Romance & Necromance

Adrian von Ziegler — Mother Forrest Day — Sleepwalk: bad thoughts give me bad dreams, and my bad dreams make me get up and walk. bad thoughts give me bad dreams, and my bad dreams make me sleepwalk

Кругом царила тьма, лишь смазанные полосы красных и жёлтых цветов периодически проплывали сбоку. Тихо не было — вокруг завесой шумело что-то вроде радиопомех… Дадзай, сколько бы ни прислушивался, не мог разобрать ни слова. А слов и не было. Смазанными единственные цветные всполохи чужих фар вокруг были из-за дождя, шумящего вокруг и стучащего о жёсткий верх над головой, стекающего по стёклам справа и слева от тёмной машины. Дадзай ехал в салоне на заднем сидении, на передних сидели две теневые фигуры взрослых, одна из них была за рулём. Мальчик — юноша? — сжимал какую-то плюшевую игрушку в руках. В темноте не разобрать ни очертаний, ни цвета, только ощущение чего-то мягкого под пальцами. Только по старой памяти, всплывающей осколками в повреждённых воспоминаниях о прошлом, Осаму знал, что неизвестный кусок плюша был игрушкой лисы с голубыми глазами-пуговицами. Стало быть, плюш был оранжевым, раз лиса… Хотел бы он забыть эту деталь, так надёжно вцепившуюся в ту часть мозга, что была тщательно залакирована бета-блокаторами при лечении от травмы, но деталь не забывалась. Она, как якорь, приковывала к воспоминаниям и не давала и шанса их отпустить. Дадзай снова вернулся в кошмар, преследующий его с того самого рокового дня, когда жизнь разделилась на до и после. И непременно каждый раз его взгляд надолго останавливался на голубых пуговицах, пришитых матерью вместо глаз этой проклятой плюшевой лисе. Куда же они ехали в ту злополучную ночь? Слов в разговоре взрослых не разобрать. Они звучат отдалённо знакомыми голосами снова и снова, и ребёнок — юноша — даже не прислушивается. Он смотрит в окно, сидя посередине между сидениями матери и отца. Кажется, он задаёт какой-то вопрос. Какой же это был вопрос… Что же там детским голоском прозвучало… А, да, кажется что-то вроде: «Когда мы приедем?» или «Долго ещё?» Ему отвечает мать. Что-то отвечает. Что — неизвестно. Дадзай сошёлся сам с собой на том, что ответом ему было что-то вроде: «Ещё и половины не проехали, сынок, потерпи, пожалуйста». А может, ответом было что-нибудь погрубее, мать в ту ночь была почему-то уставшей или чем-то раздражённой. Это уже неважно. А потом недовольным тоном третьей фразой в диалог влезает отец: «Пристегнись уже, сколько раз я тебе говорил?» Вот она — отправная точка. Единственная фраза, которая Дадзаю запомнилась и въелась в память. Словно дали отмашку красной тряпкой. Осаму пристёгиваться не любил. Это была единственная просьба отца за тот день, которую мальчик оттянул выполнять. Именно она «спасла» ему жизнь в той аварии. И испортила всю оставшуюся после неё. Осталось ровно три секунды. Мальчик подбрасывает на руках игрушку в воздух, к самому потолку машины — три. В остановившемся времени мать громко взвизгивает, заметив, очевидно, слетевшую перед ними машину с противоположной полосы мокрой дороги, от чего мальчишка вздрогнул — две. Отец резко развернул руль в сторону — одна. А потом что-то огромное со скрежетом и визгом колёс врезается сбоку в нос машины, и та слетает с дороги, как камушек, отскочивший с рельс от колёс поезда. В темноте Дадзай не видит ничего, у него перед глазами застыл взгляд голубых пуговиц этой идиотской рыжей лисы, мечущейся по салону, словно та была живой. Криков родителей не слышно. Он вообще не слышит ничего, даже дождя. Машина крутится в воздухе, как листочек. Капли застыли вокруг. Голова повстречалась с чем-то твёрдым, и Осаму чувствует, как его подбросило куда-то — и он летит. С правой стороны разбилось окно, через которое мальчика, прокатив по каменистому склону и разбитому стеклу, выбросило на траву, а машина с родителями и прежней жизнью полетела дальше в кювет. Он помнит, как больно резали руки и тело осколки на земле; именно их он так стыдливо прятал под бинтовыми повязками несколько следующих лет. Мерзкие напоминания о дне, перевернувшем всю его жизнь. Мерзкие напоминания о последнем дне, когда он не видел ни одной неупокоенной души и не зависал на грани миров живых и мёртвых.

Паршивая лиса с одной голубой пуговицей на морде вылетела следом за ним, как грёбанная привязь к призраку прошлого. А потом — темнота.

…И Дадзай, резко вдохнув ртом, проснулся. Только уже не в продолжении кошмара, а в настоящем времени. Сердце оглушительно билось, и фантомная боль прокатилась по всему телу, стоило тут же выпрямиться и сесть на койке. Ему кажется ещё секунду, что по его рукам и груди текут кровавые ручьи, что они стекают со лба, застилая глаза, и юноша закрывает ладонями вспотевшее от страха лицо, встряхивая головой и смахивая морок. Заземляйся, как учил психолог! Нужно успокоиться! Осаму тщательно прислушивается к своему собственному сердцебиению — оно частое-частое, как у загнанного кролика. Он сидит на чём-то мягком… Это койка с матрацем в простыни. Значит, он где-то в приёмном покое или какой-нибудь свободной палате. Он медленно шевелит каждым пальцем по очереди, считая — раз, два, три… на десятом пришло осознание себя двадцатидвухлетним и взрослым, якобы избавившимся от детских травм. Он ведь поборол страх ездить на такси? Поборол. Но он и в святой уверенности был, что эти кошмары уже как несколько лет закончились. Раньше, в детстве, они вовсе снились ему каждую ночь, и мальчишка не спал. Просыпался с криками и не мог уснуть даже тогда, когда Мори был рядом. За те ночи, когда у Дадзая случались истерики от таких живых кошмаров, причиняющих едва ли не физическую боль снова и снова, Мори из простого приютившего его человека, незнакомого взрослого, стал родным. Дадзай даже сам не понял, как это случилось. Но с возрастом, лет с четырнадцати, кажется, кошмары начали уходить — сначала они снились раз в неделю, потом приходили раз в месяц, потом — раз в несколько месяцев… И постепенно прекратились. Давали о себе знать только во времена большого нервного напряжения вроде сессионных недель или переизбытка эмоций в периоды праздников, словно под их натиском большого объёма разнокалиберных чувств запертая препаратами память в мозге выплёскивала осколки прошлого в сновидения. Иногда случались и так называемые триггеры — спусковые крючки, ассоциациями откидывающие назад: слово, фраза, вещь, событие. И вот, теперь кошмар приснился снова. Дадзай понимал, что произошёл какой-то триггер, из-за которого запертые в мозге воспоминания вырвались наружу, ничего другого быть не могло. Только чем этот триггер был? Что Осаму увидел или услышал, что его отбросило к призракам его прошедших дней? Сердцебиение восстановилось. Осаму делает глубокий вдох и медленно отнимает руки от лица, смотря на свои вспотевшие ладони. Пальцы немного потряхивает, но, в целом, он уже бодрячком. Голова только болит, а во рту словно кошка сдохла. Ах да, кошка… Вспомни солнышко, как говорится. Только сейчас Дадзай обратил внимание, что на краю зрения у него происходит какое-то монотонное движение. Оказалось, что напротив его койки на бирюзовом стуле сидит, нервно постукивая ногой по полу и размахивая хвостом в разные стороны, большая кошка под именем Накаджимы Атсуши. Дождавшись, когда Осаму наконец на него посмотрит, Атсуши расслабленно выдохнул и тут же подорвался с места, поднырнув Дадзаю под руки и крепко его обняв. Ого… так вот что такое — искренние объятия? Осаму чувствовал себя растерянно первую секунду. А потом, улыбнувшись уголком губ, осторожно похлопал Атсуши по спине. Он действительно был в пустом и тихом приёмном покое, освещённом лампами. Кажется, всё ещё была ночь. — Ты в порядке! — юноша чуть ли не всхлипнул, отстранившись и посмотрев Осаму в лицо. — Я так переживал! Я думал, что ты… — Откинулся? О нет, мне такое счастье не светит, — Дадзай усмехнулся, расслабленно прищурившись, пока Накаджима с тревожными глазами осматривал его. — Как ты себя чувствуешь? Мори-сан позвонил на ваш домашний и сказал, что тебе внезапно поплохело, хотел приехать за нами, но мы с Акутагавой сами тут же прилетели сюда, — торопливо заговорил Атсуши, садясь рядом на постель, когда Осаму спустил ноги на пол. — Я остался с тобой, а Рюноскэ — с ним. Я так… так… так переживал! — Атсуши снова обхватил Дадзая под руками, и Дадзай уже без промедления огладил Атсуши по плечу. Такой искренний. — Так, подожди-ка, — Осаму, не прекращая улыбаться, посмотрел на белую макушку у его груди, — я ведь помню, что Мори вас закрыл, а мои ключи вроде при мне были. Да и дороги вы до госпиталя не знаете. Как вы сюда попали?.. — Ну-у-у… — Атсуши немного замялся, неловко усмехнувшись, — я вспомнил, как вытащил газонокосилку через окно, ну и в этот раз мы вышли также. А такси Рюноскэ поймал. Не знаю уж, что он там внушил бедному водителю, но тот с нас даже копейки не потребовал, когда довёз до места. — Да уж, я бы тоже под таким взглядом лишних вопросов задавать не стал, — Дадзай потрепал Накаджиму по голове. — Ну всё, всё, считай, что я в порядке. Только голова раскалывается немного. — К-конечно! — Накаджима выпрямился, строго смотря Осаму в глаза. — Ты потерял сознание в морге. Тебя ещё стошнило до этого… Мори-доно очень испугался. Там ещё свет мерцал, он предположил, что с проводкой беда. Осаму, что там случилось? Улыбка с лица медленно сошла. В памяти тут же начали всплывать прошедшие события… Дадзай был прав в том, что то чёрное существо не было человеком. Это определённо точно был дух, только словно сотканный из ярости и гнева. Он метался в памяти, сверкая алыми глазами, под одну и ту же фразу дядюшки про убийство. Чёрт возьми, и как Осаму сразу не догадался?! Этого всего можно было бы легко избежать, остановись он в коридоре ещё на упоминании про причину смерти! Дух явно погиб не в то время, в которое хотел бы. Вернее, дух явно вообще не хотел гибнуть, но судьба решила иначе. Правда, каким образом неупокоенная душа, пребывающая в ярости, так легко схватила живого человека и отшвырнула, оставалось загадкой, Осаму ведь ещё ни разу не сталкивался с таким. Он ведь ещё ни разу не подходил к злым душам так близко… Страшно представить, на что этот дух способен с простыми вещами, если уж он с такой лёгкостью отшвырнул живого человека! Нужно что-то делать и как можно скорее, иначе эта душа разнесёт здесь просто всё. — Один из ваших друзей, — коротко бросил Осаму, вставая с койки и покачиваясь, приложив руку к голове — тупая боль отозвалась в затылке, в глазах немного потемнело от резкой смены положения. Атсуши поднырнул Дадзаю под руку, пока тот не пришёл в себя. — В смысле — из наших? — Накаджима спросил таким тоном, будто не понимал, о чём речь, но по глазам было видно — всё он понимал, просто не хотел принимать услышанное за правду. — У меня не было друзей, а друзей Рюноскэ я не знаю… — Скажем так, вы друзья по разные стороны баррикад, — Осаму выпрямился, почувствовав себя лучше, и зашагал вон из приёмного покоя, держа руку на затылке и растирая ушибленное место. Шишка будет… Ну, с другой стороны, хоть не разбил. — А, Атсуши, зачем Мори понадобился Рюноскэ? Он со мной-то неохотно возится, а тут… — Ему тоже стало нехорошо, и Акутагава остался с ним. Дадзай невольно остановился. В его голове совершенно легко, как два кусочка пазла, складывалась причина, почему душа смогла прикоснуться к нему — он ведь экстрасенс, видящий мёртвых, но ещё не постигший всех граней своих возможностей. Но чтобы даже постороннему человеку стало плохо?.. Чёрт возьми, дело крайне паршиво. Страшно представить, в какой этот дух сейчас находится ярости! — Оставайся здесь! — Осаму сорвался на бег, оставляя Атсуши в недоумении одного. — Тебе не нужна помощь? Дадзай! — Я сам разберусь! — парень быстро завернул за угол, и его голос эхом раздался в коридоре: — Это может быть опасно! Оставалось надеяться, что этот проклятый дух никому не причинил серьёзного вреда. Больница была тёмной и тихой, но далеко в окнах уже начинал брезжить серенький рассвет. Стационар спал, как и медсёстры, голосов полицейских больше не было слышно. Парень остановился в коридоре у кулера с водой, набрав ледяной воды в стакан, опрокинув в себя и набрав ещё один полный стакан снова, но на этот раз обмакнув в него снятый в шеи крест и только после этого выпив полностью. Такая себе святая вода в полевых условиях, но всё лучше, чем ничего! Крест цепочкой вновь был намотан на запястье, а рука убрана в карман халата. Что ж, либо Дадзаю чертовски повезло и дух никому не навредил за отсутствием живых людей рядом, либо Дадзай опоздал и дух уже всех перебил. Ещё издалека Осаму увидел две одинокие фигуры, сидящие в коридоре на подходе к моргу. На быстро приближающиеся шаги голову повернула лишь одна — то был Рюноскэ, сидевший рядом с Мори и положивший руки ему на спину. Парень был молчаливый, хмурый и будто бы мрачнее обычного. А вот Огай сидел, упёршись локтями в колени и ладонями в лоб, глубоко дыша. — Мори! — подбежав, Дадзай пытался отдышаться, смотря то на дядюшку, то на двери в морг, за которыми мерно горел белый свет и больше не мерцал. — Рю, что с ним? — Всё со мной нормально, — негромко пробасил Мори, откашлявшись и прочистив от хрипов горло. — Просто… закружилась голова, после того как тебя унесли, — тут мужчина, щурясь, поглядел на юношу: — А с тобой что было, не хочешь объяснить? — Отравился чем-то, наверное, или давление упало, — Осаму пожал плечами, даже не пытаясь скрыть ложь. В любом случае, весь его вид говорил, что этот разговор отложен на потом. Мори потёр рукой висок и перечить не стал. — Пил что-нибудь от головы? — Жду, когда подействует, — мрачно ответил он, снова опустив голову. — Стареешь, — Дадзай усмехнулся. — Я скоро пятый десяток разменяю, Осаму, а вот то, что тебе поплохело в твои года — странно. — Странно призраков видеть и с мёртвыми разговаривать, а это — так, дела житейские. Рю, ты-то сам как? Плохо было? — Нет, — коротко ответил юноша, смотря куда-то вниз и в стену. К сожалению, Дадзай уже достаточно пообщался с ним, чтобы понять, что это не обычная его мрачность. Спрашивать Дадзай ничего не стал, он лишь подтянул края штанин и сел на корточки, заглядывая Акутагаве в глаза. Тот, встретившись с испытующим взглядом, зажмурился и отвернулся, а затем, нервно сглотнув, почти шёпотом произнёс: — Я… видел его. Он всё ещё там. Вот оно что. Видимо, у восставших из мёртвых видеть своих бывших соратников — наследственная фишка. Осаму ненадолго задумался, а затем, кивнув своим мыслям, встал. — Ждите здесь, — он потёр рука об руку, зашагав к дверям морга и доставая руку с крестом из кармана. — Осаму! — хрипло позвал его Мори, на что Дадзай обернулся через плечо и, как всегда, улыбнулся. — Не беспокойся. Я всего лишь посмотрю, что там с проводкой. Останавливать парня никто не стал, хоть Осаму и не видел, как Мори за его спиной предпринял попытку встать, но был остановлен рукой Рюноскэ, надавившей ему на плечо: «Доверьтесь ему. Он… знает, что делает». Огай только тяжёлым взглядом окинул юношу. Если бы он несколькими днями назад не вскрывал его на операционном столе… Дадзай осторожно приоткрыл дверь морга. Свет лился мерно, а тишина царила мёртвая. Дверцы хранилища тел были открыты, а две из них вовсе чуть ли не были вырваны с мясом, болтаясь на одном дверном шарнире. На полу лежали разбросанные бумаги, инструменты из раскрытых ящиков стола и многострадальная канцелярия. На операционном столе, накрытое простынью, лежало тело, расплывающееся алым пятном крови в районе живота. Если попадание было в печень, у парня не было шансов… Или это девушка? Осаму как-то попривык после Атсуши и Рюноскэ, что призраки ему являлись только своего пола. С одной стороны, откуда у девушки такая сила, чтобы поднять здорового двадцатидвухлетнего парня и отшвырнуть в стену с такой силой, чтоб тот отключился? А с другой… кто их, призраков, знает, может, в гневе и детские души способны на подобное? Но чёрной сущности вокруг не витало, что странно. Осаму крепче сжал в кулаке крест, ступая в тихий морг и оглядываясь. — Ну, где же ты, злюка? — вкрадчиво позвал Дадзай и присвистнул, словно бы подзывал собаку. — Отзовись! Я здесь, иди-ка сюда. Парень сделал несколько шагов вглубь, остановившись в метре от тела на операционном столе. Он косился на простынь, ожидая, что дух явится прямо оттуда, охраняя собственный «храм», но свет не мерцал, а воздух не подёргивался дымкой. Осаму медленно покрутился вкруг своей оси, ожидая атаки из любого угла. Хорошо, что передвижение этих душ ограничено территорией морга! Ну, в данном случае просто ареал их обитания, так сказать, совпал по размерам… Что-то под ногой хрустнуло, разрушив тишину, и юноша резко отскочил назад, но то было всего лишь помятым сетчатым стаканом органайзера. Да уж, досталось ему. Теперь уже только на выброс. — Куда же ты делся? Неужели успокоился? — Дадзай внимательно прислушивается, с хитрой — и нервной — улыбкой продолжая озираться по сторонам и присматриваться к тёмным углам. — Тебе ведь так понравилось меня швырять. Что, уже устал? Воздух вокруг молчал, словно Осаму действительно был на кладбище. В голову начали закрадываться нехорошие мысли — вдруг кто-то забрал вещь призрака, и монструозная сущность путешествует сейчас в поисках жертвы по улицам города?.. Так, в любом случае Дадзай за это ответственности не несёт! Не дождавшись никакого звука или движения, Осаму сглотнул на пересохшее горло, потёр рукой кадык на шее и всё же переключил внимание на тело. Оглянувшись за спину ещё раз, парень коснулся пальцами края простыни и одёрнул её в сторону. На холодном железном столе под белым светом ламп лежал… лежала… Нет, черты лица грубоваты для девушки, груди нет, да и кадык, не сразу бросившийся в глаза… Лежал всё-таки парень. Его ярко-рыжие волосы, разметавшиеся по столу и спутавшиеся длинными прядями на грязном с одной стороны лице, неровным маллетом были отпущены, судя по длине, ниже плеч и убраны в полураспустившийся хвост — лента, заменявшая резинку для волос, почти развязалась. Под скулы падали тени, а лёгкая россыпь веснушек под глазами и на щеках была особенно хорошо видна на побледневшем и обескровленном лице. Дадзай невольно замер, скользнув удивлённым взглядом по шее, ключицам и грудине вниз. Когда-то живой юноша явно занимался спортом; жаль только, что перечертившие тело мышцы уже закоченели. Он был ещё даже не раздет, просто потемневшая от влаги футболка прилипла к телу, а принтованный на ней ярко-оранжевый дракон с золотыми пластинами груди и живота и такими же рогами, расправив пропитанные пламенем крылья и вывернув шею книзу, изрыгал из пасти не яркий огонь, а бордовую, уже запёкшуюся кровь. Осаму угадал сразу: ранение в район печени, может, и не было бы смертельным, но отсутствие орудия убийства и зияющая от него колотая рана не оставили парню и шанса. Юноша погиб от одного точного удара. Судя по всему, не было даже драки — ни синяков, ни других ран или царапин, только руки были испачканы кровью, которыми несчастный пытался придавить рану. — Пырнули и сбежали, — негромко изрёк Дадзай, снова переводя взгляд на бледное и холодное лицо трупа. Что-то Осаму в этой внешности смущало, но… что? Что-то цепляло взгляд, но что конкретно? Дадзай прищурился. Затылок от напряжения немного заныл. А потом парень понял — волосы. Ярко-рыжие волосы. Точно такого же цвета, как шерсть той паршивой плюшевой лисы из кошмара о прошлом, давшем о себе знать спустя столько лет. Осаму почувствовал, как у него кожа на спине покрылась мурашками, когда он, нервно сглотнув, склонился и прикоснулся двумя пальцами к закрытым векам трупа: — Давай, красавец, подними свои веки… мне просто посмотреть, хорошо?.. Сердце оборвалось и рухнуло в ноги. Вот он, искомый триггер — сочетание рыжего и голубого, как у паршивой игрушки. Дадзаю показалось, что в секунду открытия проклятых голубых глаз из них полилась кровь, словно Осаму ещё не очнулся от страшного сна. Но то — вот уж счастье, блядь! — было затаившейся чёрной сущностью, не потерпевшей прикосновения к своему телу. Оно выжидало. И теперь, вспыхнув алыми провалами глаз, явилось прямо из бледного лица, взвившись чёрным дымом над телом. Парень отшатнулся, чувствуя, как в ушах снова зазвенело, но освящённая вода не дала упасть в обморок вновь. Расплывчатый человеческий силуэт витал в воздухе над своим когда-то живым телом, согнув ноги в коленях и держа руки будто в карманах. Дадзай усмехнулся, смотря прямо на гневного духа. — Я уж тебя заждался! — выкрикнул он, глядя, как свет ламп снова начинает мерцать. Он нахмурился в азарте, крепко стоя на ногах. — Давай, нападай, ты, ярость во плоти без плоти! Воздух вокруг загудел, раскалившись, словно у работающей печи забыли закрыть заслонку. Призрак задрожал, и чёрная аура начала распаляться вокруг, как дым от костра. Осаму и глазом моргнуть не успел, как гневная душа бросилась на него, прыгнув прямо на грудь ногами и почти уронив на пол, протянув теневые руки к шее, но Дадзай схватить себя не дал и с силой отмахнулся от духа рукой с крестом — тот зашипел, словно на раскалённую плиту капнули водой, и отлетел назад. Вот только если с Акутагавой прокатывал подобный фокус, то этот сгусток ярости сдаваться не собирался — перекувыркнувшись в воздухе во мгновение ока, он оттолкнулся ногами от стены и вновь кинулся на экстрасенса. Алые глаза горели яркими фонарями на фоне любых отсутствующих черт лица. Такой прыти Дадзай не ожидал, и призрак тараном сбил его с ног головой в спину. Крест слетел цепочкой с руки и со звоном отлетел в сторону, прямо к подножию хранилища трупов. Время словно замедлилось. Осаму с ужасом проводил единственную защиту взглядом. Чёрная сущность, чуть поодаль зависшая в воздухе, синхронно с Дадзаем посмотрела на крест на полу. Рта у тени не было, но Осаму поспорить был готов, что та злобно осклабилась. — Твою мать! — прохрипел парень, спешно вставая на ноги. Нужно было успеть, иначе призрак, кажется, намеревался его убить. Теперь Дадзай сомневался даже, что дух в гневе обладал хоть какими-то зачатками разума, просто неся в себе хаос и разрушения — основу мира мёртвых. — И как только у такого красивого тела такая отвратительная душа?! И… Всё произошло за секунду. Чёрная тварь уже летела на Осаму с целью повалить и если не задушить, то вырвать кусок рёбер — Дадзай почему-то не сомневался, что оно так может, — но вдруг с грохотом распахнулись двери морга, и на пороге оказались запыхавшийся и взъерошенный Атсуши и побледневший от страха Рюноскэ за ним. — Дадза-аааай?! — оклик чудесным образом сорвался в испуганный крик, стоило Накаджиме увидеть сгусток черноты, бросивший на него взгляд алых фонарей вместо глаз. — Ч-что это такое?! — Я говорил тебе, что оно всё ещё здесь! — севшим от страха голосом проговорил Рюноскэ, не горя желанием рвать внутрь морга. Призрак, отвлёкшись на звук от новых потенциальных жертв, промахнулся, и Дадзай, вовремя пригнувшись, схватил крест с земли. Секундное промедление стоило призраку всей его ярости, и тот, кинувшись на Осаму снова, с силой ударился грудью в выставленный вперёд серебряный крест. От белой вспышки Дадзая и чёрную тварь разгневанной души отбросило друг от друга в разные стороны морга. Хлопнули двери — то Накаджима с кошачьим воплем от вмиг исчезнувшей уверенности в своих действиях, прикрывая голову, упал на пол, а Акутагава отскочил в коридор назад. Застрекотали створки хранилища тел, закрываясь от порыва ветра. На счастье Осаму, головой он не ударился — всего лишь спиной, зато крест в его руке, почернев, раскололся надвое, как какой-то засохший сухарь, а не прочное серебро. А в другой стороне морга сидел, потирая ушибленную голову, полупрозрачный юноша с яркими рыжими волосами, веснушками на бледном лице, в белой футболке с ярко-оранжевым драконом с золотыми рогами, чёрных брюках и чёрных кедах с белыми шнурками и белыми носками обуви. Обволакивающей его тьмы как не было. Проморгавшись, он сначала посмотрел на свою руку, испугавшись тому, что через неё всё видно, а уже потом поднял взгляд синих глаз на собравшихся вокруг него практиканта в потрёпанном белом халате, парня с жёлтыми кошачьими глазами по правую его сторону и парня с белыми кисточками волос — по левую. — Вы… кто? — спросил призрак осипшим голосом, оглядываясь по сторонам. — Что это за место? — Мама… — Атсуши, икнув от испуга, схватился за руку Осаму и медленно стал сползать на пол, теряя сознание. — Что-то я не помню слов благодарности ко мне и Атсуши от тебя за то, что мы были такими спокойными ангелами, — хрипло проронил Рюноскэ, стоя немного за спиной Дадзая и всё ещё с подозрением и недоверием смотря на духа, сбросившего свою чёрную «шкуру». — Проклятая лиса, добралась до меня всё-таки, — только и сказал с сожалением Дадзай, покачав головой и накрыв лицо рукой. — Что вы тут устроили?! — вдруг раздался голос Мори, и все четверо, даже новенький дух, синхронно повернули головы на патологоанатома, стоявшего в дверях морга. Он с ужасом, приложив ладонь к правому виску, осматривал хаос, творившийся в его альма-матер. Недоумённо-возмущённый взгляд перемещался с бумаг, канцелярии и инструментов на полу на сорванные с петель дверцы хранилища тел. Кажется, голова у него начала раскалываться ещё до того, как разгневанный клочок тьмы навёл здесь свой порядок… Когда одна из этих дверец с железным грохотом рухнула на пол, Огай не выдержал: — Вон отсюда! Чтобы глаза мои вас здесь не видели! Пытаться вразумить дядюшку, что бардак был не их рук делом, никто из живой троицы не стал. По крайней мере, то, что виноватым был один из присутствующих, было правдой, только не объяснишь же вот так сразу, что как раз-таки виновника не видят обычные люди? Стушевавшись, Атсуши, втянув голову в плечи, убежал из морга первым, Рюноскэ неловко растирал плечо, стараясь не смотреть Огаю в глаза и пройдя по стенке в шаге от него, а Осаму, поглядев сначала на Мори, а потом на призрака, явно не понимающего абсолютно ничего и растерянного, ни с кем из них говорить не стал, незаметно кивнув духу, мол, за мной, и захватил по пути ленту для волос с операционного стола, зажав её в кулаке. Дадзай прямо-таки спиной почувствовал, как дядюшка едва сдержался, чтобы не отправить приёмного сыночка из морга пинком, потому поторопился покинуть зону досягаемости атаки. Огай остался на своём рабочем месте один, избавившись наконец от головокружения, а призрак в смятении ринулся следом за парнями. Утренний госпиталь, крышу которого уже озарил занимающийся розовым рассвет, но крыльцо которого было ещё погружено в прохладную тень, был необычайно тих и невероятно подходил для созидания и обдумывания происходящего. Атсуши сидел на каменном парапете, нервно перебирая пальцами рук, сплетённых в замок и сложенных на коленях; Рюноскэ стоял у фонтана, ледяной водой ополаскивая лицо и шею, стараясь прийти в себя; а вот Осаму сидел на ступенях в позе «сейчас бы закурить», только он, к сожалению или к счастью, не курил. В руке он вместо предполагаемой и такой желанной сигареты держал красную ленту, которой когда-то были забраны ярко-рыжие волосы когда-то живого человека. Казалось, лента всё ещё хранила тепло человеческого тела… и его воспоминания. Дадзаю до таких романтических экстрасенсорных способностей далеко. Он смирился с участью видеть беспокойных мёртвых, способных причинять ему физический вред и моральные терзания. — Мне нужен алкоголь, — заключил Рюноскэ, всё ещё стоя у фонтана. С его лица капала ледяная вода обратно в фонтан. — М-может, пойдём домой?.. — робко предложил Атсуши, кинув на Акутагаву обеспокоенный взгляд, но тут же перевёл его обратно себе под ноги. Так он не видел духа, что сидел на поребрике у тротуара с вытянутыми ногами и пустыми глазами, смотрящими в никуда. В отличие от собственного тела, у духа всё ещё были забраны волосы полупрозрачной красной лентой в хвост, растекающийся блестящими языками пламени по плечам. — Надо подождать Мори, — Осаму говорил, не переставая рассматривать вещь призрака в руке. — Но он же на нас так разозлился, — Накаджима со вздохом покачал головой. — Мне так стыдно! — Забей, он всегда такой. Позлится для приличия, а руки не поднимет, — Дадзай усмехнулся. — Ему просто нужно время прийти в себя. Я бы тоже злился, наверное, если бы меня перед законным выходным в ночную смену выдернули. — У него по моргу как бульдозером прошлись, — назидательно напомнил Акутагава, встряхнув головой и сев на край фонтана. Его глаза были уже более ясными, хоть он и моргал чаще обычного, словно сове что-то попало в глаз, но с белых кисточек свисающих прядей вода продолжала капать на чёрные брюки. — Я бы ещё и убил кого-нибудь, если бы увидел подобные разрушения на своём рабочем месте. — Я… ничего не понимаю, — Атсуши накрыл лицо руками, нервничая. — Почему я вообще ничего не мог трогать, Рю швырялся предметами, а он… этот… А тот дух напал на тебя! Осаму, ты должен знать! Почему он был таким чёрным? Что вообще произошло? Я не понимаю ни черта… — Ха, это хороший вопрос, на самом деле, — Дадзай вдруг ухмыльнулся, глубоко вдохнув носом и выпрямив спину, складывая одну из рук на ступень, на которой сидел, и перебирая ленту для волос в пальцах второй на манер антистресса. Он периодически поглядывал на призрака, безучастно сидящего поодаль от него, но тот не реагировал на голоса. Складывалось ощущение, что он не то чтобы не понимал, что произошло… Он всё сразу понял. Но не мог смириться с этой мыслью. — Думал, что уж и не спросите. В общем, смотри, Атсуши, это самые основы разновидностей душ, застрявших между миром живых и миром мёртвых. Объясняю на пальцах и один раз! Те, кто умер внезапно, чаще всего — во сне или от падения чего-либо на голову, и не осознали свой смерти — они вот как ты, Атсуши. Мечутся вокруг, причитают, паникуют. Как воробьи. Чирикают что-то, суетятся вокруг людей, а на них никто внимания не обращает, потому что вреда они толком причинить не могут. Соответственно, и не трогают они ничего. Не могут. Я не помню точной формулировки, но это напрямую связано с ощущением призрака себя призраком… или как-то так, — Осаму покачал кистью, жестом олицетворяя свою последнюю фразу. — А вот с Акутагавой куда интереснее. Я таких призраков встречал реже, чем таких, как ты, Атсуши, — от упоминания себя Рюноскэ поднял взгляд серых глаз на Дадзая, но только хмыкнул и скрестил руки на груди. — Этакие депрессивные тучки. Они обычно смиряются со своей участью в процессе. Это безнадёжно больные — те, кто приходят к своей смерти через лечения и больницы длиною в год, два или даже больше. Хотели бы жить, но понимают, что шансов нет. Я бы сравнил их с… хм… — Осаму огляделся по территории, заметив, как за ограждением госпиталя на краю мусорного контейнера сидела серая ворона. Из бака за ней выскочила ещё одна, гремя чем-то в клюве, и первая недовольно гаркнула, взмахнув крыльями и улетев на ближайшее дерево. Парень щёлкнул пальцами: — О. С воронами. Городские серые мусорщики, но умные шибко, пернатые дуры. И хищниками не назовёшь, и голуби с воробьями им не ровня. Людям вредят только косвенно, когда могут что-то стащить из-под носа или со стола из-за открытого окна. А что? Человек сам виноват, нечего было оставлять блестящую вещичку перед открытым настежь окном. Но, скажем, если на них палкой замахнуться как следует и швырнуть, они улетят. Вредят, только если их большое количество… Голова от этих ворон болит, особенно если с утра пораньше решат перекличку сделать под окнами, — Рюноскэ презрительно сверкнул серыми глазами, но Осаму, подперев подбородок ладонью, с улыбкой на губах делал вид, что его не замечает. Они оба поняли, о каком моменте их общения речь, но решили не заострять на этом внимания. — А вот те, что погибли, желая дальше жить… — улыбка с лица Осаму сошла, и все трое одновременно бросили взгляд на призрака, без движения сидящего на поребрике у пустого тротуара. Дадзай вздохнул, прочистив горло. — Они сполна прочувствовали боль и страх, в отличие от тех, кто умер во сне или внезапно, но и ещё не смирились с этим и не отпустили, как те, кто умирал довольно долго. Они не согласны со своей судьбой и готовы за неё драться. Такие духи, поглощённые болью и ненавистью… — Дадзай поиграл желваками, подбирая слова. — Они, объятые яростью, готовы выцарапать себе жизнь у другого человека, не понимая, что всего лишь губят их, не получая ничего взамен. Это труп хищной птицы, которая не может больше есть, но которая охотится на живые тела остатками острых когтей. Рюноскэ невольно приложил руку ко лбу, когда рассвет стал поблёскивать в воде фонтана и слепить глаза. Пели утренние птицы, приятно журчали пышные струи, бьющие в воздух. К воротам госпиталя подъехала полицейская машина, тихо притормаживая у поста охраны и не включая сигнализации. Служители порядка — девушка с уверенной походкой и прямой спиной и уставший парень с тенями под глазами — прошли мимо парней по территории госпиталя, поднялись по крыльцу и скрылись в больнице; призрак, которого те чуть не задели, огибая его полупрозрачную фигуру по обе стороны, даже не шевельнулся. Не прошло и пятнадцати минут, как полицейские вышли, что-то негромко обсуждая между собой, а следом за ними из дверей вышел Мори в белом халате на испачканную кровью форму, устало вздыхая и щёлкая колёсиком зажигалки в руке без перчатки, поджигая сигарету, зажатую между губ. Полицейская машина также тихо отъехала, а патологоанатом, выпустив кольцо пара из рта, огладил небольшую щетину на подбородке и щеках второй рукой и сел на ступени рядом с практикантом. — Ну, и что с ним? Пырнули ножом? — Осаму прикрыл рот в зевке ладонью, лениво интересуясь. — Вижу, ты уже и без меня неплохо определяешь причины смертей, — Огай затянулся и снова выдохнул кольцо дыма в воздух. — Накахара Чуя, двадцать два года. Старше тебя всего на пару месяцев. Иронично, не правда ли? — Мори покачал головой. — Абдоминальная травма. Разрыв и кровотечение. Колото-резаная рана в печень четвёртой степени, — мужчина недолго помолчал. На его лице отразилась усталость. Он давно перестал сопереживать своим «пациентам», но отключать мозг от размышлений насчёт того, что могли бы сделать попавшие к нему люди, останься те в живых, не всегда получалось. Особенно дети и молодые. — Если бы орудие убийства осталось в ране, его бы ещё можно было спасти. Но кровопотеря в итоге слишком большая. — К-кто это сделал? — дрожащим голосом интересуется Атсуши, на которого Огай даже головы не повернул. — Это и предстоит выяснить полиции, — сигарета кончилась быстро. Мужчина с неудовольствием посмотрел на оставшийся в пальцах бычок, встал и выбросил его в урну. — Причину смерти и примерное оружие по характеру раневого канала я определил, на этом моя роль здесь закончена. Я возвращаюсь домой и буду отсыпаться два дня. — А почему тело не забрали? — Дадзай вскинул бровь, и Мори, уже отправившийся было в двери госпиталя, видимо, как-то по-другому понял этот вопрос и замер. — Даже не смей к нему приближаться, Осаму, — строгим и низким голосом сказал Огай, обернувшись через плечо, и в тени крыльца его карие глаза сверкнули алой угрозой. — Его должны будут забрать родственники перед похоронами, а пока он останется в моём хранилище. Если и его тело исчезнет, Дадзай, на меня заведут уголовное дело. Уж будь добр оставить свои… экстрасенсорные штуки при себе, хорошо? Осаму ничего не ответил. Атсуши и Рюноскэ молчали. Призрак не проронил ни слова. Ещё через некоторое время Огай, переодетый из формы в повседневную одежду, вышел, и к воротам подъехало такси. Патологоанатом махнул рукой, подзывая троицу и садясь на переднее сидение рядом с водителем. Дадзай по старой привычке уместился посередине, едва не упираясь головой в потолок салона и держа ноги чересчур согнутыми в коленях, иначе он не влезал; по обе стороны от него уселись Рюноскэ и Атсуши, благо что никто из них плотной комплекцией не отличался — кость на кости либо от скудного питания, либо от недалёкого ума. Осаму наблюдал через окно, как призрака Чуи потянуло за ними, но тот словно не воспринял это как что-то странное, со взглядом в землю пройдя за ними следом и усевшись на багажнике снаружи — его полупрозрачный силуэт был виден в заднем окне. Эта проклятая игрушка… Она в буквальном смысле духом витала у Дадзая за спиной. Ну, хотя бы оба глаза у убитого юноши были целые. Утро вступило в свою силу, когда машина примчала и высадила четырёх живых людей и одного мёртвого духа у пункта назначения — дома в дороговатом, между прочим, райончике. Никто из пассажиров и словом не обмолвился за всю поездку. Конечно, не особо пооткровенничаешь, когда машину ведёт совершенно незнакомое лицо, а позади с развевающимися от ветра волосами едет призрак! Мори зашёл домой молча, снимая пальто, разуваясь и сразу проходя к себе наверх, хлопая закрытой дверью своего кабинета. Послышался также шорох колец штор по перекладине карниза — то комната одним движением руки погрузилась в темноту. Дома соседей по их и по противоположной улицам спали, укрывшись в тени крылец и навесов над входными дверьми постриженной травой газона. Создавалось ощущение, что только у одного Мори здесь такая работа, что он возвращается за полночь, а уходит ни свет ни заря, если вообще до этого приходил. Окна соседских домов были закрыты ресницами плотных штор и занавесок, лишь где-то вдалеке слышались редкие собачьи звуки вроде лая или звона цепей. Вся живность в непосредственной же близости к дому патологоанатома чудесным образом замолкала, стоило каким-либо духам, видимым лишь младшему хозяину этого дома и этой самой живности, показаться на улице; удобно, на самом деле, тихо, а главное — самого Мори с его чутким сном никто не разбудит. Дадзай, Акутагава и Накаджима остались у невысокого забора во дворе. В пять утра на улице было прохладно и не было ни одного другого живого человека. Призрак, без особого интереса оглядевшись по сторонам, сел на поребрик вновь, вытянув ноги на дорогу и схватившись за голову, запустив полупрозрачные пальцы в полупрозрачные рыжие волосы. Видно было, что ни Акутагаве, ни Накаджиме не доставляет удовольствия фишка их новых воскрешённых тел — видеть мёртвых, потому они максимально отводили глаза и старались не смотреть в сторону духа. А Дадзай, закатив глаза и устало вздохнув, сел на поребрик рядом с духом, упёрся руками в чистый тротуар за своей спиной и заговорил: — Ну, и долго будешь в молчанку с нами играть, а, Чуя? Полупрозрачный Накахара слегка дёрнулся, опустив руки и переведя взгляд тусклых синих глаз на Дадзая. Осаму смотрел в голубое высокое небо над головой и думал о чём-то своём. Заметив краем глаза, что дух испытующе смотрит на него, он цокнул языком и повернулся к нему лицом. — Что смотришь? Вижу я тебя, вижу, не удивляйся, и они тоже, — призрак после этих слов, глянув на парня со странными глазами и парня с белыми кисточками прядей и застав их тотчас отвернувшимися, изобразил на лице великолепную смесь непонимания и… раздражения. — Колись, кто тебя убил. В подворотне подкараулили? Или девушку защищал? — Всё-то ты, блядь, знаешь! — охрипшим от долгого молчания бархатным голосом заговорил Чуя, сведя рыжие брови к переносице и резко дёрнувшись в сторону Осаму. Рюноскэ и Атсуши тут же вздрогнули, но Дадзай замер, отклонившись немного назад, а Накахара, упёршийся рукой в тротуар, злобно, прищурившись, смотрел на него. — Какое тебе дело, кто меня убил? В детективы вдруг заделался? Ты мне никто. Ни одного из вас в полиции даже слушать не будут, максимум — в психушку определят. Оно тебе надо? — Воу-воу, полегче, комок ярости, — Осаму хмыкнул и отодвинулся, выпрямив спину и встав на ноги. — Ты бы не отрезал так сразу наше общение, я ведь и помочь могу. — Чем, интересно? — от призрака, подскочившего следом и сжавшего одну из рук в кулак, веяло гневом, но уже, конечно, далеко не таким, в котором он пребывал до «поцелуя» с крестом. — Поможешь с похоронами моей матери? Одолжишь ей второго сына взамен первому? Моральную поддержку организуешь? — Накахара, сжав руки в кулаки, встал на ноги. — Только вот, к сожалению, никакие деньги людей из царства мёртвых не достанут, а новый и здоровый рассудок пересадить нельзя. Каков облом, а? Дадзай слушал, но мысли его были заняты другим. Он смотрел на злого призрака, пребывающего в удобном для себя подобии отчаяния, сверху вниз, и понимал, что… Чуя низкий. Очень, очень низкий. Ростом, как среднестатическая девчонка. Когда он лежал там, на столе в морге, или сидел, в глаза это особо не бросалось, а теперь… Теперь даже Атсуши, самый низкий из всех и отстающий от Осаму на полголовы, распрощался с этим званием. В убитом этой ночью Накахаре Чуе была немереная силища, упругие и натренированные мышцы, удивительные для страны проживания яркого цвета волосы и веснушки, пронзительной синевы глаза и всего сто шестьдесят сантиметров роста. Он едва доставал Дадзаю до плеча. Но, кажется, всем своим видом показывал, что недостаток роста он с лихвой может компенсировать хорошим ударом в челюсть. — А тебе точно двадцать два, а не четырнадцать? — Осаму в удивлении и какой-то насмешке вскинул бровь, и Чуя, осёкшись, с возмущением посмотрел ему в глаза. Дадзай неловко улыбнулся. Голубые глаза напротив метали молнии. — Что ты… сказал? — негромко произнёс Накахара, чеканя каждое слово, словно давая шанс исправиться. — Тебе что, с земли не слышно? — Осаму с издевательской улыбкой сделал шаг назад. — Тебя вроде в живот пырнули, а не ноги отрубили. Чего такой маленький? Молока пил мало? — Я сейчас вырву тебе обе твои ноги и запихаю в твою глотку, урод! — резко выкрикнул Чуя, едва ли не рыча, и Осаму почувствовал, как перед глазами улица у него немного пошатнулась. Он усмехнулся, приложив ладонь к виску и выставив вторую руку вперёд. — Я пошутил, извини, просто ты такого небольшого роста… У Чуи дёрнулось нижнее веко, и в глазах разразилась настоящая гроза. — Тебе не жить, ублюдок. Рюноскэ и Атсуши понятия не имели, что будут когда-нибудь участвовать в драке живого человека и мёртвого духа. Накахара мёртвой хваткой вцепился Дадзаю в воротник, повалив наземь, и благо что на улице и на дороге никого не было в такую рань. Накаджима, вскрикнув, бросился на выручку к Осаму, а Акутагава, понятия не имея, что так может, схватил Накахару за плечо и попытался одёрнуть. Минус на минус внезапно дал плюс: нестабильное тело, напрягшись мышцами, смогло скоррелироваться «полумёртвым» состоянием с полупрозрачным духом, и Накахару на секунду получилось отдёрнуть назад. Чуя на это не обратил внимания — у него уже пошла вперёд рука в плече, норовя если не выцарапать Осаму глаза, то приложить его хорошенько головой об асфальт. Атсуши и Рюноскэ переглянулись, кивнули друг другу и растащили двух противников друг от друга: Акутагава держал сопротивляющегося и брыкающегося Накахару под руками, а Накаджима помогал Дадзаю встать. Вот только Накахара, рыча сквозь зубы, что сейчас сравняет урода с землёй, каким-то известным ему лишь одному привычным движением оттолкнулся ногами от земли и резко дёрнул головой вверх, со всей силы вписавшись макушкой Рюноскэ в подбородок, и тот, словив звёзды перед глазами и щёлкнув челюстью, мгновенно разжал хватку и отшатнулся, упав на спину. Вырвавшийся в порыве накостылять экстрасенсу, Чуя мгновенно осёкся, почувствовав, что врезал невиновному, и, пнув Дадзая по ноге, повернулся к упавшему юноше. — Чёрт, извини, я… — он приложил руку к лицу, — я себя не контролирую, когда злюсь… — Рю! — у Атсуши в глазах отразилась вся боль человечества — и Дадзая не бросишь, и к Акутагаве не метнёшься. — Что, не меня, так какую-нибудь другую невинную душу? — Осаму, шмыгнув носом, кое-как встал на ноги. — Какой же ты дикий. — Завали рот, — буркнул Накахара, склонившись над Акутагавой и протягивая ему руку. — Ты как, живой? Рюноскэ смотрел в небо над головой. Белые облака плыли по голубеющей вышине в царственной тишине утренней и безлюдной улицы ещё не проснувшегося района. Смех Дадзая вырвал из забытья, и тот сконцентрировал взгляд на Чуе. Дух явно не понимал, что вызвало у Осаму такую бурную реакцию. — Живее всех живых. — Прости, — Накахара сжал полупрозрачную руку на руке Акутагавы, подёрнувшейся сетью чёрных вен, и непроизвольно задержал на этом взгляд. Рюноскэ встал, потирая ушибленный подбородок. — Я, право слово, понятия не имею, что с вами не так, ребята. У тебя что-то с глазами, они ведь как у кошки, — Чуя говорил про Атсуши, посмотрев на него, а затем вернулся обратно к Рюноскэ. — И у тебя… это, — он встряхнул рукой, — чем бы это ни было. Я уже молчу про то, что я могу касаться кого-то живого, — на последнем слове Чуя явно в чём-то засомневался, но уточнять и исправляться не стал. — Да что ты ржёшь? Заткнись уже! — то, как Чуя мгновенно переключается с темы на тему, стоило отдельного упоминания. Осаму утирал слёзы. Живее всех живых, ага! — Ты вообще не слышал, о чём я говорил? — Дадзай глубоко вдохнул ртом. — Я же всё при тебе же и рассказал. — Думаешь, что я вникал в то, что ты трещишь на фоне? — Накахара скривился, поставив руку в свой бок и презрительно поглядев на Осаму. — Ну ты и идиот, — Дадзай перевёл дыхание, успокаиваясь. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что если за ними и наблюдают, то из окон и издалека, он посмотрел Накахаре в глаза: — И, кстати, не только потому, что не слушал меня. Атсуши и Рюноскэ, в отличие от тебя, не отказались от моей помощи. Как видишь, они стоят перед тобой, вполне себе живёхонькие… Ну, это если обобщить без деталей. — Без каких деталей? — Чуя, склонив голову к плечу, прищурился. — Пха-ха, смотри. Осаму махнул рукой, уходя к дому и заходя в оставшуюся незапертой дверь, приглашая всех троих за собой. Если Атсуши и Рюноскэ, кажется, были привычными и зашли без всяких заморочек, то Чуя переходил через порог с опаской, озираясь вокруг; но он был вынужден признать — ему гораздо спокойнее, когда никого вокруг нет и даже теоретического зрителя не намечается. До него только сейчас стало доходить, как, наверное, странно смотрится со стороны, когда кого-то бьёт воздух или кто-то этот воздух пытается оттащить за невидимые руки! Накахара снова тут же вспомнил, что его никто, кроме Дадзая и этих двух, с кошачьими глазами и с чёрной кровью под белой кожей, не видит. Он ведь умер. Он ведь… действительно умер, оставшись бесплотным духом. Погладив Атсуши по голове, Дадзай опустил руку к его поясу и мягко потянул — и из петель для ремня вытащился настоящий кошачий хвост, покачивающийся теперь из стороны в сторону. Выглядит, как часть костюма ростовой куклы с механизмом внутри, если честно. Накаджима неловко усмехнулся, сверкнув жёлтыми глазами в свете солнца, и закатал один из рукавов рубашки, демонстрируя полоску белой шерсти с сероватыми полосами, уходящую от локтей к плечам и, видимо, дальше. Он также стянул с себя один из ботинков, и на чудесном виде кошачьей лапы вместо человеческой ноги Чуя особенно долго задержал взгляд. Атсуши даже круглыми пальцами пошевелил для правдоподобности, выпустив и убрав когти. Накахара невольно покачал головой, поражённый увиденным… Если до этого «живой» хвост и необычные глаза можно было списать на часть костюма или линзы, то теперь чрезмерно натурального вида лапы сложили цельную картинку. — Мой тебе совет на будущее, — Осаму хитро подмигнул, хлопнув Атсуши по груди, от чего тот вздрогнул и прищурил один глаз, тут же хватаясь ладонью за ушибленное место на рёбрах. — Если ты думаешь, что человек выглядит и ведёт себя странно, то, возможно, у него просто душа настоящей кошки. — Это звучит просто отвратительно, — прохрипел Рюноскэ, закатывая глаза. — Если бы это можно было не воспринимать буквально, — Накаджима вздохнул, стряхивая с себя второй ботинок и влезая в тапочки, любезно предложенные ему самим Мори несколько дней назад, чтобы когти не царапали плитку, ламинат и ковры и не стучали по ним же. — Котов хотя бы любят, в отличие от невнятной чёрной жижи, — Дадзай перевёл взгляд на Рюноскэ. Осаму уже было протянул к Рюноскэ руку, но Акутагава резко от него отшатнулся, всем своим видом показывая, чтобы тот и не думал к нему приближаться. Чуя, витающий в воздухе с поджатыми ногами, немного «отплыл» в сторону, заметив на секунду, как из-за спины (или прямо из неё?) Акутагавы показались чёрные отростки на манер щупалец или паучьих лап и тут же скрылись обратно. Жутко… Теперь понятно, что за странное чувство дискомфорта возникало рядом с Акутагавой. Рюноскэ схватил руку Осаму за его забинтованное запястье, покачав им из стороны в сторону и показывая, что как бы он на ты с контактом с физическими объектами, но потом Рюноскэ эту руку отпустил и с силой, замахнувшись, ударил Дадзая по плечу — и его кисть, подёрнувшись паутиной чёрных вен даже сквозь белый рукав одежды, прошла сквозь человеческое тело. Рюноскэ поёжился синхронно с Осаму и встряхнул рукой, потирая её другой. Чуя даже не пытался теперь скрывать своего удивления. Осаму же, хмыкнув и сняв халат, прошёл в зал, усаживаясь в угол и хлопая рядом с собой, мол, проходите, присаживайтесь, дорогие гости, сейчас будет время классных историй. — В общем, — Атсуши долго ждать не надо — он тут же уселся на диване, поджав ноги, а Рюноскэ обошёл диван кругом и устроился на его спинке, закинув ногу на ногу. Накахара, всё ещё оглядываясь по сторонам и рассматривая одну из своих полупрозрачных рук, в один момент бросил взгляд на Дадзая, начавшего рассказ: — Дело началось не так уж и давно, когда в морг к моему дядюшке поступило тело одного несчастного сиротки… Дух слушал, не перебивая. Он замер на одном месте, зависнув в воздухе между журнальным столиком и телевизором, и в чёрном экране плазмы отражались лишь трое зрителей, сидящих на диване. Тонкие рыжие брови были сведены к переносице, а на лице не отражалось никакой другой эмоции, кроме задумчивой мрачности. Иногда он переводил взгляд на Атсуши, в какой-то момент обнявшего свои колени и по очереди шевелящего пальцами то одной задней лапы, то другой; особенно Чуя в него вглядывался на моменте повествования всех связанных с ним событий — от момента поступления в морг до соединения мёртвого тела с живой душой несчастного животного из приюта и издержек бытия в теле, немного отличающегося от нормального человеческого. Сирота не вызывал каких-то негативных эмоций. Когда рассказ Дадзая плавно перетёк к Рюноскэ, пазл в голове Накахары начал складываться: помимо Осаму с его способностями, позволяющими каким-то образом контактировать с духами определённого вида, также с духами, вестимо, мог контактировать Акутагава, чьё тело лишь наполовину могло взаимодействовать с любыми другими объектами мира живых. Вот почему Рюноскэ смог оттащить духа от Дадзая… лучше бы не мог, конечно, но имеем, что имеем. Для достоверности Накахара один-единственный раз сдвинулся с места, оттолкнувшись ногами от воздуха и пролетев над головами всех троих, пригнувшихся или отодвинувшихся по инерции; парень всего лишь коснулся рукой белой головы человека-кота, не встретив сопротивления физики с физикой. Да, похоже, Атсуши действительно стал котом — видит потустороннее, но трогать его не может. Бессонная ночь, полная событий, начала давать о себе знать. По крайней мере, под монотонное звонкое повествования Дадзая о своих похождениях Рюноскэ, пересевший в процессе на угол дивана, начал задрёмывать. Осаму жестикулировал во время монолога, Атсуши вовсю следил то за Чуей, парящим вокруг, то за рукой Дадзая, и лишь дух видел, как Акутагава, подпёрший щёку кулаком с рукой на подлокотнике, начал клевать носом, держа глаза закрытыми. Он полностью олицетворял, кажется, понятие: «Я не сплю, я просто слушаю с закрытыми глазами». А потом его дыхание стало мерным, с тихими хрипами в грудной клетке. Не спит он, как же. Следом начало рубить кота. Атсуши, сонно моргая и зевнув, сначала откинулся спиной на диван, заложив за голову одну из рук. Осаму, заметив наконец одним глазом, что его камрады проиграли в борьбе со сном, сделал голос потише, но при этом рукой погладил Накаджиму по голове, обращая на себя внимание: «Давай, вздремни, — сказал он, даже, казалось, не сделав паузы в своём рассказе. — Рюноскэ уже ушёл в мир иной… В царство Морфея, я хотел сказать». Атсуши фыркнул и отмахнулся, мол, я слушаю, просто зевнул. А затем он медленно сполз головой Рюноскэ на плечо, периодически часто моргая своими кошачьими глазами с белыми ресницами-опахалами, но не справляясь с тяжестью век. Учитывая, что кошки спят большую часть своей жизни, удивительно, как Накаджима не уснул ещё несколько часов назад. Человеческое нутро берёт верх! — В общем, мне нужен новый крест, — продолжил Осаму, вытянув вперёд ноги и прикрыв рот рукой в зевке. — Спасибо, конечно, что сломал мне его, с тебя даже денег не возьмёшь, только если стрясти с твоей матери… Сказать, что то на похоронные расходы и всё такое. — Пасть закрой в сторону моей ма- — и тут Чуя, оскалившийся в угрозе, осёкся. Дадзай, услышав, как резко замолк Накахара, с интересом повернул на него голову — тот парил теперь у книжных полок, смотря куда-то в сторону, в ведомое одному лишь ему пространство. По удивлённому взгляду синих глаз было видно, что в голове призрака происходит бурный мыслительный процесс. Осаму только бровь вопросительно вскинул, сложив руки у себя на животе и сонно моргая. Он не перебивал вплоть до того момента, когда Чуя резко повернул голову к нему, а затем подлетел и схватил за воротник рубашки: — Моя мать, Дадзай! Ты же можешь воскрешать! — Я- да? — Дадзай от встряски резко проснулся, поднимая руки ладонями вверх в сдающемся жесте. — У тебя что, слова моего дядьки мимо ушей прошли? Мне запрещено приближаться к твоему телу. — Идиот! — Чуя резко толкнул вперёд, и Осаму от громкого падения спасло только то, что тот успел упереться рукой в пол. Накахара, сообразивший какой-то охуительный для себя план, метался вокруг: — Тебе достаточно уверить мою мать в том, что ты сможешь меня воскресить, чтобы она подписала отказ от моего тела, и тогда его по документам можно будет сжечь, а не хоронить, — Чуя, сверкая глазами и продолжая воодушевлённо говорить вполголоса, перелетел через диван и снова схватил Осаму за грудки жилета. — И ты сможешь меня воскресить. Я смогу вернуться к матери и… — и тут он снова осёкся. Мысль явно скакала в его голове быстрее его речи. Он встряхнул головой и отлетел от Осаму. — Смогу вернуться к своей обычной жизни. Остановимся пока на этом. — Что ты не договорил? — Дадзай прищурился, отвечая также вполголоса и медленно вставая на ноги, посматривая на Атсуши и Рюноскэ, стараясь не разбудить. Он привык к чуткому сну дядюшки, потому в сохранности чужого сна ему не было равных. Накахара посмотрел на него, но ничего не ответил. — Вернуться к матери и что? Отомстить своему убийце? Синие глаза подёрнулись мраком. Это случилось ровно на секунду, но этой секунды Дадзаю хватило, чтобы убедиться в своих словах. Накахара хотел сказать именно это, но почему-то замолчал. Осаму плохо ухмыльнулся уголком губ, на что Чуя нахмурился и отвернул голову, смотря куда-то в пол. — Это не просто убийство, да? — Осаму негромко шагает навстречу Чуе, но тот отлетел назад, стоило Дадзаю приблизиться на расстояние шага. — Ты что-то знаешь. Нет, подожди, не так, — Осаму сделал ещё шаг, и Накахара оказался спиной у стены дома, мрачно смотря экстрасенсу в глаза. — Ты знаешь убийцу. Кто это был? — Ты не был свидетелем. Показаниям непонятно кого всё равно никто не поверит, — Чуя отвёл взгляд к книжным полкам, но голос его стал ещё ниже. — Я скажу, что проходил мимо и видел вашу стычку до твоего убийства, — Накахара на этом отлетел в сторону, и Осаму следит за ним глазами. — Полиция не вызвана, потому что незачем, убийства я не видел — всё, я вне подозрений. Кто это был, Чуя? — Тебя это не касается, — Накахара отлетел ещё назад, но было видно, что воздух вокруг него подёрнулся чёрной дымкой — и у Дадзая начал нарастать звон в ушах. — Твоё дело — воскресить. Мы с матерью уедем потом из города. — И твой убийца будет на свободе? — Осаму склонил голову к плечу, приложив пальцы к виску — головная боль начала опоясывать с затылка синхронно с разрастающейся тёмной аурой злящегося духа. — Почему ты его покрываешь? Это был кто-то из твоих знакомых, да? Родных? Тебя убила твоя мать? Отец? — Нет! Дадзаю как обухом по голове ударили. Он покачнулся и согнулся в три погибели, держась за голову. Шипение Накахары разгневанной коброй заползло в одно ухо, впилось клыками в мозги и выползло через другое. В темноте крепко зажмуренных глаз плясали разноцветные круги, словно в чёрную воду кто-то бросил россыпь мелких камушков. Прошло не больше минуты, прежде чем в комнате воцарилась тишина, а звон в ушах сошёл на нет. Медленно моргая глазами по очереди, Осаму осторожно распрямился, держа одну руку упёртой в бок, а другой растирая висок. Накахара со скрещенными на груди руками витал в дверном проёме, закрыв глаза, вздёрнув нос и ничего не говоря. — У меня нет отца, — обронил он, заметив, что Дадзай двинулся, встряхивая головой и приходя в себя. — И зубы побереги ещё раз упоминать мою семью в подобном контексте, мама тут не при чём. — Так и предлагай помощь, — Осаму прокряхтел, растерев пальцами глаза и наконец посмотрев на Чую. — Я согласен на воскрешение. — Ага, тебе птичьи лапки делать вместо рук или, может, восемь паучьих глаз? — Дадзай скривился, передразнивая. — Могу наделить способностью разучиться держать что-то тяжелее двух килограммов, чтобы всё падало из рук. Могу что-нибудь ещё. — У тебя что, вообще других вариантов нет? — Чуя наконец повернулся к Осаму лицом. — Нельзя воскресить так, чтобы я очнулся нормальным? — А чем тебя птичьи лапы не устраивают? Вон, Атсуши ходит и не жалуется. — Я не думаю, что я смогу вернуться к нормальной жизни, если у меня будет шесть пиратских повязок на лице по три с каждый стороны. — Ну, чем владеем, то предлагаем, я что сделаю? — Осаму пожал плечами. — Так прошерсти свою книгу получше, там наверняка должно быть заклинание на полноценное воскрешение. — Нет, я дурак, конечно, в некоторых моментах, но я не настолько тупой, чтобы не воспользоваться этим ритуалом сразу. Если бы про полноценное воскрешение, Чуя, было написано хоть слово, — карие глаза посмотрели в синие напротив, — ко мне бы давно выстроилась очередь из желающих вернуть к жизни своих родных, близких, собак и кошек. Накахара не ответил сразу. Он задумался, поджав губы и смотря в пол, витая в воздухе с поджатыми ногами почти в горизонтальном положении. Его взгляд скользнул по спящим Рюноскэ и Атсуши — видимо, сравнивал, пребывание в каком теле лучше, — но, судя по всему, результат Накахару несколько не удовлетворял. Он говорит о своём воскрешении, будучи духом, которого видят всего трое человек здесь, причём один в детстве чуть не погиб в автокатастрофе и лишился родителей, а другие два были им же и возвращены из царства мёртвых. Но должен же быть способ? Может, Дадзай просто недостаточно хорошо читал книги? Хотя за столько-то лет и не прочесть от корки до корки… Накахара цокнул языком и махнул рукой, очертив в воздухе петлю и направившись к выходу. — Ладно, это потом. Пошли за мной. — Куда? — Дадзай, прикрывая рот в зевке вновь, устало хмурится. — Я спать хочу, можно я отдохну? Или поем хотя бы. — Успеешь! — Чуя, закатив глаза, снова вернулся к Осаму, залетел к нему за спину и толкнул в лопатки. — Поверь мне, пока ты жив, успеть можно всё, а вот мне уже надо бы поторопиться. Дадзай был успешно вытолкнут в незапертые двери. Недовольно и сонно моргая, он похрустел плечами, выпрямившись и отклонившись спиной чуть-чуть назад. Накахара суетился рядом, замерев лишь тогда, когда мимо проехала чья-то машина — люди вокруг начали наконец просыпаться. Значит, и автобусы ходят. — Не помню, чтобы я устраивался мальчиком на побегушках ко всем призракам, которых вижу, — Осаму заложил руку за шею, растирая её. — Куда ты меня хотя бы гонишь? — К моей матери, — Накахара витал в воздухе рядом с его плечом, и от услышанного Дадзай вздрогнул, с непониманием взглянув на Чую. — И что я ей скажу, умник? Здравствуйте, как-её-там-сан, я вижу дух Вашего сына, который меня достал? — Но ведь это правда. Ты видишь меня и являешься единственной соломинкой. — Как у тебя всё легко, Чуя, — Дадзай нахмурился. — Сам мне помогать бежать будешь, если эта несчастная женщина вызовет на меня психиатрическую бригаду. Идти пришлось пешком на совершенно иную остановку целых десять минут. Накахара был нервным. Он выискивал нужный автобус у самого края дороги, вылетая за поребрик, и полностью игнорировал машины, проезжающие сквозь него. В какой-то момент Дадзая встряхнуло за плечо — то Чуя, заметив нужный маршрут, сначала окликнул голосом, а затем, увидев, что Осаму с наушниками в ушах стоит у столба со знаком остановки и дремлет стоя, подлетел и стукнул по плечу. Парень проморгался и еле успел заскочить в закрывающиеся двери. В автобусе он даже не думал садиться, примостившись в уголке задней площадки, взявшись за ручку одной рукой и снова прикрыв глаза, обронив лишь: «Разбудишь, когда будем подъезжать». На середине пути у Осаму резко подкосились ноги, и он, почувствовав, что падает, быстро выпрямился и рассеянно заморгал, приходя в себя. Дремота одолела настолько, что тело расслабилось до невозможности. Автобус был уже полупустым. На парня взглянул дух, держа руки в карманах брюк и витая напротив. «Долго ещё?» — Осаму зевнул, прикрыв рукой рот, чтобы заодно никто не видел, что он обращается к воздуху. Чуя покрутил кистью в воздухе в жесте «ну так, пятьдесят на пятьдесят». Дадзай, получив удовлетворительный ответ, огляделся в поисках свободных мест, увидел позади себя практически пустую платформу из четырёх сидений и грохнулся в одно их них прямо за своей спиной, скрестив на груди руки и вытянув ноги вдоль автобусной стенки, снова проваливаясь в дремоту. В наушниках не играло никакой музыки. Это было привычным прикрытием. Его вырвал из сна несильный подзатыльник, благодаря которому Дадзай резко подался вперёд и стукнулся лбом в горизонтальный поручень. Он зашипел, хватаясь за ушибленное место и мгновенно просыпаясь, щурясь от яркого света. Накахара рядом, закатив глаза, кивнул на выход, вылетая в открывающиеся двери, и Дадзай, толком ещё не проснувшись, поспешил за ним. Он снова оказался в незнакомом месте. Нет, может, где-то по центральным улицам недалеко отсюда ему и счастливилось проходить, но сюда он не сворачивал точно. Перед ним высились многоэтажки, тенями скрывающие под собой улицы, магазины и снующих туда-сюда людей. Неподалёку виднелся спуск в метро. Ого, не такое уж и захолустье! Не центр, но, скажем, тоже пойдёт. Проснувшийся город с разъезжающими в разные стороны машинами немного будоражили дремлющий мозг, вынуждая его проснуться. Жители города спешили на свои работы. В каком-то смысле Дадзай тоже спешил на свою работу — рассказать убитой горем матери недавно убитого юноши, что его дух до сих пор не упокоился и что его возможно воскресить. Бред? Бред. Бред-бред-Дадзай. Если его не выгонят прямо с порога, это уже будет достижением. Осаму ещё не работал в похоронных службах, предлагающих скидку на гробы людям, которые только-только вызвали скорую помощь на плохое самочувствие. — И когда я успел устроиться мальчиком на побегушках для трупных душ… — Дадзай похлопал себя по щекам, плетясь следом за духом. — Как её хотя бы зовут? Ну, твою мать. — Озаки Коё, — Накахара помрачнел, произнеся имя родительницы, и на секунду завис в воздухе, смотря куда-то в пространство, а затем, встряхнув головой, продолжил путь. — Можешь просто Коё-сан. Идём скорее, пока она куда-нибудь не ушла. — Я тебя умоляю, куда она может уйти в такую рань? — Осаму ссутулился, опустив книзу руки. — Разве что следом за тобой. — Заткнулся! — от резко вспыхнувшей тёмной ауры Дадзай только зажмурился и растёр пальцами висок. — Сам заткнись, — негромко отвечает юноша, растирая глаза и выпрямляясь, согнутыми в локтях руками потягиваясь назад, хрустя спиной. — И без тебя хреново. — Рот побольше на замке держи, глядишь, здоровье сохранишь, — Чуя нахмурился. — Давай так: ты мне помогаешь сейчас и выполняешь все мои просьбы, а я потом верну тебе всё деньгами. Договорились? — Не думаю, что у тебя в закромах завалялся миллион. — Дорого себя оцениваешь. Снизь планку. — До уровня твоего роста? Краем глаза Осаму успевает заметить, как Накахара, едва видно дёрнув плечом, делает замах. Полупрозрачный кулак, способный сделать весьма больно, пролетел в миллиметре от лица Дадзая — юноша успел увернуться, уйдя в сторону. Хорошо, что он забил на мнение окружающих людей о его поведении ещё несколько лет назад. — Я задушу тебя ночью, урод. — Лучше выстрели в висок, — Дадзай хмыкнул. — Удушение — долго, я не люблю, когда долго и больно. Накахара, продолжая сжимать руки в кулаки, презрительно посмотрел на Дадзая, но ничего не ответил. Оттолкнувшись ногами от воздуха, он полетел вперёд, даже не оглядываясь, чтобы проверить, поспевает за ним экстрасенс или нет. Дадзай одновременно и любил многоэтажные дома, и нет. Любил он их чисто практической любовью — их крыши были идеальным местом времяпрепровождения, когда нужно было уединиться и подумать о важном, о прыжке вниз головой, например, или предстоящей контрольной по математике. А не любил старой памятью и привычкой своей нынешней жизни — до инцидента с аварией он жил в квартире одного из таких высоких домов, да и после этого он сразу переместился в свой, «частный», принадлежащий Мори. Уединения на крышах, конечно, таких мелких двухэтажек дождаться нереально, но дышалось там будто легче. Словом, к одной из таких многоэтажек Чуя Осаму и привёл. Дадзай вскинул голову наверх, оценивая количество этажей, но сбился на двенадцатом и набрал на домофоне случайный номер, на сонный голос оттуда отвечая: «Почта!» Всегда срабатывало. Накахара даже номер своей квартиры сказать не успел, как Осаму уже вошёл в холл. Лифт, как назло, не работал. Как назло, потому что Чуя назвал отнюдь неутешительную цифру этажа — восьмой. «Они что тут, траур в честь тебя всем домом устроили?! — в отчаянии хриплым голосом возмутился Осаму, с максимально страдальческим лицом начиная свой длинный поход наверх. — Лететь высоко будет, если на меня всё-таки вызовут психиатрическую бригаду». Накахаре-то хорошо, он летит, он вообще усталости не чувствует! А Дадзай, между прочим, в мастера спорта по бегу на длинные дистанции не записывался. Если бы Чуя сразу не повёл к нужной двери, Осаму бы сдался искать нужную — они все в этих муравейниках так расположены непонятно, за каждым поворотом, ты только поворот этот отыщи. Вот почему, почему нельзя расположить двери просто прямо, как в гостиницах? Дадзай тяжело дышал, приходя в себя после ступенчатой разминки. Накахара завис у самой последней двери в тени одного из углов. Осаму выпрямился, потянувшись уже было к дверному звонку, как вдруг одна мысль врезалась в голову, и он остановился. — Ну? Ты чего? — Чуя раздражённо цокнул языком. — Ничего, просто задумался, что мне твоей матери сказать, — с не менее саркастичной интонацией произнёс Осаму, смотря на Чую взглядом, мол, не очевидно ли? — Здравствуйте, я из похоронной службы, какой гроб хотите заказать? — С такой формулировкой можешь сразу два заказывать. — Второй — мне? Представляю, как меня жестоко убьют сковородой в лицо. — Не тебе, а ей, — Чуя вздохнул, отвернувшись от Осаму. — Ты её такими шутками только добьёшь. — А, поздравляю, ты только сейчас понял, как себя чувствуют люди, которые только-только лишились дорогого им человека? Да ты чертовски тупой, — Дадзай развёл руки в стороны. — А мне как-то ещё и говорить с ней. Чуя растёр шею ладонью, поджав губы и о чём-то задумавшись. — Я… даже как-то не подумал о том, что я вынужден буду видеть её… такой. — Да ладно, ты только сейчас это понял? — Дадзай покачал головой и упёрся спиной в стену рядом. — Давай тогда открою тебе ещё один страшный секрет, — он слегка постучал костяшкой пальца по двери, — ты здесь жил, поэтому ты спокойно можешь войти туда без открытых дверей. Ну так, вдруг тебя заинтересует это предложение. — Я могу?.. — Чуя недоверчиво покосился на Осаму, а затем, посмотрев на свою руку, осторожно прикоснулся к двери своей квартиры ладонью и надавил. Пальцы прошли сквозь. Накахара с испугом отдёрнул руку и немного отлетел сам. — Ну? Ты чего? — с подлой улыбкой повторил Дадзаю ту же самую фразу, что была сказана ему минуту назад. — Ощущения не из приятных, — Накахара встряхнул своей рукой. — Всё, звони давай! Она всё равно не услышит меня. — Ты будешь должен мне два миллиона после всех этих испытаний, — Дадзай вздохнул и нажал пальцем на звонок. Трель глухо раздалась где-то за стеной. Пришлось позвонить ещё раз спустя минуту, потому что даже шагов Дадзай не услышал — видимо, открывать не торопились. На второй раз Осаму зажал кнопку, решив не отпускать, пока не откроют. Параллельно с этим он вопросительно поглядел на Накахару, мол, она точно дома? «Слетай, проверь», — вполголоса обронил Осаму, кивнув на дверь. «Н-не буду я!» — Чуя нахмурился, отрицательно закачав головой. Надежда была потеряна ровно в тот момент, когда с той стороны в замке двери повернулся ключ. Лестничную клетку осветило белым лучом из квартирных окон. На пороге стояла женщина в чёрных брюках, белой рубашке и чёрном жилете, высокая и худая. Не очень траурный вид, конечно, но складывалось ощущение, что она просто не переодевалась с того самого момента, как узнала страшную новость, разделившую её жизнь на до и после. Рыжие, отдающие едва не розовым, волосы, чёлкой скрывающие один из глаз, водопадом стекали по плечам — тут даже генетическая экспертиза не нужна, не говоря уж о паспорте и уточнении, является ли Накахара Чуя Вашим сыном… Кольца на безымянном пальце руки, держащей дверную ручку, не было. И лишь лицо, осунувшееся и какое-то словно посеревшее, с тусклыми покрасневшими глазами, потерявшими всякий живой блеск, с искусанными в кровь губами и круглыми тенями под глазами выдавали то, что произошло нечто ужасное. Женщина, смотря будто куда-то сквозь и, естественно, не замечая парящего рядом с ней духа собственного ребёнка, подняла глаза на гостя, ничего не говоря. Чуя смотрел на неё с такой печалью в глазах, что даже Осаму стало холодно и дурно на душе. Дух не приближался к своей матери. Да и что он мог сделать? Ничего. Он был всего лишь бесплотной оболочкой неупокоенной души, чьё тело было зарезано прошедшей ночью. В какой-то бездумной попытке полупрозрачный юноша протянул к женщине руку, касаясь её кисти своими пальцами, но, что очевидно, пальцы прошли сквозь, а женщина никак не отреагировала. Призрак отдёрнул свою руку и отвернулся. Да. Он не мог сделать ровно ничего. — Э… Коё-сан, верно? — Осаму, понимая, что поддержки от Чуи не дождётся, начал разговор первым. — Здравствуйте и примите мои соболезнования. Меня зовут Осаму Дадзай. — Вы из похоронной службы? — от угасшего голоса с хрипотцой, которую Озаки-сан даже не пыталась исправить, становилось не по себе. Стоило Чуе услышать этот голос, его словно дрожь пробрала. — Нет, я… Я друг Вашего сына, Накахары Чуи. Я пришёл поговорить. Можно? Женщина с ответом не торопилась. Понятно, как тут легко согласиться, говорить ведь наверняка будут о… О нём. С родственниками «пациентов» своего дядюшки Дадзай ещё ни разу не общался, потому впервые испытывал давящее чувство тяжёлого взгляда на себя, будто смотрели в самую душу. Пришлось ненадолго отвести глаза. В какой-то момент Осаму показалось даже, что Коё-сан, опустив голову, медленно доходит до желания молча закрыть дверь, но… Нервно сглотнув без единого звука и подлетев к матери вплотную, Чуя, смотря Коё прямо в глаза невидимым взглядом синих глаз, паря в воздухе, коснулся лбом её лба, плотно зажмурив глаза с дрожащими рыжими ресницами. Его полупрозрачные ладони коснулись её впавших щёк. Он говорил шёпотом и почти не слышно, одними губами, но Дадзай, кажется, разобрал: «Мама… мама, я здесь… не плачь, пожалуйста». Слова давались Коё-сан тяжело, но она, немного приподняв голову, будто что-то… почувствовала? Взгляд её тусклых глаз не изменился, но она, убрав руку с ручки двери, негромко произнесла: — Хорошо. Ого! Это оказалось гораздо проще. Осаму и Чуя переглянулись, перед тем как Накахара отпустил лицо матери из рук, и хотели было уже синхронно войти в квартиру, как «столкнулись» в дверях. Накахара, закатив глаза и повисая в воздухе, махнул рукой вперёд, пропуская, мол, гости вперёд. Дадзай, улыбнувшись, махнул рукой в своеобразный знак благодарности и прошёл внутрь. Квартира как квартира. Сумка Коё-сан лежала на полу рядом с полкой под зеркалом, оттуда выкатились какие-то вещи вроде помады и обыкновенных шариковых ручек. Двери везде были приоткрыты, словно их толкнули, но до косяка они не дошли. Заметив, что хозяйка даже не удосужилась закрыть входную дверь, Дадзай учтиво захлопнул её за собой и повернул в сторону один из внутренних замков. Накахара пролетел по коридору вперёд, но потом быстро вернулся к раскрытой двери на кухню и залетел внутрь. Ага, понятно, Коё-сан там. Стянув кроссовки с ног, надавив носком на пятку одного и пальцами на пятку второго, Дадзай проследовал за Накахарой, стараясь неслышно ступать по полу. Ему почему-то казалось кощунственным нарушать тишину в доме, который только что лишился одного из хозяев. Коё-сан, подперев лоб руками, сидела за столом. Бутылок алкоголя, как и пачек сигарет, не было, что показалось Дадзаю странным — это ведь один из самых известных и действенных способов заглушить боль! Вместо них по столу были разбросаны блистеры и коробочки антидепрессантов. Многие из таблеток отсутствовали, и приходилось только надеяться, что это просто старый блистер, а не Коё-сан выпила сразу десять штук гидроксизина или ламотриджина, иначе сюда действительно придётся заказывать в скором времени второй гроб. Дом был прибранным и даже каким-то пустым. Атмосфера здесь была какой-то… давящей, хрустальной, треснувшей, словно любое неосторожное движение могло разрушить здесь стены и обрушить потолок. Страшно представить, что подобную житейскую идиллию можно так легко разрушить. Дадзай, прочистив горло, сел напротив хозяйки дома. Дух Накахары резко сменил поведение, не витая вокруг, замерев теперь в воздухе за спиной своей матери и сложив голову её на плечо. — Я пришёл к Вам по одному делу, — начал было Осаму, но Коё вдруг перебила. — Если Чуя брал у тебя какую-то вещь, можешь поискать в его комнате. Какие строгие вещественные отношения. — Нет, Коё-сан, послушайте меня сейчас внимательно, — Осаму, втянув воздух сквозь зубы и собираясь с мыслями, завёл руку за шею, смотря в сторону. — Я… С чего бы начать… Ладно, ладно, Вы всё равно сейчас под таблетками, как я погляжу, так что… Кхм. Мда. Как-то непривычно говорить об этом с людьми через рот… В общем, скажу как есть: я работаю в морге, куда доставили тело Вашего сына. Услышав про тело, Коё медленно подняла голову, но на Дадзая не посмотрела. Взяв стоящую рядом кружку с водой, она выдавила из блистера ещё одну таблетку гидроксизина, положила её в рот и запила несколькими глотками. Осаму поморщился одним глазом. — Извините, что влезаю, но в таком количестве гидроксизин лучше не принимать, он очень плохо сказывается на нервной системе и в принципе работе сердечно-сосудистой, — Коё бросила на Осаму тяжёлый взгляд, но ничего не сказала. — Понимаете, если принимать антидепрессанты в таком объёме, можно почувствовать изменение работы мозга. Могут начаться галлюцинации или даже бред. Вот я, например, говорю Вам, что вижу дух Вашего сына, достающий меня с самой ночи, а Вы сейчас должны на меня посмотреть и спросить, что я сейчас сказал и не сбежал ли из психиатрической больницы. Коё слушала, словно Осаму не говорил ничего сверхъестественного. Парень сделал паузу, сложив руки на стол и сцепив пальцы в замок, и стал наблюдать, как женщина, неспешно проанализировав услышанное, подняла глаза и посмотрела теперь точно Дадзаю в лицо. В её тусклых, светло-карих, кажущихся розоватыми, глазах с покрасневшими от слёз склерами читалось недоумение с одновременным… возмущением? Если бы Коё-сан не была сейчас под чересчур большой дозой антидепрессантов, взрыв ярости был бы гарантирован, но теперь, заглушённая таблетками, она просто молча смотрела на странного гостя и ждала разъяснений. — Я прекрасно понимаю, что это звучит, как бред, а Вы сейчас думаете, что я пришёл сыграть на Вашем горе и выкачать денег на какое-нибудь отпевание или бархатную обивку, но нет. Я уточнил, что я ученик патологоанатома, потому что именно там я встретил неупокоенную душу Вашего сына. Собственно, на данный момент я его единственный друг, с которым он может говорить… Да, пожалуйста, не смейтесь. Позвольте продемонстрировать. Он сейчас здесь, но я могу спросить его о чём-нибудь, что знаете только Вы. Коё молчала. На словах о том, что душа Чуи где-то здесь, она вздрогнула, крепче сжав кружку с водой в руке, и внимательно проследила за взглядом гостя, смотрящего куда-то поверх неё. Она даже обернулась, но, естественно, никого не увидела. — Нет-нет, в том-то и фишка, что эти души вижу только я- Коё-сан! — Осаму приподнялся, встав со стула, когда встала Озаки. Чуя, видя, что мать забеспокоилась, отлетел в сторону, смотря то на неё, то на Дадзая. — Быстро, скажи ей, что… что… — дух отчаянно вспоминал что-то. — Что футболку, которая на мне была, с драконом, она подарила мне на день рождения два года назад и что это моя любимая футболка! — Футболка, в которой Чую убили, была подарена ему Вами на его двадцатилетие! — затараторил вслед Осаму, не спуская с Озаки глаз, но также он посматривал на Чую, одним своим видом показывая, что нужно что-то ещё. — В детстве у меня была гиперфиксация на динозаврах и драконах, у меня были целые коллекции фигурок и игрушек… — В детстве Чуя играл фигурками динозавров! — Был такой большой, зелёный, у него ещё открывалась пасть, он был немецкой фирмы… Его подарил мне отец. — Большой и зелёный с открывающейся пастью! — Дадзай складывает ладони друг с другом, имитируя «пасть». — Из Германии! От отца. — Когда у него отвалилась нога, я убрал его в ящик под кроватью, всё не было времени починить. — И он всё ленился приклеить ему лапу на место! — Хотел в будущем приклеить его к своему мотоциклу, который собирался покупать этим летом. — И очень хотел себе мотоцикл. — Когда я делал перестановку в своей комнате, я сказал, что мне просто так захотелось. На самом деле я случайно поджёг зажигалкой край обоев и скрыл это сдвинутой кроватью. — За его кроватью — прожжённые обои! — Я- я начал рано курить, в пятнадцать, когда отец умер. Она может найти сигареты в моей комнате под подоконником, она бы там ничего не стала искать. — Он ку- что? — Дадзай, начав говорить, резко осёкся, смотря прямо на Накахару, но, естественно, для Коё-сан он смотрел с вызовом в глазах в пустоту. — Тебя что, угрожали убить за курение, поэтому ты решил сознаться в этом после своей смерти? — когда взгляд тусклых глаз посмотрел на Осаму, Дадзай нервно сглотнул, втянув голову в плечи. Ему почему-то казалось, что на него сейчас чем-то замахнутся. — Пачка сигарет под подоконником в комнате. Можете проверить. Озаки прищурилась, но молча ушла в тёмный коридор. Слышно было, как открылась дверь в другую комнату, и Осаму поспешил за хозяйкой квартиры. Из комнаты никто выходить не спешил, и Дадзай заглянул внутрь: там, на пустой и ещё не заправленной постели у окна, в изголовье которой лежал зелёный тиранозавр с одной задней лапой, сидела Коё. В её руке была зажата мятая пачка сигарет, на которую она смотрела ничего не выражающим взглядом. Когда люди живы, за такие находки их обычно ругают, но… Теперь эта пачка сигарет стала одной из тех вещей, что хранили память об их хозяине. Озаки ничего не говорила. По её щекам из широко раскрытых глаз медленно текли слёзы, но она на них будто не реагировала. От её голоса Осаму, вставший на пороге комнаты, обитаемой ещё вчера, невольно поёжился. — Тот динозавр… Он был ему очень дорог. Он стоял у него на полке, а потом аккурат после смерти моего мужа крепление не выдержало, полка упала, и у динозавра откололась нога. Чуя очень расстроился и куда-то его убрал. Я думала, он его выбросил, а он… всё это время был здесь, — тихо произнесла она. — Он… правда разговаривает с тобой? — Да, Коё-сан. Я с детства слышу всех призраков, Ваш сын — не исключение. — А меня он слышит? — Слышит, но Вы его — нет, — Осаму сделал шаг в чужую комнату. — Он прямо напротив Вас сейчас, если Вам интересно. Полупрозрачный юноша приземлился на пол, сев на колено и заглядывая убитой горем матери в глаза. Дадзай не может точно сказать, чувствует ли что-нибудь мать, к которой тянет руку душа её убитого сына, но ему кажется, что Озаки неспроста коснулась ладонью своей щеки — именно к ней рукой прикоснулся Чуя. Призраки не умеют плакать. На его лице лишь горечь. — Я могу спросить у него кое-что? — негромко, с хрипотцой интересуется она, прикрыв глаза и утирая слёзы запястьем второй руки. — Дело Ваше, я всего лишь озвучу ответ. — Чуя, сынок… — она делает глубокий вдох, борясь со всхлипами, и антидепрессанты делают своё дело, позволяя не сорваться в истерику снова. — Кто тебя убил? Повисла гробовая тишина. Дадзай, услышав вопрос, испытующе посмотрел на Накахару. Чуя, вспыхнув синими глазами, отшатнулся и отпрыгнул чуть ли не до противоположной стены, и Озаки поёжилась, растирая плечо от гусиной кожи — стало холодно, как от порыва сквозняка. Осаму хмыкнул. Дежавю. — Я уже задавал ему этот вопрос, Коё-сан, — начал Дадзай, не дожидаясь ответа Накахары, начавшего источать тёмную ауру. — Но он наотрез отказался говорить. Он что-то знает, но почему-то молчит. Вы не знаете, кто в его окружении мог ему, не знаю, завидовать или ненавидеть его? — Я… не знаю, — Озаки поникла, не высказав ни капли недовольства. — Все его друзья были хорошими. Он не рассказывал мне особо многого, но за себя постоять мог, так что я… не беспокоилась… Хозяйка снова начала срываться в плач. Таблетки не помогали. Осаму, вздохнув и не став продолжать тему, медленно прошёл ближе и присел рядом, коснувшись её плеча. — Тогда разрешите мне вернуться к тому, зачем я к Вам пришёл, Коё-сан, — он постарался посмотреть ей в глаза. — Понимаете, я умею делать некоторые вещи, которые не способен делать ни один живой человек… Собственно, потому и разговариваю с душой Вашего сына. Мне нужно, чтобы Вы как можно скорее подписали отказ от его тела в морге, чтобы его не захоронили, — на этих словах Озаки широко распахнула глаза и в ужасе посмотрела на посерьёзневшего Дадзая. — Если хотите снова увидеть Вашего сына живым, Вам придётся сделать так, как я скажу.

***

Остаток дня Дадзай провёл максимально просто: вернувшись домой к полудню и застав Атсуши и Рюноскэ на кухне — они готовили завтрак. Ну, вернее, как они — готовил Атсуши, потому что Рюноскэ руководил. А как иначе? «Вряд ли вы все захотите есть то, что уже повалялось на полу, пройдя сквозь мои руки», — говорил Акутагава, пожимая плечами. Что-то не тяжёлое, вроде нескольких яиц, сыра, упаковки полуфабрикатов из морозилки, он вполне себе мог поднимать, но теперь уж он просто удобно устроился. Действительно, заодно и Атсуши готовить научится. Дадзай еды ждать не стал, он устало протащился по ступеням наверх и упал на свой футон, не раздеваясь. Дух Накахары молча пролетел за ним. Атсуши и Рюноскэ лишних вопросов задавать не стали. Дадзай проснулся на закате. Он сонно моргал, слыша, как дом снизу наполнился голосами. Явно уже проснулся Мори — дверь в комнату Осаму была закрыта, хотя Дадзай в последний раз не удосужился её захлопнуть. Видимо, чтобы не разбудить шумом. Сил у юноши от такого режима не было — он глаза-то еле-еле разлепил, не зная, пойти подкрепиться или продолжить спать до завтра. Взгляд сфокусировался на полупрозрачном духе — Чуя сидел, свесив одну ногу внутрь комнаты, на подоконнике и смотрел куда-то вдаль. Его голубые глаза блестели, а рыжие волосы сливались с цветом неба. Он думал о чём-то своём. Осаму, перевернувшись на живот и обняв подушку под головой руками, безмолвно наблюдал за ним. Из его головы не выходила картина, как нежен призрак был со своей матерью, страдая, кажется, от одного только её убитого горем вида — это ведь из-за него она в таком состоянии. Потеряла мужа несколько лет назад, а теперь и сына… Сильная женщина, сломавшаяся под гнётом обстоятельств. Она с пустыми глазами согласилась на условия Дадзая, не понимая, кажется, в реальности находится или в каком-то кошмарном сне, в котором лишилась всех близких людей в своей жизни. Чуя очень был на неё похож. Такой же сильный и такой же красивый. Дадзай встряхнул головой, подумав об этом. — Меня убил мой лучший друг, — низким голосом вдруг обронил Накахара.