая. А Мокривский чувствует себя свиньей на гриле: красный кляп шариком во рту, связанные руки. В глазах кажется: умри, отпусти меня, мразь. Но Некоглай собирался разве? Нет, не собирается. Только проводит пальцами по спине, плечу, телу, только раздвинул ноги и провёл медленно по сжатому колечку мышц, вызывая унижение, ломая гордость, выявляя стыд. — Я похитил тебя, да, мне помогли. Но так было необходимо, и… я хочу смотреть на тебя. Я хочу довести до красноты.       Стыдно, сидеть на стуле. Стыдно ничего не делать, ничего не мочь, когда клоун опустился на колени и начал действовать. Принялся делать всё это. Дебил. Тварь. Мразь. Идиот. Гнида. Ебаная скотина.       Некоглай вставил в Мокривского один палец, внимательно следя за розоватым от смущения лицом, и начал медленно толкать внутрь ануса, подмечая про себя то, что сердце слишком сладко заныло от такого необычного зрелища: Рома, на стуле, связанный, с кляпом во рту: смотрит в его глаза и очень тяжело дышит, пытаясь не замечать настойчиво трахающих его пальцев: таких длинных, умелых, упорно входящих настолько глубоко, что он бы обязательно не смог бы сдержать хлипких стонов и всхлипов, но благо — его сдерживал маленький красный шарик во рту. Некоглай… Уебок чёртов. Схватил, связал его, и… Трахает пальцами. Следит за каждой его эмоцией. И смотрит так, что у Мокрицы схватывает дыхание: ему явно нравится. Нравится играться. Нравится смотреть, как Рома возбуждается, как распаляется, до слёз перед глазами, до блядской дрожи во всем голом теле, и несчастных коленках. И он добавляет второй. Второй палец… Не блокирует… Да, приятно. Да, хорошо… Ещё один. Толчок. Потрясение. Новое потрясение. Так сладко…       Рома не знает. Не понимает, как это прекратить, как перестать наслаждаться новыми ощущениями. Новыми жадными толчками. А ведь Коля знает. Знает, сука, куда нажимать. Трогает комочек нервов, выводит, углубляется, добавляя третий палец, и растягивает мокрой смазкой так глубоко, что Мокрица пытается сжать дырочку, чтобы спастись от мучений, но всякий раз терпит поражение, а молчать его заставляет маленький красный шарик, — и хнычет, дрыгает в воздухе руками и ногами, стонет в кляп. — Ром, тебе…– почему это у клоуна такой хриплый голос? — Хорошо?       Рома не отвечает. Не может, ведь рот закрыт. Но в глазах уже давно видно: слишком много удовольствия. Ему плохо и больно осознавать это, но ему так нравится, когда Лебедев сжимает и растягивает комочек нервов. Если бы Мокрица мог, он попросил бы остановить это всё. Эти пытки и мучения.       Но пока он может только трепыхаться. И ждать, когда наконец- то сведут судорогой мышцы, и можно будет закричать. Когда его рот наконец-то откроют. Когда Некоглай добавит пятый палец.       Он позволяет себе раствориться чуть дольше. Позволяет тиктокеру поверить, что чувствует каждое его движение. Раз за разом переживает разные оттенки боли, удовольствия, слабости, когда действия из медленных становятся учащеннее, когда они одновременно начинают дышать так быстро и с прерыванием, что буквально не задыхаются. Мокривский от удовольствия. А Коля от восторга. —  Ну всё, — шепчет Лебедев, — почти. Мы почти закончили. Почти… Шоумен склоняется к нему, тяжело дышит. Пальцы внутри: глубокие, осторожные толчки. И даже всхлипы — совсем незаметные. «Почти…» — шепчет про себя Мокрица. Слишком близко. Они слишком…       Некоглай слишком многое себе позволил. Довёл его до грани. Он почти добрался до той невидимой грани, за которой начинается безумие. Но он боится её переступить. Не хочет. Не хочет, пока не стягивает кляп и мягко целует в губы. Пока его язык медленно и ласково исследует его рот. Пока его губы не становятся настойчивей.       Слишком противно. Слишком неправильно. Слишком сладко настолько, что даже сам Рома Мокривский не может остановиться. Остановить всё это: грязные пальцы в смазке, что скоро доведут его до белого каления, горячее дыхание, что ещё сильнее ломает тупые тонкие грани, и давление губ, что всё быстрее, быстрее, быстрее… Надо бы остановиться, но остановиться нет сил. Он хочет… Отступить, но снова наступает момент, когда становится страшно перешагнуть грань.       Когда поцелуи становятся все жадней, и каждая новая ласка становится всё болезненней. Потому что уже не целуешь, а жадно вгрызаешься в чужой рот. А там ещё осталось… что там ещё осталось-то? Есть. Остались губы, и всё. Нет. Нет-нет-нет-нет. Не надо. Нет. Нет. Нет…       Они разорвали свои принципы, и больше, блять, не могут называться врагами, пока Мокрица кончает прямо в подставленную ладонь, пока разбрызгивается тёплая и густая сперма, пока сладкий стон сам по себе бьётся прямиком в чужие губы. Как осколки.        Осколки чужих принципов и того, что до этого казалось высшим принципом мироздания. Осколки, что впиваются в душу. — Ты кончил, и… Позволь мне. Что — стример не знает и не ведает. Он может спросить, но не спрашивает. Всё и так понятно.       Пухлые губы Николая задвигались по руке, и вот уже пошёл в обиход розовый язык, что начал слизывать с тонких пальцев солоноватую, и такую приятную на вкус вязкую жидкость, которая за несколько мгновений заполнила собой всю ладонь. — Я рад, что довёл тебя до исступления, Рома. Шептал уже тогда, когда прижимал к себе тёплое голое тело, когда растворялся в смазанном, сладком аромате. Наконец- то довел. Наконец-то заставил сдаться. — Коля, я… — Подожди говорить. Теперь очередь моя.       Роман думал, что «теперь» — означает то, что его грубо повалят и будут трахать — в рот или в разработанный проход, но этого не произошло. Вместо последовал горячий влажный поцелуй в скулу, потом в шею.       Его губы и язык, увлажнённые чужим горячим семенем, протиснулись дальше — и Мокривский, ничего не соображая, начал отвечать. Когда ничего не соображаешь, это бывает даже приятно. Наверно. Особенно со своим несостоявшимся убийцей.       Вновь сев на стул напротив, тиктокер действительно стянул с себя джинсы, но не стал делать ничего с ним — лишь внимательно посмотрел Мокрице в глаза и принялся медленно, монотонно проводить по члену, с хлюпаньем надрачивая себе и глядя только на Рому. По лицу его расплывалось нечто очень похожее на выражение удовлетворения.       Лебедеву явно было приятно. Но не от того, что мастурбирует, доводя себя до оргазма. А от того, что в чужих голубых глазах горит такой же интерес, как и у него. Стримеру было интересно. Интересно, когда же он кончит. С каким лицом. И отчего. Вернее, из-за кого. И Некоглай властен сейчас просто поклясться: из-за того, как смотрят эти большие, такие извращенные, раньше наивные глаза, разглядывают его член, тяжёлые фикции и красное лицо — он просто готов растаять. Растечься и кончить прямо на свою ебаную дорогую одежду. Даже, кажется, сам того не замечая, Мокрица пытался насытиться чужими эмоциями. А это примерно также, как делал и Лебедев. Каждый вздохом. Стоном. Движением. Каждый Колиным взглядом. И даже — взмахом ресниц.       Так продолжалось некоторое время, и каждый сам уже не понимал, что он испытывает. Хотелось лишь одного — забыть, наконец, все свои дурацкие мысли, позволить себе то, чего не могли позволить сделать враги: ощутить сладость человеческого наслаждения. Но дело в том, что, увы, невозможно было забыть свою вражду. Каждый это понимал, но не торопился никуда уходить.       Порою Мокрица старался понять, отчего ему в голову приходит такое идиотское желание — остаться тут. Он думал об этом, когда Шоумен дрочил, не замечая, как тот наконец-то дошёл до пика. И в сознание своё Роман пришёл лишь во время того, что почувствовал солоноватый вкус спермы на своих губах. Облизнув их, он понял, что чувствовал то же самое на губах Коли. И что, хоть это и было вызывающе стыдно — ему жутко нравилось. Нравилось ломать. Нравилось выглядеть шлюхой. Нравилось упиваться взглядами друг на друга. Нравилось все. И в то же время не нравилось ничего. Самому себе Мокрица не мог объяснить, в чём именно здесь дело. Противоречил.       Нравилось, но когда Коля протянул ему руку с белыми липкими пальцами: вновь отвернулся. Стало стыдно. Не хотелось облизывать. Не хотелось открывать рот, принимая чужую мерзкую сперму в глотку. — Давай же, Рома. Иначе больно сделаю. И не отпущу тебя. Сделаю больно. Не отпущу. Открывая рот — сделал это. Ощутил, почувствовал: неприятное чувство. Опущенный. Но восторженный взгляд этого клоуна, Некоглая… Вспоминался, когда сидел перед монитором вместе с Юечкой, и стримил. Весь в себе? Весь в мыслях. Его отпустили. Но его не отпустило. Почему он ограничился только этим? Почему не изнасиловал? Не трахнул? Случится ли это ещё раз? И к чему вообще это было? — Ром, ты в порядке? — А? Весь в мыслях. — Да, в порядке. Повторится ли снова? И как среагирует? Откажется? Оттолкнёт? Сможет? — Не смогу. — Что? — Это я о своём. О своём, Юечка. Наверное не сможет. Если это произойдёт снова.