Ярче солнца

Появления отца всегда был единственным верным способом отмерять течение времени. В камере не было окон, даже самых крошечных, а единственная дверь была больше похожа на продолжение стены, лишь отделанное металлом, а не камнем, и отсвет факелов из узкого прохода снаружи не проникал за нее, оставляя сияние магических оков единственным освещением. Да если бы и проникал — и проход, и сама камера были слишком глубоко под землей, и ни солнечные лучи, ни благостное сияние Древа Эрд не доходили до этих мест в самом сердце Подземелий Отчуждения. И потому мальчик ждал — терпеливо и молча, вслушиваясь в неравномерный стук капающей воды и шуршание крыс за стенами. Крысы были большими и страшными, и могли больно кусаться, но они боялись яркого света и шума, а отец всегда приносил с собой факел и шаги его были такими громкими, что отзывались в подземных туннелях эхом. Когда он приходил, чтобы забрать мальчика и его брата из их камер, крысы всегда разбегались и не причиняли детям вреда, если только они не отходили слишком далеко вглубь туннелей. Сам мальчик никогда так не делал, но его брат однажды решился — это был единственный раз, когда отец по-настоящему ругался на них, больше за своеволие, чем за что-либо другое. После этого они тоже просидели в своих камерах долго, куда дольше обычного — как показалось мальчику, в наказание. Ведь первой вещью, которой когда-то их научили, было послушание — не отходить от провожатых вне камеры, не выходить из подземной церкви, где они проводили время с отцом, не делать ничего против его воли и никогда, никогда не пытаться сломать оковы. Возможно, подумал мальчик, его брат или даже он сам случайно сделали что-то такое. Или попытались сделать — но в любом случае как-то кого-то разозлили, и теперь их наказывают снова — по крайней мере, не получалось придумать никакой другой причины, по которой их отец мог просто… пропасть. Еду и воду приносили исправно, мало, но достаточно, чтобы голод и жажда не были пыткой, но больше — ничего. И мальчик продолжал ждать, и ждать, и слушать крыс и стук капель, и снова ждать, до бесконечности, в разбавленной лишь слабым золотистым светом темноте. Иногда его ожидание наяву сменялось сном — это были плохие перемены. Во сне мальчик видел бесчисленных демонов, ехидно ухмыляющихся ему в лицо, гигантских крыс с человеческими головами, что-то красное и горячее, текущее по стенам его камеры — и, отчего-то, неясно-знакомую красивую женщину с золотыми волосами, которая пугала мальчика намного больше всего остального. Потом он просыпался и снова ждал, ждал и засыпал, и снова видел кошмары, и опять просыпался, раз за разом, и с каждым повторением ожидание медленно теряло свой смысл, пока однажды мальчик не уснул с мыслью о том, что отец больше никогда не придет ни к нему, ни к его брату. Сон, последовавший за этим, был моментом, когда изменилось… что-то. Это был первый раз, когда мальчику приснился огонь.

***

Когда окованная металлом дверь камеры распахнулась, полившийся в камеру свет был не обычным пляшущим рыжим светом факелов, а чем-то более ярким и желтым. Мальчик не обратил на это внимания, потому что смотрел только на фигуру в дверном проеме — фигуру, которая не была его отцом. Это был человек в броне — немного знакомо, потому что похожие воины иногда сопровождали отца во время его визитов в подземелье, а никаких других людей мальчик никогда и не видел, — но броня эта была очень странной, грязной и местами оплавленной, и не походившей ни на что, что мог бы носить любой другой когда-либо спускавшийся сюда рыцарь. Шлема на человеке не было, но почему-то сосредоточиться на его лице совсем не получалось, оно расплывалось перед глазами, даже если смотреть в упор, и совсем не откладывалось в памяти. Странный человек шагнул внутрь камеры и в этот момент мальчик понял, что его оков нет — они не ослабли и потускнели, как когда отец колдовал над ними с помощью волшебного амулета, чтобы спокойно вывести его наружу для их маленьких встреч; нет, их просто не было. Мальчик поднялся с пола — ему не разрешали это делать, но по какой-то причине ему очень не хотелось сидеть перед этим незнакомцем в его длинной и темной — неестественно темной — тени. Незнакомец протянул руку — это был очень осторожный, почти бережный жест, словно он собирался прикоснуться к страницам старого молитвослова, который вот-вот рассыплется от времени. Мальчик не отреагировал на это никак — на самом деле, он не знал, что следовало или не следовало делать в ответ. Он даже не знал, кем был этот человек и как и зачем он оказался здесь. Меж ними двоими повисла тишина, и мальчик вдруг понял, что эта тишина абсолютна — в ней нет ни плеска воды, ни шорохов, ни стуков — вообще ничего нет. Лицо незнакомца все еще расплывалось перед глазами, но, когда он заговорил, в его голосе отчетливо слышалась улыбка. Улыбка — и что-то еще, смутно похожее на едва различимый треск пламени. — Не бойся меня, маленький принц, я не причиню тебе вреда. Я здесь, чтобы миловать, а не карать. — Что… вам надо от меня? — до этого мальчик молчал очень, очень долго, так что теперь говорить было тяжело и непривычно. Он хотел спросить еще, не прислал ли этого человека отец, но не спросил — во многом потому, что где-то в глубине души уже знал ответ. Кто бы ни стоял перед ним, он оказался здесь, ведомый лишь своей волей. — Мне ничего ни от кого не надо, — теперь в голосе незнакомца звучало сожаление, но без тени гнева. Казалось, что его расстроил сам вопрос, но мальчик не мог понять, почему. — Но я знаю, что ты тоскуешь по миру, которого не знал, по жизни, которой не было. Я хочу показать тебе что-то более милосердное, чем то, что ты видишь сейчас. — Мне нельзя быть там, — прошептал мальчик. Он должен был испугаться в этот момент — это было самое страшное табу, самый серьезный запрет, за нарушение которого ему бы точно не было прощения, — но почему-то вместо страха почувствовал лишь тупую, тянущую боль где-то под сердцем. — И кто же тебе запретит? — спросил незнакомец. Все, должен был ответить мальчик. Боги и люди, и сам миропорядок, отец и его рыцари, и страшная золотоволосая женщина из снов. Все, кто только есть на этом свете, запретили бы ему. Но боль под сердцем кольнула сильнее, и он не сказал ничего, наблюдая, как незнакомец подходит к нему ближе — совсем немного, лишь на шаг, но этого было достаточно для того, чтобы наконец взять его за руку. Тепло было чуждо Подземельям Отчуждения, тут всегда было холодно и промозгло, но ладонь человека без лица была не просто теплой — она была горячей, почти нестерпимо-обжигающей, и в первую секунду мальчику захотелось отшатнуться — пока человек не протянул вторую руку, убирая с его грязного лица слипшиеся от сырости белые волосы и осторожно заправляя их за рога. — Пойдем наверх, — мягко сказал незнакомец замершему ребенку, которого держал за руку. И тот пошел. Их путешествие по канализационному лабиринту оказалось длинным и странным — и дело было даже не в том, что раньше мальчик никогда не уходил так далеко от камеры, в которой его держали. Вокруг по-прежнему не было звуков, кроме плеска и хлюпанья их шагов по смешанной с нечистотами воде, и по пути совсем не попадалось живых существ — ни стражников, обычно охранявших камеры, ни вездесущих крыс, ни даже каменных бесов. Когда они проходили очередной лестничный пролет, соединяющий между собой разные уровни канализационных туннелей, мальчик неосторожно взглянул вниз — и увидел, как пройденные лестницы замыкаются сами в себя, словно свернутая лента без конца и начала. От этого зрелища у него на мгновение закружилась голова и он споткнулся, чуть не упав в бездонный черный колодец, но человек без лица подхватил его на руки и уверенно продолжил свой путь наверх. Одни проходы сменялись другими, постепенно становясь просторнее и даже немного чище, но мальчик больше не смотрел по сторонам, вместо этого вперившись взглядом в оплавленный нагрудник незнакомца. Ему все еще не было страшно, но тревога, все более и более отчетливая, с каждой секундой сильнее сжимала его сердце. — Подождите, — пробормотал мальчик, избегая поднимать глаза на не-лицо несшего его человека, — Подождите, мой брат… — Я клянусь тебе, маленький принц, что с ним все в порядке, — ответил незнакомец, в его тоне было что-то глубоко искреннее, словно он сам верил или очень хотел верить в свое обещание, — Но он не может пойти с нами. Если бы я забрал и его, моя сестра бы очень разозлилась. — У вас тоже есть сестра? Настоящая? — мальчик все же вскинул голову и от этого движения мир поплыл перед его глазами. — Нет. По вашим меркам, наверное, не настоящая, — признал незнакомец, а потом вдруг замер. Мальчик, решившийся наконец осмотреться, увидел, что они стоят перед высокой двустворчатой дверью. Когда-то на ней висел замок, но теперь и он, и металлическая отделка двери были оплавлены, совсем как броня безликого человека. — Мы пришли, — сказал тот, а потом протянул свободную руку и распахнул дверь. Мальчик пытался представить себе этот момент столько, сколько себя помнил — не очень долго, на самом деле, но для него это была вся жизнь. Он слышал о мире снаружи от отца, читал о Древе Эрд в священных книгах, но никогда не мог по-настоящему собрать этот образ в своем сознании, додумать то, чего никогда не видел и чему не знал аналогов, как небо, или солнце, или золотые листья, летящие с высоты. Но то, что он увидел, не было похоже ни на что из этого — ни на отцовские рассказы, ни на книжные описания, ни на его собственные фантазии. Там, далеко-далеко наверху, на высоте почти непредставимой, действительно было небо, но это небо горело. Желтый огонь растекался по нему потоками, вихрился, как сточная вода, затапливающая канализацию во время паводков. Вместо листьев сверху летел густой пепел, а священное Древо… мальчик не увидел Древа, только исполинского размера искореженный черный пень, торчащий на горизонте, как клык мертвого чудовища. Он попытался вдохнуть, но вместо этого закашлялся, с ужасом понимая, что это пепел забивает его легкие. Человек без лица осторожно обнимал мальчика, пока тот бился, задыхаясь в его руках. — Все будет хорошо, маленький принц, — негромко проговорил он, и его голос был все таким же искренним и теплым, — Скоро все будет хорошо, и не будет больше ни жизней, ни страданий. Когда хаос поглотит мир… …мальчик проснулся от того, что он кашлял. Все в той же темной и сырой камере, все так же скованный, он кашлял кровью на мокрый пол, и был благодарен за то, что в этой крови не было пепла.

***

Когда дверь камеры распахнулась, все пространство внутри оказалось залито пляшущим оранжевым факельным светом. В первую секунду мальчик зажмурился, но потом все же смог поднять глаза и рассмотреть того, кто стоял в дверном проеме. Это был рыцарь в знакомой броне — один из отцовской свиты. Предмет, который он держал в руках, тоже был знаком мальчику — амулет, ослабляющий волшебные оковы. Но, что самое главное, этот рыцарь не носил шлем и у него было лицо — усталое и покрытое шрамами, с застывшей на нем гримасой отвращения пополам с каким-то иступленным гневом. — Значит, это ты младший. Морготт, — в его словах не было ничего вопросительного. — Где отец? — попытался было мальчик, но рыцарь в ответ лишь дернул головой так, словно ему влепили пощечину, а потом протянул руку, поднимая благословенный амулет. На мгновение оковы вспыхнули ослепительно-ярко, а потом истаяли, растворились, совсем как в том давнем сне об огне. Мальчик поднялся с пола, хотя ему не разрешали это делать и ему было очень, по-настоящему страшно. Рыцарь одарил его холодным, оценивающим взглядом, и хмыкнул: — Меня зовут Ордовис, и ты и твой брат пойдете со мной. Вас желает видеть королева.