Blood, stereo and love

       Элис сидела в кресле для гостей, сложив одну ногу на другую и скрестив руки на груди, и укоризненно смотрела на сидящего напротив Огая. Тот писал что-то, сидя за своим столом. В кабинете стояла звенящая в ушах тишина. Казалось ещё немного и от напряжения в кабинете начнёт греметь гром и сверкать молнии.        — Прекрати на меня так смотреть, сбиваешь, — кинул Мори, не отвлекаясь от документов, что очень не понравилось Элис.        — Ты же знаешь, что я не просто так смотрю, — она поменяла ноги местами и приподняла бровь в ожидании ответа на немой вопрос. Она смотрела настолько холодно, что, казалось, может заморозить одним взглядом. Спустя пару минут Огай тяжело вздохнул.        — Да знаю я, знаю! Я облажался! Довольна?! — он ударил кулаком по столу и накрыл лицо ладонью, — Но что мне ещё было делать?!        — Точно не говорить «Вон из этого дома!», ты вообще в своём уме, Ринтаро? — Элис раздражённо потёрла переносицу,        — Да, в своём! Ну а что ты предлагаешь? Мой сын должен быть нормальным! — на этих словах Элис возмущённо подняла брови и уставилась на Огая с немым «Ты серьёзно?!», на что тот недовольно закатил глаза и, цыкнув языком, добавил, — Он должен быть лучше меня!        — А ты его уведомил? Ты даже не выслушал его! Что если его правда подставили, м? — она встала с кресла и смотрела на Мори уже сверху вниз, что ему явно не нравилось.        — Да он бы мне не сказал ничего или соврал бы, ты его не знаешь что-ли? — Огай откинулся на кресле, чтобы смотреть возвышающейся девушке в глаза, — Я не удивлюсь, если фото было реальным, кому нужно его подставлять?        — Ты… Ты сейчас серьезно? Ринтаро, он тебе врал? Когда? — Мори хотел было что-то ответить, но осёкся: он действительно не мог вспомнить когда слышал от Осаму именно ложь, да оскорбления, да, мат, да, дерзил, но чтобы прям ложь… Осознав, что опять проебался, Огай закатил глаза, нахмурился ещё сильнее и отвернулся, а Элис, удовлетворённо хмыкнув, продолжила, — А по поводу того, «кому нужно его подставлять», ты хоть знаешь его репутацию в школе? Да этот снимок для школьников просто сенсация! Ты разве не знаешь, что детям плевать кого гнобить, лишь бы весело было?        — Твои аргумент безосновательны, Элис-чан, — возразил Огай, на что Элис уже вскипела.        — Мои аргументы безосновательны?! Окей. Ладно! Тогда зачем ты отозвал договор на благотворительные пожертвования в школу? Это было зачем? — она упёрлась руками в стол, смотря впритык на Мори, от чего тому стало не по себе, однако он постарался не подать виду.        — Потому что я уверен, что после того дня он в школе даже не появлялся! Если появлялся там вообще! Зачем мне платить за то, от чего нет никакого проку?! — он раздражённо фыркнул, однако Элис была в таком шоке от услышанного, что её рот немного приоткрылся.        — Никакого проку…? — она едва шевелила губами.        — Да, — уверенно произнёс Огай.        — Ринтаро, ты видел его успеваемость? — медленно спросила Элис, однако Мори не успел ничего ответить, так как она перебила его, не дав и слова сказать, потому что знала ответ: нет. Она начала также медленно, четко проговаривая чуть ли не по слогам, — Один из лучших в школе. Ни в классе, ни в параллели, в школе, Ринтаро. Минимум пропусков. Он лишь иногда прогуливал труды или физкультуру, так как считал их бесполезными, но даже с этими прогулами у него стоит «отлично». «Никакого проку»? Это ты назвал сейчас бесполезным? Он и этой недели практически не пропускал!        — Я понял, Элис-чан, понял! Прекрати! — Мори зарылся пальцами в волосы. Как же он проебался. Так лажал он кажется только тогда, с Элизой, как иронично, что второй раз он проебался по отношению к её сыну. Их сыну. — Я… Я… Агх! Я вспылил тогда! Он снова заговорил о ней! Он свято верит, что я её убил! Он не верит мне, сколько бы я не говорил, что я её не убивал! Я ведь так любил её, как только можно представить…        Элис молчала. Она вновь села в кресло и наблюдала за ним. В его голосе было отчаяние. Однако она осталась холодна.        — Тогда почему ты так принял ту девочку? — спросила она спустя минуту тишины.        — Я обязан её матери, я должен был, — Огай глубоко вздохнул. Его утомил этот разговор, но он должен был случиться. Всё поместье было наполнено неутолимой тоской с того самого дня, как Осаму ушёл из поместья, а она сама всю эту неделю максимально избегала Мори и старалась не говорить с ним дольше пяти минут, что Элис было совершенно несвойственно. Все ждали. Ждали, пока Огай остынет и не разберётся в ситуации на холодную голову, однако этого не происходило. Тогда пришла Элис и тупо выжигала его взглядом, что и привело к неизбежному неприятному разговору.        — А Элизе ты не обязан? — Мори замер. Он не знал что ответить. Казалось он даже дышать перестал. А когда он всё-таки собрался с мыслями и хотел что-то сказать его прервал стук в дверь.        — Это Акико Йосано, мне нужно переговорить с господином Огаем, могу я войти? — послышался глухой женский голос из-за двери.        — Ну что? — тихо спросила Элис, как бы ставя Мори перед выбором.        — Войдите, — громко и полным спокойствия голосом ответил Огай, на что услышал еле различимое «Я тебя поняла» и негромкое поскрипывание дубовой двери, — Элис-чан, прошу, выйдите.        — Да, господин Огай.        Йосано перекинулась взглядом с Элис и они мимолётно улыбнулись друг другу. Когда Акико подошла ближе, Мори довольно добродушно обратился к ней:        — Присаживайтесь, Акико-чан, вы что-то хотели?        — Благодарю, но я ненадолго, — она достала из небольшой сумки конверт и продолжила, — Знаете, мне абсолютно плевать на то, что вы мой биологический отец, «найти вас» было лишь желанием моей матери, а также она просила отдать вам это, — она протянула немного потрёпанный толстый конверт с красной сургучной печатью. Мори был достаточно ошарашен услышев такое в свой адрес, да ещё и таким непринуждённым тоном, однако конверт он взял и постарался сохранить равнодушное выражение лица. — Откройте.        Мори аккуратно вскрывает печать и, стараясь не порвать, заглядывает внутри. Он замер. Он нахмурился, а глаза его расширились в изумлении, он аросто не мог поверить. Внутри лежали купюры. Много много купюр, номиналом от 10 до 100 тысяч йен.        — Что… это…? — с трудом проговорил он спустя пару минут гробовой тишины.        — Это все деньги что ты нам отсылал. На этом всё, прощайте, если я, вдруг, понадоблюсь — мой номер есть у Хироцу-сана и Элис-чан, — Йосано уже подходила к двери, думая оставить Огая, однако…        — Но почему? — спросил Мори, в его голосе она услышала то, что хотела — отчаяние и озадаченность.        — Потому что ей были нужны не деньги. — обергувшись, кинула она в ответ с яркой улыбкой и со стальными нотками в голосе. Она ушла, захлопнув за собой двери. Воцарилась звенящая, колющая тишина. Огай сидел и не мог даже шелохнуться.        Спустя какое-то время он начал перебирать содержимое конверта и, среди сотни или двух купюр, обнаружил лист бумаги. Это было письмо.        «…Знаешь, я всегда хотела вырастить мою прекрасную Йосано вместе с тобой. У неё твои глаза, когда я смотрю в них, я вспоминаю наши вечера вместе. Я растила её врачом, каким был ты, кажется я люблю её также, как и тебя, знаю, что это звучит глупо!..»        «…Ты присылал нам деньги каждые три месяца, я очень тебе благодарна! Правда, я всегда надеялась найти там, среди десятков тысяч йен, хоть весточку, хоть обрывок бумаги, хотя бы пару слов от тебя, однако… Моя жизнь подходит к концу, а мне так и не удалось прочитать хоть слово от тебя. Забавно правда? Медсестра умирает от болезни! Да, думаю, будь ты здесь, мы бы посмеялись, или ты нашёл бы лекарство, которое помогло бы, даже если не мне, то сотням других, ведь ты гениальный врач. Я всегда тобой восхищалась и продолжаю по сей день. Моя Йосано не разделяет моих чувств. Она говорит, чтобы я прекратила тратить своё время на то, чтобы ждать тебя. Но я не слушаю её. Ведь последнее, что ты мне сказал, ах, я помню это будто это было вчера, а не 22 с половиной года назад! Тогда ты сказал: «Я обязательно вернусь за тобой, только дождись», и я ждала и жду, будь уверен!..»        «…Через пару часов операция. Я никогда не думала, что писать завещания так трудно! Моя милая Йосано постоянно сидит у меня в палате и не перестаёт плакать, хоть я и уверяю её что всё будет хорошо. Даже сейчас, когда я это пишу, она со мной — уснула у моих ног. Я бы хотела чтобы и ты был со мной, но не думаю, что хотела бы видеть слёзы на твоём прекрасном лице. Хах, думаю ты до сих пор также красив как и в нашу первую встречу. Я сказала моей малышке, чтобы она обязательно тебя нашла и отдала это письмо, хотя я не думаю что такое уже возможно… Думаю, раз ты присылаешь так много денег нам, значит ты давно стал богат, как и хотел. Я бы хотела узнать как ты там. Ты счастлив? Есть ли у тебя дети? Жена? Я всегда мечтала быть той самой для тебя, но кажется моя умная Йосано была права. Сейчас, я бы просто хотела чтобы ты был счастлив, со мной или без меня. И… Прости меня, Мори, я так и не дождалась тебя. С любовью твоя ***.»        Огай смял лист в руке и с силой ударил ею по столу, он накрыл глаза свободной рукой и сжал так, будто желал их себе вырвать.        — Чёрт! — выкрикнул он, не в силах сдержаться. Глаза пощипывало, а в груди щемило.        Трижды. Он проебался трижды.        ×××        Фёдор примчался так быстро как мог, Чуя встретил его на самом пороге.        — Федь! Я… Я правда пытался помочь, но- — Накахара скомканно тараторил, активно жестикулируя и было видно, что его руки тряслись, да и сам он был бледнее обычного. Достоевский сразу понял — дело не просто дрянь, а ёбаное дерьмище. Поэтому он твёрдо взял Чую за плечи, чего тот явно не ожидал и умолк. Он смотрел впритык, а в карих глазах читалась растерянность и тревога.        — Так, Чуя, тебе нужно успокоиться, — Фёдор пристально смотрел на него, пытаясь внушить ему те уверенность и спокойствие, что внушал и себе, — Давай по порядку, не переживай.        Накахара тихонько кивнул и, закрыв глаза, постарался выровнять сбившееся дышание и немного собраться.        — Я пришёл оставить вам торт перед волонтёрством, — начал он уже более спокойно, однако голос ещё немного подрагивал, — Заворачиваю и вижу то, как этот кусок идиота стоит на табретке и держит, блять, петлю в руках. Я, естественно кинулся к нему, сбил его, а после того, как я слез с него, он сразу удрал. Федя, нам нужно его найти! Он может под машину кинуться или с моста! Нужно идти сейчас! — Чуя дёрнулся, но Достоевский сумел его удержать, чем вызвал непонимание у Накахары.        — Думаю, тебе следует пойти домой, я его поищу, посмотри на себя — на тебе же лица нет, тебя трясёт.        — Но… Но я хочу помочь! Нужно найти этого гада, пока он что-нибудь не сотворил! — Накахара говорил так отчаянно, будто от этого зависела его собственная жизнь. Фёдор, глядя на это горько усмехнулся и вздохнул.        — Тебя это так сильно беспокоит, да? — спокойно, но с иронией в голосе, сказал он, наблюдая как Чуи смотрит на него с каким-то недоумением, а потом хмуриться.        — Действительно, с чего бы меня это должно было беспокоить? Наверное потому что этот долбоёб пытался повеситься у меня на глазах! — последнее предложение Накахара практически прокричал, это звучало скорее истерично, нежели грозно. Быстро поняв это, он продолжил, чтобы выглядело не так жалко, — Этот придурок сказал, что я первый, кто должен желать ему смерти, а схуяли? Он меня просто раздражает и я хочу вдарить ему по морде ещё раз, чтобы… чтобы это доказать!        — Ну любой бы на твоём месте желал бы Осаму смерти, так обычно и думают жертвы буллинга, — Достоевский, наконец, оставил плечи Чуи в покое и скрестил руки на груди.        — Жертвы буллинга — да, но я то не жертва буллинга, — недоумённо хмыкнул Накахара, на что Фёдор очень удивился.        — Всмысле? То есть ты не считаешь, что Дазай тебя травил в школе?        — Ну да? Меня конечно жесть как бесило, что он затевает со мной драку почти каждый день, как я в школе, на протяжении пяти лет, ахуеть как бесило, и я много раз «просил» его прекратить, но я не думаю, что это можно назвать буллингом, — Чуя немного задумался и продолжил, — ну буллят же обычно за внешность, поведение, если умничаешь или как-то выделяешься, за бедность и т.д., я не замечал чтобы чего-то такого в мой адрес от него. Пару раз он меня даже красивым называл, — он немного прикрыл рот, непонятно зачем, и посмотрел не Достоевского, который был, казалось, не просто удивлён, а вообще в ахуе стоял и ахуевающими глазами смотрел на Накахару.        — Ты серьёзно?        — Ну да, когда последний раз серьёзно подрались он сказал, что моё лицо, кхм кхм, «такое смазливое, что даже бить жалко», а потом сломал мне нос, — заметив выражение лица Феди, на котором буквально читалось «Пиздец, что ты, блять, несёшь, нахуй», Чуя поспешно добавил, — Я сломал ему нос в ответ и пнул ещё пару раз, так что считаю что мы в расчёте, а это, из его уст, без контекста, звучало даже мило.        — Мило?! — Достоевский уже не выдержал и немного повысил голос, он не знал смеяться ему или плакать, — Чуя, у меня для тебя плохие новости: у тебя либо Стокгольмский синдром, либо ты идиот.        — Чего-о? С какого хуя? — Накахарах сделал оскорблённый вид и укоризненно смотрел Фёдору в глаза, на что тот искренне старался не засмеяться.        — Ты понимаешь, постоянные наезды из пустоты и то, что он тебя избивает это ёбаное издевательство, и то что ты это таковым не считаешь это, по крайней мере, странно, — Достоевский заметил какую-то странную смесь непонимания, злости и растерянности в глазах Накахары и всё, что ему казалось забавным мигом испарилось, он понял: Чуя серьёзно. — Чуя… Почему ты хочешь помочь Дазаю?        — Почему я хочу ему помочь…? — Накахару удивил вопрос, однако он нахмурился, подбирая слова, а потом, с какой-то непонятной печалью в голосе, начал, — Знаешь, он похож на блохастого щенка, которого выкинули: из-за блох к нему никто не хочет подходить, но щенок же в этом не виноват… — Фёдор внимательно слушал. Чуя немного задумался, вспоминая как же приятно было иногда тихо перепираться после очередной драки, сидя на ближайшем подоконнике у раковин, пока этот придурок смывает кровь, это действительно ощущалось как холодный зимний вечер проведённый под одеялом за чтением какой-нибудь книги. Спустя некоторое время, он продолжил, — А ещё, мне кажется, что ему одиноко, но он не может этого никому сказать и поэтому выражается так. Его мама умерла и… Мне это знакомо. Он же начал себя вести так внезапно, я думаю, что это случилось тогда. Да, он сильно меня раздражает и бесит, и порой я получаю пиздецки больно, но… Мне жаль его. Поэтому я хочу помочь.        Достоевский молчал. Повисла тяжёлая тишина, которая, как сигаретный дым, заползала в лёгкие и до боли их сжимала.        — Чуя, — спустя пару минут Фёдор всё-таки осмелился прервать тишину, — Ты тоже…?        — Нет, — Достоевскому и не нужно было договаривать вопрос, чтобы Накахара его понял, — Отец, мне тогда было около четырех.        — Чуя… Иди домой, — Фёдору внезапно показалось, что он зря это спросил, что это было совершено лишним. Он не знал как в такие моменты нужно говорить с людьми _правильно_ и не хотел ляпнуть больше ничего, что могло бы задеть Чую, но кажется он уже облажался.        — Ты серьезно? Нет. Я хочу помочь, нам нужно найти его! — Накахара говорил довольно агрессивно и уверенно, но Фёдор лишь удоручённо вздохнул.        — Чуя, он мог уйти куда угодно, думаешь два подростка смогут найти другого в огромном городе? — Достоевский прошёл чуть дальше по коридору, однако Накахара разозлился ещё сильнее.        — Мы должны хотя бы попытаться! — громче сказал он, оборачиваясь к Феде.        — Мы только зря потратим время.        — Лучше уж потратить время, но попробовать найти его, чем потратить время сидя сложа руки! — Чуя уже почти срывался на крик и, увидев очередной разочарованный вздох Федора, взорвался, — Ты ему друг или я, блять?! Ладно! Не хочешь ничего делать с суицидальным маргиналом, слоняющимся по улицам — окей! Я сам пойду его искать! Без тебя!        Достоевский не успел ничего ответить, как Накахара пулей выскочил из квартиры, знатно хлопнув дверью напоследок.        — Боже, одинаковые придурёныши: что один до конца не дослушивает, что другой, — он полез в карман и достал свой мобильный, быстро набрав чей то номер, послышались гудки и, наконец, взяли трубку, — Алло, я хотел бы оставить заявление… Да… О пропаже человека… Нет, не похитили… Да, немного не в себе… Я его друг… Есть ли 18? Зачем вам это?.. Согласие родителей на подачу заявления?.. Нет, извините за беспокойство.        Блять. Не получилось.        ×××        Накахара вернулся домой только под вечер. Ноги пиздец как болели, да и впринципе он был сильно подавлен. Как и говорил Фёдор: найти человека в большом городе не так уж легко. На пороге Чуя сразу же наткнулся на Коё, которая будто бы ждала его там.        — Чуя, где ты был?! Хорошо, что папа и Верлен задерживаются на работе, ты знаешь как бы сильно они волновались, а как я волновалась?! Чуя? — Накахара был очень рад видеть сестру, даде со всеми её нравоучениями, он уткнулся в неё и просто слушал её. — Чуя? Всё нормально? Что случилось?        — Озаки, я так рад, что дома именно ты… Этот придурок, он пытался повеситься… А потом сбежал. Я поссорился с Федей и ушёл искать его… Я пытался его найти… Но… — Чуя сильнее вцепился в Коё, обнимая. Он чувствовал, что она поддержит его, чтобы не случилось. Он чувствовал себя в безопасности. Накахара так устал за весь день, был так измотан, что он не мог заставить себя отпустить сестру будто она тотчас пропадёт. Она немного испугалась, но лишь тоже прижала рыжую голову к себе, аккуратно поглаживая его волосы. Внезапно он заплакал, казалось, Чуя сам этого испугался, — Прости, прости… Я… Я просто…        — Ничего, Чуя, всё хорошо, — она лишь продолжила поглаживать его волосы и тихо говорить, — Это нормально, поплачь, тебе станет легче, ты сильный, я с тобой.        Спустя какое-то время Накахра немного успокоился. И Озаки решила, что ему пора бы снять уже хотя бы верхнюю одежду и уйти с коридора, а то скоро домой придут Рембо и Поль. Конечно если они застанут такую картину ничего особо страшного не произойдёт, но если они тоже начнут успокаивать Накахару ему будет только сложнее успокоиться.        — Чуя, давай пойдем в комнату и расскажешь как было, хорошо? — она старалась подступиться крайне осторожно.        — Хорошо, только… Можно ещё пять минут так постоять? — по голосу Накахары было слышно то, насколько он устал и выдохся.        — Конечно можно.