Romance & Necromance

Rusty Cage — The Hearse Song* Yann Van Der Cruyssen — Creek

Солнце светило предательски ярко даже по своём пробуждении. Дадзай щурился, перестав уже прикрывать рот рукой, когда счёт его зевков перевалил за десятый. Плащ он оставил у сторожки, предварительно подумав, нужны ли им будут лопаты, но, решив, что в руке он ничего тащить не собирается, отбросил эту, казалось бы, очевидную идею — они ведь шли на древнюю могилу мертвеца, на кой чёрт им могут понадобиться лопаты, так ведь? Вернее, ему. На Накахару, конечно, можно было бы сгрузить сразу несколько лопат, если бы они не проваливались сквозь его призрачные мёртвые руки. Чуя стопроцентно бы сказал, что Осаму — придурок, раз отказывается от минимума нужного скарба, но что-то призрака на разговоры, даже на оскорбления, не тянуло. Он молчаливой полупрозрачной фигурой шагал следом за Осаму, невесомо прикасаясь ногами в чёрных кедах к земле, и смотрел вниз, думая о чём-то своём. Дадзай — тот ещё любитель потрепать языком ни о чём, но на сонную уставшую голову ни одно слово с другим не вязалось. Так и шли: некромант в грязных, когда-то бывших ярко-красными кроссовках, и тихое, угрюмое рыжее привидение. Однообразный пейзаж бодрости не придавал. Кресты и надгробные камни среди местами высокой, местами редкой травы — всё, что виднелось на ближайший километр. Где-то там, вдалеке, маячила линия начинающейся рощи, но до неё топать и топать… Создавалось ощущение, что эта линия как горизонт — виднеться будет, а никогда не приблизится. Прохладный воздух был сухим, под единственной парой живых ног шуршала трава и похрустывала порой иссушенными комьями земля, рассыпаясь под подошвами в песок. Сначала Дадзай шёл, разминая затёкшую спину: то приложит руки к шее и повертит головой во все стороны, то поднимет руки вверх, потянется ими и опустит вниз, то согнёт их в локтях и покрутится туловищем в разные стороны до негромкого хруста где-то в лопатках, то согнётся в три погибели и выпрямится колёсом. В общем, типичная зарядка для человека, долго провёдшего время в одном положении или без особо свободных движений. Потом он закинул руки за голову и, прикрыв глаза, чуть вскинув лицо к голубеющему небу, пошёл так, не заботясь о том, что может запнуться обо что-то и споткнуться. А к чему беспокоиться? Тут на ближайшие несколько миль только земля и трава. Ну, деревья. Деревья на дороге не растут, так что врезаться в них будет проблематично, тем более они вон как далеко. Затем, иззевавшись и размяв нижнюю челюсть с хрустом сустава, Дадзай немного сгорбился, убрав руки в карманы брюк, и шёл так, безразлично глядя вперёд. Быть может, он тоже о чём-то думал. В какой-то момент даже обернулся через плечо, убедившись, что Чуя идёт за ним и не бросил его ровно на то расстояние, на которое может отдаляться от человека, завладевшего вещью умершего. Чуя даже головы не поднял, никак не реагируя. Конечно, призраку-то ведь не нужно разминаться! Они даже не зевают. Как сложно быть живым человеком! Поддерживать постоянно жизнь и активность в хрупком теле — вот кому это нужно? А не будешь двигаться — всё болеть будет. Дадзай часто так себя чувствовал в старших классах и во время первых курсов вуза: как засядет за компьютер или книги — поминай как звали. Если бы не Мори, постоянно напоминающий племяннику встать и размяться, и не привычка Осаму не закрывать двери в свою комнату или вообще сидеть где угодно, но только не у себя, он бы весь затёк и предпочёл умереть в муках, чем попытаться пошевелиться. Огай иногда подходил со спины и спихивал Дадзая со стула или с дивана, мол, давай, зарядку делай. Дадзай ворчал, но, вставая с пола, начинал хрустеть всем своим скелетом с двумястами шестью костьми — и всё, как новенький! За разминку в прошлую ночь Осаму должен благодарить Фёдора — тот его неплохо пошвырял из стороны в сторону, жаль только, что бока не намял, а то Дадзаю и делать бы ничего не пришлось. Издержки бесплатной физкультуры! Прямо как в школе, словно попался под руку физруку, когда пнул ногой волейбольный мяч. «Интересно, — проскальзывает мысль на волне размышлений, — а у Атсуши такая же растяжка, как у кошек? Нет, ну, может ли он сидя задрать ногу перпендикулярно полу или выгнуться лёжа?.. Нужно будет провести эксперимент, — и он тихо усмехнулся: — Или пусть Рю мне скажет. Мало ли, что они там наедине друг с другом делают!» Накахара, к сожалению, мыслей не читал и диалог не поддерживал. Далёкая от города тишина в виде тихого шороха травы, птичьей переклички и отсутствия автомобильных гудков с голосами людей мёдом мазала мозг только первое время — потом хотелось хоть какого-то шума от человеческого присутствия. Да, на кладбищах и не должно быть громко, но всё же! Дадзай начал негромко насвистывать знакомую ему мелодию, вскоре переключившись и на тихий напев: — Не смейся, глядя на катафалк, когда-то там будет и твой трупак… Тебя в полотна завернут и глубоко в яму погребут!.. Голос Осаму, как выяснилось, хорошо подходил для пения. Он словно громко мурлыкал, резко не обрываясь и держась в одной интонации. Чуя никогда себя в пении не пробовал — как-то не до того было, — но музыку часто слушал, потому, услышав, что Дадзай потихоньку распевается, приподнял голову, слушая и смотря Осаму в спину. — И черви будут тебя жрать, пока в могиле ты будешь спать! — Осаму не оборачивался через плечо, якобы запел просто так, не требуя внимания к своей персоне. Голос-то хороший, но вот от одного упоминания о червях Чую немного перекосило. Ну да, каких ещё песен он ожидал от подмастерья патологоанатома? — Сожрут глаза, сожрут лицо, зияет сквозь кожу твоё мясцо… Чую передёрнуло, и он, поморщившись, оторвался ногами от земли. Мерзость! — …покрытый слизью червь Сатаны начнёт пожирать тебя со спины, — Дадзай пел словно о чём-то хорошем: о солнце, о любви, о птицах… Так стоматологи говорят, что больно не будет, а потом лезут в рот щипцами. — Сгрызёт живот, и брызнет желчь — как жаль, что тебя не швырнули в печь! Призраков не тошнит. У них нет рвотного рефлекса, как и всех остальных потребностей и функций живого человеческого организма — им не нужно дышать, двигаться, есть, пить, справлять нужду, они не чувствуют боли, голода, усталости и всего подобного. Но Чуя, кажется, открыл новый закон привидениеведения, когда почувствовал рвотные позывы от простой, казалось бы, детской песенки. — И эту желчь на хлеб намажь — в гробу то единственный твой- — Прекрати! — Чуя не выдержал, взвившись в воздух перед Осаму и не побрезговав хлопнуть ему ладонью по затылку — тот смолк больше от неожиданности и удивлённо захлопал глазами. — Что за гадость ты напеваешь? — Тебе не нравится моя любимая песня? — Осаму почти с искренним непониманием поглядел в недовольные синие глаза. Чуя нахмурился и всем своим видом показывал, что на напускную искренность не повёлся. — Тёмный ты человек. — Говорит мне будущий патологоанатом, днями не вылезающий из своего склепа, который обычные люди именуют моргом, — Накахара фыркнул и завис в воздухе, скрестив руки на груди лицом к Дадзаю, спиной к кладбищу. — Только благодаря этому чудесному человеку ты вылетишь из склепа, как ты выразился, в мир живых людей, — Дадзай вздохнул и улыбнулся: — Прямо как птенец покинет гнездо… — Змеиное гнездо разве что, — Чуя фыркнул, отведя взгляд. Ответ опередил мрачные мысли, из-за которых призрак вновь погрузился в тяжёлые раздумья — точно такие же, в каких пребывал до милой песенки про трупы. Осаму, увидев это, только покачал головой, подняв руку и неожиданно потрепав Чую по полупрозрачной рыжей голове — и тот встрепенулся, с возмущением глядя на некроманта. — Что за думы такие тебя посещают, что ты погружаешься в такое гробовое молчание? — Дадзай склонил голову к плечу, убрав руку в карман брюк обратно. — Ментальная арифметика? — Считаю, сколько я буду тебе должен за половину твоей жизни, — Чуя отрицать своё состояние не стал и, ненадолго прикрыв глаза, всё ещё будучи мрачным, развернулся, летя теперь в воздухе на одном уровне с Осаму, только немного поджав ноги. — Я добрый самаритянин, Чуя, только и всего, — Дадзай выпрямил спину, чувствуя прилив сил. — И, справедливости ради, старый и угрюмый обитатель могил говорил про часть жизни, а не половину. — Какая разница? — Накахара цыкнул, отвернувшись и не смотря в сторону Дадзая. — Часть, половина, треть — всё равно с тебя что-то да убудет. Была бы хоть вещь какая, а тут… — Брось. Не так уж я ценю свои таланты, чтобы возвращать тебе счёт. — …Я тебе поражаюсь, — Чуя приложил ладонь к лицу, крепко зажмурившись. — Ты, по сути, единственный из нас по-настоящему жив на ближайшие километры отсюда, но единственный, кто не хочет жить. Как-то это неправильно. — Полностью согласен! — Осаму всплеснул руками и развернулся вперёд спиной, продолжая идти и глядя теперь на Чую. — Так что это я тебе должен за сокращение моей бренной жизни! Накахара прищурился, не оценив порыва благодарности. Глаза Дадзая по-живому блестели в солнечном свете, больше напоминая теперь драгоценные камни вроде раухтопазов или хризобериллов. Чуя понятия не имеет, каким образом у него в голове всплыли такие названия и из каких таких закромов памяти, но почти на сто процентов уверен, что когда он про это читал, а может, даже узнал каким-то другим способом, то наверняка думал: «И зачем мне эта информация?» — Это несправедливо, — буркнул призрак, — когда мёртвые хотят жить, а живые — умереть. — Это фишки человеческого бытия, не бери в голову, — некромант отмахнулся и, потянувшись руками вверх, снова повернулся лицом вперёд. — Не перечесть, сколько раз я об этом задумывался! Ответа не нашёл, если тебе интересно. — Почему ты тогда не покончил с собой? Осаму смолк. Чуя, может, и понимал, что заходит на опасную территорию, но откладывать всё равно было уже некуда, да и некогда — они на финишной прямой. Если бы Дадзай сомневался, он бы не стал заключать с Достоевским сделку. Такой человек, как Дадзай, ничего зря не говорит и слов на ветер не бросает, Накахара это понял ещё с самого начала. Решения его явственны — да. Покрытой густым слоем мрака остаётся мотивация. Но Осаму мрачным не был, в отличие от того же Чуи, угнетаемого моральным выбором: жить ему хотелось в той же мере, как и не хотелось убивать кого-то ради своей цели. Некромант молча поднял обе руки, закатав рукава рубашки, и Накахара уже было подумал, что его сейчас спросят, мол, знаешь ли, что я там скрываю… Но Дадзай спрашивать не стал. Он уверенными движениями подцепил пальцами край повязок с левой руки и потянул, ослабляя узлы и разматывая бинты. Да, глупо было надеяться, что там всего несколько маленьких увечий или забитые рукава… Взгляду Чуи предстало совершенно бледное, бледнее даже остальной кожи, предплечье, от запястья до локтя исполосованное ужасными полосами и ямками шрамов: какие-то были глубокими и мертвенно-белыми, широкими, кривыми, а какие-то — тонкими и длинными, ровными, словно намеренно расчерченными, и шли они поверх тех, первых, белых и глубоких. Во всём этом немом жесте читалось, что Осаму платит за рассказанную ему биографию Чуи той же монетой, не спрашивая только, хотел того Чуя или нет. А что ты думал, юный призрак? У каждого действия в этом мире есть свои последствия! — Это мне на память оставила авария, в которой погибли мой отец и моя мать. Мори усыновил меня, когда мне было четыре, — Осаму, оставив развязанные бинты болтаться на сгибе локтя, указывает пальцами на «ямки» на внутренней и тыльной стороне предплечья. Чуя ничего не отвечал, глядя молча, Осаму же рассказывал о своём прошлом расслабленно и совершенно бесстрастно — с настоящими эмоциями у Дадзая явно целая катастрофа, даже если он владеет собой в совершенстве. — Можно пересчитать, сколько осколков стекла мне врезалось в руки, когда меня выбросило через окно. Уже и не вспомню даже, сколько мне наложили швов, но первое время я ощущал себя сшитой из лоскутов куклой. А эти, — Дадзай невесомо проводил пальцами по длинным и тонким полосам поверх «ямок», — я сделал себе сам, когда решил послать к чёрту эту жизнь. Не учёл только того, что был малолетним идиотом и не взял во внимание свой снизившийся после аварии болевой порог. Руки онемели, закончить не смог, да и Мори, чуткая собака, подоспел. Ты даже не представляешь, как его проклинал тогда! Так бы хоть кровью истёк, — Дадзай, посмотрев на свои шрамы снова, будто позволяя Накахаре, смотрящему сквозь пальцы, рассмотреть своё исполосованное предплечье получше, стал заматывать руку в бинты обратно. — Но я его не упрекаю. Он не виноват, что ему, совершенно нормальному взрослому человеку, на голову сначала свалилась смерть родного брата, а потом ещё и достался я с проблемами, — Осаму зажал зубами край бинтовой повязки, второй помогая себе снова завязать узел. — И я не виню его в том, что он не знал, как мне помочь, потому пытался таскать по психиатрам. Я хоть и был идиотом, но идиотом хитрым, поэтому он до сих пор мне простить не может, что это его чуть в психбольные не записали вместо меня. Я всего лишь состроил невинные глаза и сказал, что это дядя-патологоанатом рассказывает мне страшные истории с работы, вот я и брежу со своей детской бурной фантазией, — Дадзай пожал плечами, коснувшись теперь рукой бинтовых повязок на шее под воротником рубашки. — Потом, когда затея с руками не прошла, я пробовал повеситься. Меня ни капли не прельщала информация о том, что у повешенных людей спустя время из-за расслабляющихся мышц самоиспражняется кишечник, но, знаешь, какая мне разница, если я буду уже мёртв? Однако судьба-злодейка и здесь меня подвела! — Осаму всплеснул руками, будто рассказывал какую-то совершенно обыденную историю, как его возмутило отношение к студентам на кафедре, например, или о дурацких случаях с посетителями морга на работе. — Мало того, что она мне в голову вшила программу, отвечающую за общение с мёртвыми душами, так ещё и, когда я в петлю влез, оборвала люстру, за которую я зацепился. Так и сидел с почти затянувшейся петлёй на шее, оставившей след, и жёлтым абажуром на голове, как в соломенной шляпе. Когда Мори вернулся и спросил, какого чёрта вместо люстры на потолке торчат оголённые провода, я сказал, что задумал сделать ремонт. После этого, кстати, он разгрёб наконец одну из комнат и сказал, что это моя и что я могу делать в ней, что хочу, хоть стены в розовый красить. На втором этаже призраки с улиц меня не беспокоили, и третья попытка суицида как-то отложилась. Я, знаешь, подумал, — Дадзай приложил пальцы к подбородку в задумчивом жесте, — выучусь на патологоанатома, разучу всё о человеческом теле, а там и идеальный способ самоубийства подберу, чтобы быстро и чтобы не больно. Знаю, что мгновенная смерть происходит только в сердце ядерного реактора при взрыве, но дядя, к сожалению, всего лишь патологоанатом, а не физик-ядерщик, — вздохнув, Осаму снова закинул руки за голову. — Иногда я задумывался, сколько раз Мори пожалел, что усыновил меня или хотя бы не сдал в психушку как шизофреника. Все мои описания призраков весьма подходят под галлюцинации и голоса в голове. Наверное, это всё потому, что все патологоанатомы так или иначе разговаривают в процессе работы с трупами, как обычные люди с домашними животными. Ну, животные только не разлагаются и не теряют части тела. А так — один в один. Пытался и не смог. Как забавно. Чуя смотрел под свои летящие ноги, ничего не отвечая и думая. Насколько справедливо то, что он выменивает свою жизнь на жизнь человека, которому эта жизнь не нужна? Прямо-таки равноценный обмен… Лишь одна-единственная мысль не давала Накахаре покоя. Сможет ли он жить с осознанием, что, вернувшись к бытию посредством чужой жизни, он сломал другие? Чуя прекрасно помнит, будто это было несколько часов назад, как Осаму притащил его призраком в квартиру к матери и как тяжело там было находиться. Молодая женщина, потерявшая сначала мужа, а затем и сына. Наверное, она не покончила с собой только из-за безумного предложения внезапно появившегося Дадзая, во всеуслышание объявившего, что он возвращает мёртвых к жизни и что Чую он тоже вернёт. Как бы она отреагировала, если бы Чуя был жив? Удивилась бы, прошла мимо или позвонила в больницу, попросив психбригаду на явно бредящего человека, который ещё и другим навредить может. И это было бы совершенно адекватной реакцией на подобный раздражитель. Кто бы осудил? А в её положении… Она поверила даже в это. Совершенно незнакомому человеку, представившемуся другом её покойного сына, которого она в глаза ни разу не видела, в отличие от тех же Ширасэ или Юан. И Осаму, каким бы безумцем он ни был, действительно может сделать то, чего другие не могут — воскресить из мёртвых. По-настоящему. Без шарлатанства. Коё об этом не знает. Наверное, здравый смысл подсказывал ей, что на ней пытаются нажиться ритуальные агентства… Мало ли, какие фокусы они придумывают сейчас, лишь бы выжать побольше денег с убитых горем людей. Но в такой ситуации она готова поверить во всё, и Чуя не считает её глупой. Но что скажет Чуя тому же Мори? Он даже не может пообещать ему, что его племянник вернётся из мёртвых. «Да, я убил вашего приёмного сына, простите», — это всё, что Чуя может сказать. Что он скажет Атсуши и Рюноскэ? «Да, я убил вашего друга, простите», — и на этом тоже всё. Достаточно просто представить себя на их месте, когда в морг зашёл один, а вышел другой. И тот, первый вошедший, больше не встанет. Да, Накахара утрирует и сразу думает о худшем: что Дадзай по воскрешении Накахары синхронно с ним упадёт замертво. Чуя, к сожалению, в небесной канцелярии не работает, чтобы знать, сколько этому безумцу осталось. Да, Дадзай вполне себе может прожить ещё лет двадцать. Ну, пятнадцать. Ну, десять… Хотя бы десять. Да и какая вообще уверенность в том, что Дадзай через месяц не прыгнет с крыши и не убьётся? Никакой. Дадзай своё слово держит, и третья попытка у него обязательно будет. Человек по своей натуре живёт только для себя. Человек приходит в этот мир один и уходит он из этого мира тоже один. Но он также умеет мыслить и думать, и… какая судьба тогда будет у этого человека, совершенно не умеющего эгоистично жить без оглядки на небезразличных ему людей и понимающего, что за свою жизнь он вытребовал другую? И где-то там, в одном из домов, сидит убитый горем человек — совсем такой же, как мать Накахары — и не знает, что ему дальше делать, когда близкий человек, вчера ужинавший с ним за одним столом, сегодня лежит в гробу. Такие подарки Чуя принимать не умеет. Кресты и надгробные камни постепенно сменялись редкими кустарниками, по мере приближения к гряде деревьев разрастающимися зелёными полосами с яркими вкраплениями ягод. Накахара резко вскинул голову, когда мимо него и Дадзая пролетела парочка маленьких птиц — кажется, это были дрозды, если судить по чёрному оперению, радужно блеснувшему в свете солнца. Обе птицы взвились в воздух над старыми надгробиями, ненадолго зависнув в полёте, будто окидывая взглядом непрошеных гостей, и улетели дальше. На птиц засмотрелся не один Чуя, вот только Чуе ничего не грозит с его зависшими в воздухе ногами с нулевой гравитацией, а Осаму, не смотря под ноги, запнулся на ровном месте о пучок травы и полетел носом точно в землю, успев лишь выставить вперёд руки. Накахара по инерции мгновенно схватил того за воротник и дёрнул наверх, подняв на ноги. Дадзай с широко раскрытыми глазами встал, посмотрел на свои ладони, так и не коснувшиеся земли, отряхнулся и снова убрал руки в карманы. Накахара, осмотрев Дадзая с головы до ног, недовольно цокнул языком и завёл руку за шею, о чём-то подумав. — Почему ты считаешь, что Мори жалеет о тебе? — спустя долгое время молчания спрашивает наконец призрак, и Осаму покосился на своего не очень живого спутника. — Он говорил тебе об этом или как-то давал понять? — Ну… Мы не говорили об этом. Видишь, в чём проблема… — Дадзай вздохнул и развёл руками в стороны: — Он не пьёт. Так бы я, может, и выпытал у него что, а он максимум стопку виски выпьет по праздникам — и всё. Дымит в основном, как паровоз, и на все вопросы отвечает максимально лаконично, мол, это было моим решением и не тебе меня судить. Вот и все его ответы. — Не ври, — Чуя прищурился. — Тебе не нужно разговорить человека, чтобы понять, что он думает. Ты в буквальном смысле до мёртвых докопался, а тут речь о живых. — Зришь в корень, — Осаму ухмыльнулся. — То, что мы в родстве, это ещё одна проблема для меня. У него по лицу ничего не поймёшь, все искренние мотивы скрыты точно так же, как и у меня. Личных дневников он не ведёт, соцсетей не держит, письмами ни с кем не переписывается, а родственников больше нет. В детстве мне ещё интересно было, а там забил. Какая мне разница? Кормит, поит, из дома не гонит. Так и живём. — Что-то я не заметил, что он к тебе холоден. — Он-то? Да как ты о нём вообще так подумать мог? — Дадзай нарочно схватился за грудь в театральном жесте, якобы он поражён до глубины души. — Ворчливый — это да, у него не отнять. Даже поругать может, если есть за что. Но обделённым я себя не чувствовал. Он, знаешь ли, был единственным человеком, который сидел у моей кровати, когда мне снились кошмары. Я думаю, — Осаму почесал затылок, — что он взял меня из-за какого-то чувства долга на автомате. Знаешь, когда подбираешь с дороги бездомную зверушку, но понятия не имеешь, как за ней ухаживать. Просто одномоментно пожалел. А притираетесь вы уже потом. — Ты забыл уточнить, что эта самая зверушка периодически пытается ещё и убить себя. — Это издержки слишком хорошей жизни, — Осаму подмигнул. — Когда жизнь плохая, стремишься выжить назло всем. А когда хорошая, то начинаешь дурью маяться. — Как-то ты к себе категорично. Определись уже, хорошо тебе жилось или нет. — А-а-а, не путай, милый Чуя, — Дадзай заулыбался и покачал указательным пальцем в воздухе. — Жизнь-то мне Мори обеспечил хорошую. Все условия, так сказать, если ещё и учитывать, что я ему не прямая родня. А то, что с головой у меня плохо, так это уже мои личные проблемы. Я же от своего дара пытался убежать, а не от Мори. Хотя, будь я на его месте, я бы давно сдал себя в психушку под предлогом неадекватного ребёнка. — Ты только из-за своего дара называешь себя неадекватным? — Накахара смерил Дадзая выжидающим взглядом. — Или было что-то ещё? — Ты многого обо мне не знаешь! — Осаму звонко рассмеялся, махнув рукой, а затем, вздохнув, продолжил: — Ну да бог с ним, зуб за зуб. Среди одноклассников я не прижился. Особняком был. Трудновато, знаешь ли, дружить с живыми, когда тебя окружают паникующие мёртвые дети. Я вообще думал, что моя школа стоит на старом кладбище… Ан нет, несчастные призраки просто стекались сюда по старой памяти. После смены трёх школ, — Дадзай загнул один палец, — двух попыток самоубийства, — загнул второй, — и одного визита к психиатру вместе с дядюшкой, — загнул третий, — я понял, что мне пора научиться справляться со своим даром, никак с возрастом не уменьшившимся и никуда не ушедшим. И, знаешь, в четвёртой школе стало гораздо, гораздо проще! Поражаюсь терпению Мори переводить меня туда-сюда, — Осаму улыбнулся и закинул руки за голову. — Оказалось, если никому не показывать свои травмы в открытую, а только намекать на них видом бинтовых повязок, будучи высоким симпатичным красавчиком, одноклассники сами к тебе будут тянуться, представляешь? — Осаму вдруг повернулся к Чуе и помахал у себя рукой перед лицом. — Все любят загадочных красавцев, а не травмированных и затюканных домосидцев. И я начал жить. Друзья, девочки, алкоголь! Даже курить пробовал. Мори, правда, дома запах почувствовал и подзатыльников навешал, сказав, что ещё одному в этом доме скуриться не позволит. Ну, мне не очень понравилось, так что, можно сказать, он меня вразумил. — В самооценке тебе не занимать, — Чуя пожал плечами. — Потолок не царапает она у тебя, нет? — Разве что чуть-чуть штукатурка сыплется, а так — совсем не мешает, — Осаму улыбнулся во все свои тридцать два зуба, и Чуя, фыркнув носом, отвернулся. — Ах, извини, я задел твои чувства низкорослых? — У тебя дядя вроде не стоматолог, чтобы ты так храбро зубами раскидывался, — Накахара мгновенно повернулся обратно и схватил Дадзая одной рукой за воротник рубашки. Тот, не прекратив дружелюбно улыбаться, поднял руки ладонями вверх в жесте «сдаюсь». — Рот на ноль, понял? Пока ходули не обломал. — Всё-всё, понял, что задел. — Я бы пригрозил тебе простым убийством, — Чуя сверкнул синими глазами, испытывая гамму эмоций, переполняющих тело призрака и вырывающихся наружу в виде свечения глаз, — но, раз ты у смерти приходяще-уходящий любовник, — Накахара дёрнулся вперёд, едва ли не впечатавшись лбом в лоб Осаму, — я пригрожу тебе медленным и мучительным убийством. — А вот это уже серьёзно, — Дадзай жмурится, втянув голову в плечи (по большей части потому, что Чуя взвился в воздухе в порыве гнева немного выше и Осаму был вынужден встать на носки). — Мне тебя ещё воскрешать, пощади. — Только из-за этого, — Накахара убедительно — больше для себя — кивнул и отлетел в сторону, отпустив Дадзая. Тот встряхнул головой. — Давай заключим пари, — неожиданно предложил некромант. — Я тебя воскрешаю, а ты меня потом как-нибудь быстро и безболезненно убиваешь. — Чего? — У меня есть, конечно, план дать себе наркоза в печи для сжигания, сделав отложенный старт пламени, но высока вероятность, что Мори за это сядет, — Осаму пожал плечами, словно рассуждал о чём-то обыденном, — а если меня убьёшь ты, ещё мёртвый по документам, то мы останемся квиты. Как тебе идея? — Я сделаю вид, что этого не слышал, — Накахара нахмурился и убрал руки в карманы своих джинс. — Хватит с меня убийств. — Убийство тебя и убийство тобой кого-то — разные вещи! — И слышать ничего не хочу. — Ну пожалуйста! — Нет! — Чуя зажал руками уши, зажмурившись. — Почему ты ко мне так жесток? — Ничего не слышу! — Чуя! — Ни за что! — Твоя душа безумно красива! Думаю, в физической оболочке ты не менее горяч. — Нет, нет и ещё раз нет! — А я — тупой и непривлекательный, да? — Нет! И прекрати спрашивать! Дадзай с улыбкой вздохнул и больше ничего не сказал. Накахара, одним глазом глянув, что Осаму больше не наседает ему на уши, встряхнул головой, убрав за спину спавший на плечо хвост волос, и угрюмо полетел рядом, спустившись в какой-то момент на землю и зашагав по левую руку. Солнце припекало. Деревья только-только начали чертить тенями бескрайний пустырь, и, заходя в них, Дадзай чувствовал, как ему становится легче дышать. Он оттягивал воротник, закрывая глаза и выдыхая ртом, мысленно сетуя на то, что у сторожки оставил только плащ, а не всю остальную одежду — кто его увидит на кладбище таким? А если и увидят, то перекрестятся и подумают, что мало ли что на могильнике привидеться может. Но поздно уже сожалеть… Остаётся только думать о душе с горячей водой, когда они вернутся домой. Чуя осматривался со спокойным видом, интересуясь окружением. Возможно, потому, что его друг убил его на их месте среди деревьев у воды, эта окрестность ему навевала грусть или неприятно отбрасывала в памяти назад? По крайней мере, призрак не морщился. Стало быть, он не думал о произошедшем. Зелень вокруг прохладной тенью всё больше окутывала пространство, трава становилась кустарниками и цветами. Над головой метались птицы, словно и не было вокруг миль мёртвой земли. Поразительно, но это не были лесные вороны-падальщики, в силу своего интеллекта раскрывающие фантики конфет у свежих надгробий или клюющих печенья; то были обыкновенные дрозды и иногда совсем маленькие птички, в которых Чуя не очень хорошо разбирался. В какой-то момент он, вылетев чуть вперёд, осмотрелся по сторонам и оторвался от земли совсем, как вдруг его за ногу схватила чужая рука и дёрнула вниз. — Детям к руке воздушные шары привязывают, чтоб не отпустили в небо, — заговорил Осаму, глядя Чуе в глаза и держа его за полупрозрачную лодыжку, — а мне тебя к руке привязать? Рано тебе ещё туда! — Ты идиот? — Накахара нахмурился и вырвал свою ногу из хватки. — Я хочу посмотреть на деревья с высоты. Человеком у меня вряд ли получится это сделать. — Ну-ну. Смотри, чтоб ветром не сдуло, — Дадзай хмыкнул и проводил Чую, плывущего вверх по воздуху, взглядом. Накахара искал хотя бы малейшие плюсы в пребывании призраком. Вот, например, он может теперь посмотреть на обычные места свысока, разглядеть, как выглядят кроны деревьев, собственными глазами. А что ему ещё делать? Идти вот так туда, куда сам чёрт ходить боится, в тягостных мыслях и молчании — то ещё испытание. Он же, чёрт возьми, ещё не в чистилище для таких душевных мук! Юноша лучше понаблюдает за птицами. Птицы прекрасно видели Накахару. Или чувствовали, кто их разберёт. Но близко они к себе подобраться не давали и тут же улетали, испуганно чирикая и оглашая всю рощу новостью, что их потревожила мёртвая человеческая душа. Странно, что среди кладбища они к такому не привыкли! Или на кладбищах только упокоившиеся духи, у которых к земле обетованной никаких притязаний не осталось?.. Накахара смотрит издалека на дрозда, сидящего на ветке сосны. Он чистил оперение, ни о чём не думая, пока Чуя не остановил на нём внимательного взгляда. Длинноклювая птица встрепенулась, осмотревшись, поглядела на призрака чёрным глазом-бусинкой, распушила пёрышки под шеей и на груди, издав трель, и вспорхнула, полетев прямо на Чую и пролетев аккурат над призрачной головой, едва не коснувшись рыжей макушки крыльями. Накахара зажмурился и втянул голову в плечи, потом обернувшись и проводив дрозда взглядом, пока тот не скрылся в древесных кронах. Мысли порой также метались в голове Чуи, как эта птица: быстро и стремительно, задевая за живое, а затем улетучиваясь в неизвестном направлении, спугнутые внешним раздражителем. Сверху Накахара посмотрел на Дадзая, шагающего метрах в пяти внизу. Он сутулился, щёлкая фалангами пальцев, и опять негромко напевал себе под нос свою мерзкую песню: «Твой мозг доедают личинки мух, и гроб твой из-за тебя протух…» В тишине леса каждое слово было слышно очень хорошо. Ну, некромантишка, тебя уже просили заткнуться, теперь ты поплатишься. — Так вот каково смотреть на самого Осаму-шпалу-Дадзая сверху вниз! — вдруг окликнул Осаму сверху задорный голос, и некромант поднял голову наверх. Чуя завис в воздухе на уровне примерно третьего этажа обычной новостройки. — Ты бы это и так смог сделать, если бы встал на табуретку или сразу стремянку, — Дадзай хмыкнул, едва повысив голос и уже готовясь к тому, что Накахара переспросит, но… Но на его голову мягкими невесомыми ногами приземляется призрак, оттолкнувшись от тёмной макушки будто в прыжке, и Осаму резко согнулся вниз, хватаясь за голову. — Эй! — Это тебе кара небесная за все твои грехи! — Накахара повис вниз головой в воздухе, заглядывая Дадзаю в глаза, и снова взвился вихрем наверх. Ну точно воздушный шарик, только не на верёвочке и в форме очень страшненькой собачки. Чуе среди деревьев, распугивая птиц, было явно интереснее, чем там, внизу, с Осаму. Он то набирал скорость, пролетая сквозь раскидистые и длинные ветви с сосновыми иглами, только чудом не сшибая шишки и не роняя их Дадзаю на голову, то зависал на месте, осматриваясь вокруг. Ему совсем чуть-чуть не хватало расстояния, чтобы взлететь над деревьями, но и без этого вид открывался прекрасный: голубое небо бескрайней водой расстилалось везде, куда только падал взгляд, и обнимало безграничные поля с крохотными точками надгробий и крестов, коими была утыкана жёлто-зелёная земля. Если присмотреться, на далёком холме была видна даже миниатюрная сторожка, в которой засел белый призрак. Вот что ему стоило отдать заклинание просто так? Они бы подождали, пока он его допишет! Иди теперь, ищи-свищи других древних призраков, которые могут оказаться ещё более агрессивными, чем этот. О них ведь известно только то, что один безбашенный, а другой одновременно в двух местах может быть… Чуя утрирует, конечно, но истина где-то там. Он немного жалеет о том, что не чувствует мёртвыми лёгкими чистого воздуха. Спустившись вниз и поискав взглядом спутника, Чуя заметил, как тот держит в руке какую-то ветку с зелёными листьями и что-то с неё срывает, бросая прямо в рот. Накахара, вопросительно вскинув бровь, поспешил спуститься с небес на землю. — Что это… ты ешь? — Чуя резко появился рядом с Осаму, и тот, вздрогнув, отшатнулся назад. Оба переглянулись, прежде чем Дадзай принял тот факт, что Накахара может легко убить его, доведя до инфаркта, и махнул зелёной ветвью в воздухе, как кистью. — Черника. Единственное, что я нашёл съестного здесь, — Осаму сорвал несколько тёмно-синих ягодок, показывая их Чуе на ладони, а затем горстью бросая в свой рот. На одном краю губ у него остались фиолетовые пятна от ягод. — Зрение охерительное будет! — И лицо грязное заодно. Дай сюда, — Накахара, машинально проведя большим пальцем по своим губам, потянулся было к лицу Дадзая в попытке стереть фиолетовую полосу, но остановился, слишком поздно поняв, что к Осаму-то он прикоснётся, а черничный след не вытрет. Чуя удивлённо моргнул, прежде чем отдёрнул руку, и Осаму с не менее удивлённым взглядом, которым уставился на призрачную кисть у своего лица, посмотрел в голубые глаза. Нахмурившись, Накахара отвернулся, цыкнув, и оттолкнулся ногами от воздуха, вновь улетая наверх. Дадзай, проморгавшись, выбросил опустошённую от ягод ветвь за свою спину и зашагал вперёд, озадаченно приложив ладонь к своим губам. Накахара продолжал витать в облаках. Исследовав всю зелёную верхушку и поняв, что пейзажи довольно-таки однообразны, он медленно летел теперь с согнутыми в коленях ногами, лёжа на спине, как на морских волнах, и закинув руки за голову, прикрыв глаза. А что ему? С физическими объектами он не сталкивается, удариться в ствол или уколоться можно не бояться. Призрак рассматривал всё вокруг сквозь полуопущенные ресницы, стараясь ни о чём не думать, как вдруг его внимание привлекло едва заметное движение среди ветвей. Опустив руки и присмотревшись, Чуя заметил мелькнувший рыжий хвост, перемахнувший с верхних веток на нижние. Белка! Это точно была белка! Накахара порой видел этих ловких зверьков на территории своего вуза, бегающих прямо по тротуару и крышам, попрошайничающих у студентов и берущих еду прямо с рук, но как они скачут по деревьям — ещё никогда. Рыжая красавица — или красавец? — держала в зубах кусок шишки, направляясь куда-то по своим делам, и Чуя парил в воздухе на расстоянии, с молчаливым восхищением в глазах наблюдая за зверьком. Правда, он не учёл, что белки тоже едят чернику и обладают хорошим зрением, ведь в какой-то момент хвостатая замерла на месте и повернула свою рыжую мордочку прямо на призрака. Чуя блестящими голубыми глазами смотрел на неё, она своими чёрными-бусинками — на него. И вдруг зверёк, вздыбившись, громко пискнул в ужасе, выронив шишку из зубов, подскочил на месте и, покачнувшись, камнем полетел вниз. Накахара сам отшатнулся назад и стремглав понёсся вниз, позабыв о том, что из живого может взаимодействовать только с некромантом и одним из его воскресших экспериментов. Испуганная белка глухо шлёпнулась Осаму прямо на голову, перепугав Дадзая, и упала в траву под сосной на спину, в предынфарктном состоянии дёргая задней лапкой. — Блядь! — сквозь зубы прошипел Дадзай, накрыв ладонью ушибленную макушку и с возмущением смотря на призрака. — Блядь! — Накахара, спустившись книзу, сначала попытался поднять белку прозрачными руками, но, поняв, что не может, схватился за голову. — Какого хрена? — Осаму нахмурился, глядя на Чую, и тот растерянно поглядел на Дадзая в ответ. — Что ты белками швыряешься? — Я случайно! — Накахара указал руками на белку с дёргающейся лапкой. — Я хотел посмотреть, а она увидела и… И упала… — Поздравляю, мистер Хватит-С-Меня-Убийств, ты убил белку. — Сделай что-нибудь! — Чуя резко схватил Осаму за грудки, встряхнув и нервничая. — Ты же врач! — Но не ветеринар же! — Осаму взял Чую за запястья. — Ты мне её вскрыть предлагаешь или что? — Вас же учат сразу всему! — Накахара оглядывался на белку в траве. — Сделай ей реанимацию! — Может, дыхание рот в рот ещё? — Дадзай отцепил руки Накахары от себя. — Естественный отбор в действии, забей. — Хотя бы попытайся! — Чуя рыкнул от злости, и Осаму поморщился, чувствуя, как в висках начинает крутить. — Тебе слабо, что ли?! — Грх! Только ради тебя! — Осаму встряхнул головой, хмурясь, и возмущённо поглядел на Чую. — Белок я ещё не воскрешал. Я попробую, но не обещаю, — и опустился на колено, шурша травой. Накахара тревожно дрожал в воздухе, зависнув над правым плечом Дадзая. Дадзай, поморщившись и буркнув себе под нос: «Чем я, вашу мать, занимаюсь…», пошевелил пальцами и осторожно взял зверька за передние лапки, сначала будто проверяя, не вскочит и не укусит ли, но, не получив никакой реакции в ответ, начал ритмично прижимать зверьку лапки к грудке и отводить их назад. «Оставайся в живых, оставайся в живых, раз-два-три-четыре… оставайся в живых, оставайся в живых…» — будто напевал он с совершенно сосредоточенным лицом, делая белке непрямой массаж сердца. Чуя посматривал то на зверька, то на Осаму, отмечая про себя, что никогда ещё не видел Дадзая таким серьёзным. Белка оставалась неподвижной около минуты. Накахара, хмурясь и виня себя, мрачнел с каждой секундой, понимая, что случайно убил несчастное создание одним своим видом, как вдруг Дадзай, резко вскинув руки вверх, отшатнулся и отполз назад, усевшись на траву. Зверёк, захрипев и крякнув, дёрнулся всем телом и мгновенно подскочил на все четыре лапки, удивлённо оглядываясь по сторонам. Хвост, пушистый и рыжий, встал трубой. Оказавшись всё-таки рыжим красавцем, а не красавицей, зверёк оглянулся на призрака и человека, недовольно дёрнул ухом с длинной кисточкой, схватил зубами лежащий рядом кусок шишки и взвился по стволу дерева вверх, цепляясь за кору острыми коготками. Пышный хвост быстро скрылся в высоких ветвях за своим чудом выжившим обладателем, который поскакал дальше по своим делам. Накахара и Дадзай долго провожали зверька глазами, смотря вверх даже тогда, когда шорох и хруст веток утих. — Вау, — низко произнёс Чуя, не отводя от зелёных крон взгляда. — Ты… действительно это сделал. — Надеюсь, об этом пятне в моей биографии никто никогда не узнает, — Осаму проморгался. Оба переглянулись друг с другом. Дадзай встал, отряхиваясь от листвы, сосновых иголок и травы. Накахара, опустившись прозрачными ногами на землю рядом, больше не горел желанием летать так высоко. Осаму нарвал себе несколько ветвей ещё одного черничного кустарничка, которому обрадовался, кажется, даже сильнее, чем когда бы его настигла в самый подходящий момент внезапная безболезненная смерть. Несколько раз он предлагал попробовать Накахаре, прерываясь потом и говоря: «Ой, я забыл, ты же не можешь ощутить вкус жизни». Чуя злился и что-то ворчал в ответ, Дадзай смеялся. Роща никак не менялась, становилась разве что гуще и темнее, прореживая свет полосами теней. Солнце жарило неимоверно, но прохладный ветерок разбавлял ситуацию, колыша вихры тёмной растрёпанной головы Осаму. Чуя единственный не был подвластен ни дуновению ветерка, ни препятствиям в виде кустарников и деревьев — единственное мёртвое пятно в этом царстве живых. По-прежнему пели птицы и шуршала трава вдалеке от передвижений местных обитателей, но Накахара старался держаться Дадзая и никуда не сворачивать — пугать до инфаркта ещё какую-нибудь зверушку не очень-то и хотелось. — Эй, Дадзай, — негромко окликнул Осаму Чуя, шагая позади и смотря себе под ноги, держа руки в карманах. — Мм? — некромант оглянулся через плечо, отшвырнув в сторону одну из ягодных ветвей и утирая рот бинтами на предплечье. — Ты упоминал, что у тебя в школе были друзья и, кхм, девочки, как ты выразился, — Накахара смотрел в сторону, склонив голову к плечу. — Что-то я не видел, чтобы ты хотя бы в телефоне общался с кем-то из них. — Так и думал, что ты за это зацепишься, Шерлок, — Дадзай усмехнулся и снова посмотрел вперёд, качая одной из рук в такт шагам. — Я подозреваю, что тебе, наверное, трудно понять это, учитывая, что с твоим не очень порядочным дружком ты знаком с детства, но мои школьные знакомства закончились вместе со школой. Так бывает. — А девушка? Или девушки, — Накахара пожал плечами, переведя взгляд на Осаму и смотря ему в спину. Казалось, что Дадзай чувствует этот взгляд, но намеренно его игнорирует. — Или это были случайные связи? — Ну-у-у почему, — Осаму развёл руками в стороны, продолжая держать расслабленную улыбку на лице. — Подростковые влюблённости, гормоны, эндорфины, все дела. Девочки западают на мальчиков с красивыми лицами, мальчики хотят девочек с красивыми округлостями. Обыкновенная физиология периода созревания будущего взрослого человека, выпавшего на прекрасное время беззаботной школы. Подростки — они ведь как дети, только начинающие познавать возможности своего тела. Только дети думают о том, как это использовать и зачем, а подростки — где и с кем. — Ты мне лекций не читай, я проходил биологию в школе и всё это помню, — Чуя нагнал Осаму и зашагал с ним рядом, испытующе смотря прямо в глаза снизу вверх. — Ой-ой-ой, подумаешь, зубы ему заговорить попытались, — Осаму фыркнул и забросил в рот горсть тёмно-синих ягод, сразу утирая большим пальцем уголок губ. — Если ты ни разу в жизни не спал с кем-то, закрывшись в себе, то это не значит, что другие такие же, — Чуя молчал и слушал, хоть и порывался ударить по плечу за скрытые унижения. — Я наоборот, старался от себя убежать во всё это. Ты, Чуя, поступал как человек, так до конца в себе и не разобравшийся, вот что я тебе скажу, — Осаму махнул зелёной ветвью в лицо Чуи, и тот только поморщился, пропуская её сквозь своё прозрачное тело. — А я — как животное, раскопавшее себя до самого дна и старающееся накидать песка в яму обратно. — Грёбаный ты философ… — Накахара покачал головой, приложив ладонь ко лбу и накрыв ею глаза. Дадзай звонко хихикнул в ответ. — Да! Что у меня, зря, по-твоему, по философии твёрдое «отлично»? — Осаму улыбнулся и прямо зубами с ветки подцепил одну из черничных ягод. — Такие беседы вёл с преподавателем! До сих пор интересно, это он от природы был такой забавный или просто без горячительного на грудь на наши пары не приходил? — Ты мне так и не ответил на вопрос. — Какой? — Где все эти люди сейчас, Дадзай? — Накахара нахмурился и строго посмотрел на Осаму, а тот, посмотрев на Чую в ответ, вздохнул и поджал губы, всем своим видом показывая, что, мол, очень жаль, что Накахара такой настырный. — Понятия не имею, Чуя, — Осаму, выбросив ветвь за плечо, сорвав с неё последние маленькие ягодки, кладя теперь на язык по одной. — Понятия не имею, где хоть один из моих одноклассников сейчас. Учатся где-то, может, а может, разъехались по другим городам. Мне их судьба не очень интересна. — Какой ты, сука, непонятный, — Накахара сжал руки в кулаки, от возмущения подлетев над землёй, согнув в коленях ноги и сокрушаясь в воздух: — Как общаться с людьми, с которыми ты провёл хотя бы больше года своей жизни бок о бок, так это тебя не интересует, а как воскрешать мёртвые души, с которыми ты знаком от силы несколько часов, так это ты за здравствуйте! — Чуя прокрутился вокруг своей оси и резко возник перед Осаму, смотря ему в лицо на уровне его глаз. Дадзай остановился. — Что с тобой не так? Почему? — Хм… Очень просто, на самом деле, — Осаму похлопал полупрозрачного Чую по плечу. — Чем дольше знаешь людей, тем ты хуже о них мнения. Тем более, они были живые. Атсуши и Рюноскэ — другое дело, — Дадзай улыбнулся и пальцем ткнул Чуе прямо в лоб, от чего тот чуть отлетел в сторону. — Ты так особенно чистая и невинная душа. — Откуда ты знаешь, что невинная? — Раньше, может, и сомневался, ты ведь мог что угодно мне в своей биографии наплести, а я бы и поверил, дурак, — Осаму, вновь двинувшись вперёд, рассуждал легко и просто. — Но все мои сомнения насчёт тебя улетучились, когда ты попросил оживить эту несчастную белку. Подумать только, и я ведь, главное, согласился… — Бедное животное не было виновато в моём любопытстве. При чём оно тут вообще? — Плохие люди о животных не заботятся. Я вот, например, кошку сгубил в угоду оживления Атсуши, — Дадзай посмотрел наверх. — Ну, не совсем сгубил, конечно, но всё равно. По крайней мере, когда шёл в приют, у меня не было ни капли сомнения, что зверя несу на его же казнь. — У тебя очень странные представления о плохих и хороших людях. — А у тебя есть какие-то аргументы против? — Плохие люди не отдают части своих жизней в угоду жизни совершенно чужого человека. Дадзай остановился. По замершему его виду нельзя было понять, было ли это откровение для него неожиданным или он наоборот, предполагал его. Накахара завис недвижимой фигурой за его спиной, убрав руки в карманы и тяжело смотря Дадзаю прямо в затылок ровно до того момента, как тот обернулся. Чуя, сжав зубы, отвернулся, не сдвинувшись с места. Он никогда не умел выражать свои чувства верно. Просто не понимал их или говорил, как есть. Сейчас ему не хотелось смотреть Осаму в лицо, ожидая увидеть там гамму эмоций от смятения до ужаса, но Дадзай… Дадзай вдруг звонко рассмеялся. Его лицо просияло и выглядело совершенно искренним. Неловко себя почувствовал как раз Чуя, и, если бы призраки могли краснеть от злости и растерянности, он бы это сделал. — Что ты смеёшься?! — Накахара сжал руки в кулаки, наблюдая, как Осаму утирает слёзы в уголках глаз, согнувшись в три погибели и держась рукой за живот. — Я… Я хороший! Ха! — сквозь истерический смех вдруг заговорил Дадзай, прерываясь на вдохи. — Боже мой, я хороший! Хороший только потому, что… Ха-ха, потому что отдаю за кого-то жизнь! Уф, — Осаму сделал глубокий вдох и упёрся руками в свои колени, постепенно затихая и успокаиваясь. — Подумать только, я хороший… Неужели для того, чтобы стать хорошим, необходимо жертвовать собой? Как… удивительно. — Что смешного я сказал? — Чуя, прикусив губу, понизил голос, чувствуя не то смущение, не то раздражение. — Отвечай, Дадзай! — Ты? Ничего, — Осаму, глубоко вдохнув грудью ещё раз, выпрямился и утёр глаз рукой. — Тогда что тебя так развеселило? — То, что я понял человеческую природу, — Дадзай прикрыл веки, всё ещё широко улыбаясь. — Вернее, как неправильная интерпретация может сделать плохого человека в глазах других хорошим. Зачастую думают, что жертвы происходят ради чужих, а не ради достижения целей тех, кто жертвует. Это какой-то удивительный для меня эгоизм в квадрате. — Ты, грёбаный эгоист, слушай сюда, — Чуя подлетел ближе к Осаму, хватая его неожиданно не за грудки или воротник, а прямо за лицо, будто желая убедиться, что Дадзай будет смотреть на него и только на него; в голубых глазах плескалось грозовое море, сверкая призрачными огнями. — Я таскаюсь здесь, с тобой, не ради тебя, а ради себя. Я хочу вернуться домой, но я также думаю о том, что не вернуться домой можешь ты. Ты видел собственными глазами, в каком состоянии была моя мать, и это я ещё не упоминаю Юан, о состоянии которой я даже думать не хочу. Неужели ты готов из-за собственных эгоистичных целей ввергнуть в отчаяние Мори? А Атсуши, Рюноскэ? — Дадзай смотрел широко раскрытыми глазами в блестящие глаза Накахары, не двигаясь. — Я прекрасно понимаю, что мой характер и моё поведение с тобой — не подарок, но ты всё равно идёшь и делаешь то, что хочешь, даже если это будет тебе, идиоту, стоить жизни, — Чуя скалится, хмурясь, чуть ли не вжавшись лбом в лоб Осаму, вздёрнув его голову кверху. — Давай, раз уж ты так лёгок на сделки, договоримся так: если ради победы нужно продать душу, то я тебе и всё своё тело безо всяких ограничений отдам. Осаму молчал. Он ничего не отвечал, пока Накахара держал его лицо рядом со своим. Призрак, сверкнув синими глазами, наконец отпустил и, оттолкнувшись от воздуха, отлетел дальше по тропе, встав полупрозрачными ногами на землю. Дадзай, тихо выдохнув носом, рукой растёр шею сзади, а затем повернулся к сторону Накахары и усмехнулся. — Я верно понимаю, что, раз ты мне отдаёшь свою душу и своё тело, пока жив ты, свою часть жизни должен буду прожить и я? — этот вопрос больше напоминает риторический, но Чуя, как бы провокационно фраза ни звучала, цыкнул и не повернулся. — Ты чертовски догадлив, ублюдок. Так будет честно по отношению к остальным. — Будь по-твоему, маленькое рыжее привидение. Смотри не убей меня. — Я уже наполовину тебя убил. На другую нужно будет очень постараться. Дадзай улыбнулся, выпрямившись и закинув руки за голову. Эта затея по полноценному воскрешению определённо начала обрастать интереснейшими подробностями. Дорога казалась длинной и монотонной. За разговорами солнце уже ушло из своего зенита и начало медленно опускаться. Ну, как медленно… Оно сползало, как капля льда с сосульки в мороз. Осаму жаловался, что он устал, что ему жарко, что он грязный и что он хочет есть, на что Чуя, чувствуя себя прекрасно, язвительно отвечал, мол, как же Чуе повезло быть всего лишь душой, которая не является уставшим, вспотевшим, грязным и голодным животным с мусорной свалки. Дадзай всего один раз поглядел на карту от любезного господина Достоевского, смерив её презрительным взглядом и, скомкав, выбросил за плечо. Накахара было возмутился, что, вообще-то, без этого нарисованного пути они собьются с дороги и вообще никуда не успеют, учитывая, что им до полуночи нужно быть уже в морге, иначе все старания насмарку, но Дадзай отмахнулся и сказал в ответ, что, шагая по прямой, заблудиться невозможно. Чуя рыкнул, но спорить не стал. Он мысленно понадеялся, что хотя бы у Рюноскэ и Атсуши всё гладко. Интересно, они уже пришли к месту назначения или нет? Чуе первое время было непривычно без телефона, а потом ничего, привык. Что ему, в конце концов, время смотреть на нём или в социальных сетях смотреть на пожелания покоиться с миром на стене своего аккаунта? Нет уж, такой чернухи он не выдержит, несмотря даже на своё нынешнее положение. Роща густела, и Дадзаю это немного не нравилось. Ему приходилось всё больше сгибаться или убирать ветви от лица, ворча, что на непролазные дебри он не рассчитывал. «Скажи спасибо, что я не умею касаться физических объектов, — ответил ему Чуя, спокойно проплывая в воздухе мимо, — так бы ты у меня все листья и ветки испробовал на вкус». Осаму показал ему язык, передразнив, и постарался выйти на более-менее чистую дорогу, но везде, куда ни шагни, был густой валежник. Ноги утопали в высокой траве, и глаза не выколоть представлялось возможным, только прикрыв лицо рукой и смотря вниз, на землю. Дадзай сквозь зубы ругался, безбожно цепляя рубашку и оставляя на ней затяжки и вытянутые нити, а то и вообще рваные дырки. Хвала богам, что ему хватило ума не переобуваться в ботинки или парадные туфли! Кроссовки не жалко. Вон, господин До-су-то-е-фу-су-ку не оценил, так поди счастлив будет, что наследник его дара угробил омерзительные черевички. И вдруг под ногами резко пропала земля. Дадзай как сделал шаг вперёд через кусты, так и полетел вперёд с громким: «Твою мать!» Зашуршали кусты, взвилась вверх листва, и Накахара тут же вылетел на свет, оглядываясь по сторонам: земля кончилась, потому что роща оборвалась небольшим порожком в берег реки, на который Осаму и приземлился точно лицом и задней частью тела кверху. Чуя, осматриваясь, осторожно показался, задрав голову: голубое небо было расчерчено кронами деревьев, а между них сновали туда-сюда редкие чёрные вороны, гаркая и оглашая всю округу новостью о незваных гостях. Эти птицы не придавали месту ни капли оптимистичности, если быть честным… Дадзай, упёршись руками в землю и встав, отплёвываясь, с недовольным прищуром окинул взглядом речной берег: непролазная густота деревьев обрывалась порогом с двух сторон, шла небольшим землистым бережком и скатывалась к реке. Откуда она здесь? Где-то, стало быть, в другой стороне находится устье с бьющими из-под земли ключами. Осаму не стал заморачиваться — дополз на коленях до кромки воды и умылся, ледяными руками проводя заодно по голове и шее и набирая воду в ладони, сложенные лодочкой. Чуя пролетел в обе стороны вдоль берега, насколько позволяло расстояние от Осаму, и его внимание привлёк большой и плоский камень, до которого он долететь не смог — огромный и длинный, словно надгробная плита, он лежал основанием в воде, утопая в земляном береге; река давно излизала и источила ту сторону, до которой могла дотянуться. При приближении полупрозрачного человека с камня уползло несколько маленьких зелёных ящериц, только и успевших махнуть длинными хвостами на прощание — видать, камень нагрелся под солнцем и много лет, если не веков, служил хорошим местом отдыха для всех хладнокровных ползучих гадов. Всё бы ничего, но очень уж этот арт-объект отличался от обычных природных оползней, ведь вокруг не было ни единого камня размером хотя бы в треть этого. Выглядело, будто его сюда притащили и что-то им завалили. Скрытый с одной стороны широкими листьями местной растительности, а с другой — водой, выглядывая на поверхность только обшарпанной серой сердцевиной, он вообще напоминал импровизированную крышку гроба или дверь в подземелье, только очень старую и давно всеми забытую. Конечно, кто в таких местах гуляет и красотами наслаждается в здравом уме? Да никто. Только некроманты да их ручные призраки. Лихая мысль прокралась в голову Чуи, вынудив его встрепенуться. Смерив камень взглядом, Накахара вскоре вернулся, наблюдая, как Дадзай, сидя у кромки воды на коленях, пьёт из своих ладоней. Призраки не могут испытывать жажду. Но призраки могут сделать гадость, незаметно подплыв по воздуху со спины и, надавив рукой на тёмную макушку несчастного смертного, окунуть его лицом в ледяную воду и тут же отпустить. Осаму тут же подскочил на месте, кашляя и утирая рукой нос. — Взбодрился? — Чуя усмехнулся, не упустив возможности потрепать Дадзая по мокрой голове. — Не благодари. — И не думал, — Осаму фыркнул, откашлялся в кулак и встал. — Пойдём, я там кое-что нашёл. — Мне даже интересно, что там может быть. Пивная крышка? — Как смешно, — Накахара, летящий вперёд, обернулся на Осаму через плечо. — Но с крышкой ты почти угадал. Дадзай, услышав это, только бровь вопросительно вскинул и ускорил шаг. Чуя махнул рукой к камню, приблизившись к нему наконец вместе с Осаму. Пока Дадзай рассматривает находку, Накахара не медлит: — Как далеко мы от того места, которое обозначил этот чёрт в шапке из могилы? — Если судить по тем каракулям и делать скидку на то, что пятьсот лет назад местные окресты отличались, — Дадзай в задумчивом жесте приложил согнутый указательный палец к подбородку, — то мы достаточно близко. Я бы, правда, перешёл реку и прошёл ещё немного… — Мне кажется, мы на месте, Дадзай, — Накахара махнул на камень рукой. — Давай поднимем его? — Чего? — Осаму с непониманием глянул на Чую. — Ты хотел сказать, давай я его подниму? — Я могу тебе помочь. За тебя-то я взяться могу. — Ну, а я умею жонглировать. Мысль-то дельная, но как я его подниму? — Нужен рычаг, — Чуя отвернулся от Осаму и отлетел куда в зелень над порогом берега, крича оттуда: — Ищи толстую и крепкую ветку! — Нужно было всё-таки брать лопату… — Дадзай горестно вздохнул, но отказываться от идеи не стал — Накахара дело говорил. Если этим камнем завалили древнее захоронение, то они стоят практически на том месте, которое помечают крестом на пиратских картах сокровищ. Осталось только как-то поднять эту махину… Все ветви, с большим трудом найденные на земле, ломались, стоило их только попытаться воткнуть в землю, не говоря уж о том, чтобы надавить на них. Оно и понятно — сломанные стихией, они давно были сухими и хрупкими. Каков был выход из этого положения? Отламывать свежие. Дадзай мог касаться всех вещей в мире, но даже со своим ростом не мог дотянуться до нижних ветвей сосны; Накахара ни к чему, кроме Дадзая, прикасаться не мог, но мог летать. И тогда юноши, переглянувшись, скооперировались: Чуя не без усилия поднял Осаму под руками в воздух, а Осаму зацепился за одну из ветвей, начиная на ней раскачиваться и отламывать. Для пущего эффекта Накахара тянул его за ноги. — Чу-уя! — Дадзай налёг грудью на ветку, повиснув на ней. — Мы ещё не настолько близки, чтобы ты стягивал с меня штаны! — Я могу вообще не помогать, будешь ломать сам! — однозначно ответил Накахара, и Дадзай рассудил, что лучше уж такая помощь, чем никакой. Когда ветвь хрустнула, Осаму с треском полетел вниз, благо что Чуя успел его схватить и хоть немного смягчить падение. Сосновая ветвь была длинной и свежей, а главное — толстой у основания и крепкой, и оставалось только подкопать немного земли под камнем, чтобы воткнуть импровизированный рычаг под его край. Копать, конечно, пришлось Осаму, и Осаму не был от этой идеи в восторге, но выхода не было; он трижды ходил к реке ополаскивать руки и выковыривать грязь из-под ногтей, из-за чего Чуя его поторапливал. — На счёт три, — сказал Осаму, обтерев о брюки руки и взявшись за воткнутую в землю ветку. Чуя положил свои руки поверх хватки Дадзая и кивнул. — Раз, два… тр- Договорить он не успел. Накахара был обманчиво слаб, если рассматривать его только с точки зрения его роста: на рычаг в виде сосновой ветви будто штанга упала, когда призрак со всей дури надавил вниз, уронив Дадзая, не рассчитывавшего на толчок такой силы. Камень подпрыгнул и осел. Отдышавшись, Осаму моргнул, а затем, встав, торопливо заговорил: «Получается! Ещё!» И Чуя без слов надавил ещё, и ещё, и ещё раз. Камень прыгал и сдвигался с мёртвой точки, пока наконец Осаму не налёг на рычаг грудью и не прижал его к земле только благодаря Чуе, севшему сверху Дадзаю на бок. Когда что-то хрустнуло, парни уже было испугались, что это трещит рычаг, но… Но это что-то хрустнуло там, под камнем, и рычагом не было. Присмотревшись в приоткрытый мрак между «крышкой» и землёй, Дадзай увидел что-то светлое, длинное, небольшое. Казалось какой-то палкой. Накахара так низко наклониться не мог, поэтому доверился одному лишь взгляду Осаму, когда тот сказал двигать ещё, ведь там что-то есть. Велика была вероятность, что это оказалось бы обыкновенным мусором, но редко встречаются совпадения таких камней с обозначенными точками могил на картах от призраков. В фотографической памяти Осаму этот обрывок путеводителя мерцал ярким светом, яростно сигнализируя, что они близко. Ветку вогнали дальше, пытаясь поднять, но рычаг был уже слишком маленьким, чтобы случился значительный сдвиг. Когда в проём между камнем и землёй смогла протиснуться рука Осаму, тот мгновенно это сделал и схватился за твёрдую, как ему казалось сначала, светлую палку. Потащил. Было трудно. Потащил ещё. Палка с трудом, но сдвинулась с места. Чуя схватил Дадзая под руками и дёрнул — и оба отлетели назад. Осаму, оставшийся сидеть на земле, проморгался и посмотрел на то, что же он достал. Сначала подумалось, что это кость… Нет, обычные-то свежие кости достаточно хрупкие, а такие древние давно рассыпались бы в прах от одного прикосновения. Это действительно оказалось палкой, только необычной, заострённой на конце. — Что за хрень ты достал? — Накахара склонил голову к плечу, брезгливо рассматривая находку в руке Дадзая. — Мы ради этого камень сдвигали? Чёрт, я думал, там что-то дельное. — Чуя… — Осаму нервно сглотнул. — Это… — Что? Палка? Вижу. Зря время потратили. — Чуя… Это осиновый кол. — Оси- Чуя как заговорил, так и оборвал свой голос. Страшная догадка мелькнула в голове синхронно с тем, как оба повернули на камень головы. Самая первая мысль о том, что этот камень является заваленным входом в подземелье, была практически верна, но теперь замок «двери» был выдернут. Осаму и Чуя с ужасом ожидали то, что они освободили. Чуе было страшно, потому что он помнил события ночи, когда из могилы выполз белый призрак. Осаму было страшно, потому что на нём не было спасительного святого креста. Придурок, нахрен ты о лопате думал всё это время, нужно было брать с собой распятие!.. Из просвета между камнем и землёй показалась призрачная рука в пышном рукаве-фонаре. Зацепившись ногтями за землю, она подтянулась, и вскоре за ней показалась и вторая, рукав на которой был потрёпан и оборван. Эта самая рука, пошевелив тонкими пальцами, опустилась вниз и схватилась за что-то длинное и светлое, напоминающее верёвку, потянув её наверх — и следом за растрёпанной косой призрачных волос показалась светлая голова, опущенная книзу и не показывающая своего лица. За головой показалась и шея, грудь, тело… И всё. Ниже живота не было ничего. Тело было обрезано пополам. Руки, схватившись за землю, вытянули верхнюю часть призрачного человека с косой на землю и подскочили на ладони взамен отсутствующих ног. Следом за передней частью тела из могилы вскинулись обе недостающие ноги, подтянувшись на пятках в чёрной обуви с острыми, загнутыми кверху носками, как у шутов, согнулись в коленях и встали, демонстрируя чёрно-белые штаны в вертикальную полоску. Вторая часть тела была обрублена как раз там, где заканчивалась первая, вылезшая на руках, и ноги без головы присели рядом на земле, а руки согнулись в локтях и подпрыгнули, встав на своё законное место. Казалось, призрак сросся двумя своими половинками, потянулся руками вверх с громким зевком, неожиданно выгнулся колесом назад, затем — вперёд, будто разминался, и наконец, встряхнув головой, явил своё лицо — улыбчивое, белое, как у самой смерти, и с двумя яркими желтоватыми глазами, через один из которых чертился вертикальный шрам. Проморгавшись и осмотревшись, призрак оглянулся назад, на свою могилу, и вытянул к ней руку — из проёма между камнем и землёй взвился в воздух чёрно-белый цилиндр, который призрак надел на свою голову и вдруг громко, звонко заговорил: — Ух, вот это я вздремнул! Кто меня освободил из плена, меня, великого и непревзойдённого королевского шута Николая Гоголя? — он вдруг низко поклонился, и появившийся из могилы плащ лёг на его плечи. — И теперь я хочу знать, кто потревожил мой покой! — Твою мать! — только и успел вскрикнуть Чуя, отталкиваясь ногами от воздуха и подлетая как можно выше, отлетая как можно дальше. — Н-не бросай меня! — Осаму, всё это время молча сидевший на земле, резко вскочил на ноги и бросился наутёк. Разрубленные человеческие тела — пожалуйста, но призраки — нет, ни за что! — Ну куда же вы? А как же представление?! — призрак подпрыгнул на месте и остался висеть в воздухе. — Не опаздывайте на начало! Заявление призрака не успокоило. Дадзай стремглав мчался по берегу, зажав в руке осиновый кол, всё это время сдерживающий дух от бесцельных скитаний по лесу и краю кладбища. Накахара периодически опережал его, оглядываясь за плечо, но, увидев, что по одной стороне берега бежит нижняя часть призрака с ногами, а по другой летит его верхняя часть с руками и головой, ему, кажется, стало плохо. Могут умершие получить инфаркт? Складывалось ощущение, что могут. Осаму слишком поздно сообразил, что зажал в руке призрачную вещь, благодаря которой душа может следовать за смертными куда угодно, и поспешно бросил кол на землю, но деваться уже было некуда — ноги перемахнули через реку в один прыжок и оказались впереди, а голова, грудь и руки — сзади. Накахара и Дадзай вжались спиной в спину, с ужасом смотря на две половины одного человека. Да, Достоевский говорил, что одному, кажется, голову отрезало, а второго разрубило пополам, но кто же знал, что на призраков их прижизненные увечья тоже распространяются! — Твою, сука, блядскую мать, — судорожно перебирал Накахара все ругательства, которые только знал, — как это вообще возможно… — в его голове проносится теперь представление о том, как отреагировали Атсуши и Рюноскэ на встречу с призраком без части черепа. — Блядь, если выживу, клянусь, что свечу поставлю за упокой этой хрени… — Ч-чуя, — Осаму нервно сглотнул, говоря вполголоса, — если мы не вернёмся живыми, знай, мой дух навечно останется с тобой. — Надеюсь, нас разделят на ад и рай. — Я спас белку. Мне в рай дорога без очереди… — Я спасу кого угодно, если эта хрень попадёт в ад. — Что ж! — вдруг захохотал призрак, зависнув в воздухе своей передней частью, и Накахара, замерший к ней лицом, почувствовал, как грани его призрачного тела прошились электрическим разрядом. — Вы не пришли на моё шоу, но я не растерялся и принёс его вам! Билеты абсолютно бесплатны! — Дадзай в это время наблюдал, как перебирают на месте ноги, словно азбукой Морзе передавая слова своей верхней части. — Негоже отказываться от бесплатных подарков! Осаму шумно сглотнул. Если бы Чуя мог нервно сглатывать, он бы тоже так сделал. Призрачные половины приближались к ним обоим с двух сторон. Осаму не спускал воспалённых неморгающих глаз с ног без верхней части тела, Чуя не мог отвести испуганного и брезгливого взгляда от призрака, обрубленного по пояс и зависшего в воздухе. Понимая, что отступать некуда и эта хрень всё равно настигнет, Накахара крепко сжал руку Дадзая, чувствуя, как его пальцы сжимаются между его пальцев в ответ. Выбора нет… И Чуя резко рванулся в сторону, не ожидая, что Осаму не удержит равновесия и рухнет на землю, упёршись спиной в рыхлый земляной порог. Накахара, держащий его за руку, отлетел за ним, и теперь оба наблюдали, как половины, подойдя друг к другу, соединились, как детали какой-то игрушки. Призрак в чёрном плаще и цилиндре, со шрамом на глазу, в чёрно-белом жилете на пышную когда-то рубашку с рукавами-фонарями и чёрно-белых штанах широко, даже как-то неестественно улыбался, прокрутившись верхней частью тела вокруг своей оси. Королевский шут медленно подходил, и казалось, что сквозь растянутые в нечеловеческой улыбке губы виднеется ровный ряд зубов… А затем призрак резко наклонился и обеими руками взялся за сцепленные ладони Осаму и Чуи, встряхнув и приветственно пожав, жмурясь и улыбаясь теперь более дружественно и не так устрашающе. Он быстро и чётко, но с акцентом заговорил, не давая и слова вставить: — Приятно познакомиться, друзья мои! Николай Гоголь, как я уже представлялся, можно Никола. От всей моей шутовской души благодарю вас за моё освобождение! Могу ли я узнать ваши имена и откуда вы родом? Накахара и Дадзай только ошарашенно переглянулись.

***

Старая сторожка одиноко стояла, покосившись, в лучах закатного солнца. В ней, казалось, никого не было, из живых так точно. На этом кладбище вообще не было полноценно живых на ближайшие мили… Но дверь её, скрипучая и наполовину ушедшая в землю, распахнулась с треском досок, стоило где-то рядом услышать голоса. И не простые… Голоса были до боли внутри знакомыми. Белый призрак шагнул за порог, с широко раскрытыми красными глазами оглядевшись вокруг, но не успел он и на солнечный свет выйти, заливающий оранжевым золотом тихий старый могильник, как вдруг на него с двух сторон бросились две полупрозрачные фигуры: одна — с косой и в полосатых штанах, другая — с длинными серебряными волосами и перевязью на голове. «Феденька!» — воскликнули оба призрака в один голос, прежде чем все трое повалились на землю, словно не были мёртвыми душами уже пятьсот лет. Дадзай и Накахара подходили с одной стороны холма, Акутагава и Атсуши показались на другой. Перекинувшись взглядами, все четверо смотрели, как на земле в тени сторожки сидела троица, состоящая из духа могущественного некроманта всея Средневековья и двух его опасных прихвостней, и двое последних обнимали первого за шею и под руками, что-то говоря друг другу наперебой. Призраки плакать не умели, но если бы могли выдавить из себя хоть слезинку долгожданного счастья, по щекам Николы и Ивана точно бы потекли призрачные ручьи. Достоевский, внушающий до этого страх, улыбался теперь мягко, закрыв глаза и гладя обоих своих «ненаглядных» призраков по головам. — Так потерянные собаки своих хозяев не встречают, — негромко пробурчал Рюноскэ, будучи явно не первой свежести: весь какой-то растрёпанный, уставший, будто с дерева упал и тормозил головой. — Это очень мило, — Атсуши, выглядевший также не лучшим образом и упавший прямо на траву, вытянув грязные, почти чёрные, кошачьи лапы, весь взмыленный, как гончая после охоты на зайца, позволил себе вздох очарования. — Мне бы так… — Не переживай, кот, я тоже рад тебя видеть, просто скрываю, — Осаму, больше похожий на человека, выбравшего вместо иглы в стоге сена соломинку в стоге игл, если судить по его местами разорванной одежде, потрепал Атсуши по белой голове, но тот от усталости никак не отозвался, только глаза прикрыл. — Я в принципе удивлён, что мы это сделали… — Чуя, единственный целый и невредимый по виду (жаль только, что немного мёртвый), завис рядом, держа руки в карманах. Белый призрак наконец встал на ноги, поднимая вместе с собой парящих в воздухе половинчатого Николая и Ивана без части черепа, и поглядел яркими красными глазами на Дадзая, а затем и на всех остальных. Одним жестом попросив своих ненаглядных остаться на месте, Фёдор уверенно зашагал вперёд, не касаясь прозрачными ногами земли, и остановился прямо перед Осаму. Шмыгнув носом, Дадзай крепче встал на ноги, ожидая трёпки, но… Старший Некромант, приложив руку к груди, поклонился. — Благодарю тебя, Осаму Дазай, и твою верную свиту за то, что вернул мне части моей души, — он выпрямился, и от его низкого бархатного голоса, пробирающего до самых костей, стало по неизвестной причине тепло. Он перевёл спокойный взгляд на Чую, и Накахара слегка отлетел за спину Осаму, опасаясь ещё какого-нибудь заклятия. — Благодарю тебя, чистая и преданная душа, — Фёдор посмотрел на Рюноскэ, — благодарю тебя, перемещающийся между мирами, — и, наконец, Некромант опустил взгляд к сидящему на траву Атсуши, — и благодарю тебя, благородный полузверь. Я почти выполнил свой долг перед вами, но мне необходимо ещё время. — Ещё? — Осаму на мгновение растерялся. — Сколько? У нас его не так много. — Заклятие ещё не выверено до конца, — призрак сверкнул глазами и развернулся спиной к четвёрке. — Если хочешь, чтобы всё прошло гладко, будь добр обождать до сумерек. Моя душа вернулась ко мне, теперь я могу завершить начатое. — Нам нужно сейчас! — Накахара, понимая, что время поджимает, вылетел вперёд, взявшись за плечо Дадзая и будто на него оперевшись. Достоевский обернулся, сверкнув красными глазами. — Не торопись, душа, — негромко ответил он, — если не хочешь вместо мира живых попасть в ад или пустоту между мирами. Я дал слово — я его сдержу. — Хорошо, мы будем ждать, — Дадзай, нахмурившись, постарался сказать это ровным голосом. — Только поторопись, иначе заклятие будет ни к чему. Достоевский не ответил. Перешагнув через порог сторожки, он обернулся и протянул руку к душам своих преданных подмастерий, и те бросились к нему, порывом ветра закрывая дверь. Четвёрка вновь осталась на кладбище одна, только теперь вместо отдыха у них впереди нервное ожидание. …Стучать было бесполезно. Дадзай ходил туда-сюда, измеряя шагами холм с уже примятой травой. Накахара, подперев подбородок ладонями, сидел на крыше, свесив ноги и будучи мрачнее тучи. Накаджима расположился на земле, поджав ноги и втянув голову в плечи, нервно стуча хвостом. Акутагава стоял, упёршись ногой в угол сторожки, и смотрел на то, как лучи солнца скрываются за горизонтом. Они могли не успеть, и все эти испытания и договоры пошли бы насмарку. Дадзай не мог даже позвонить Мори из-за севшего телефона с просьбой не сжигать тело! И они ждали. Иного выхода не было. Три сердца из четырёх колотились в бешеном ритме, мысли хаотично метались из стороны в сторону, но ничего другого они сделать не могли. Только ждать. Когда дверь распахнулась и из неё, словно подхваченные ветром листья дерева, вылетели листки жухлого пергамента, приземлившись вздрогнувшему Дадзаю прямо в руки, он с сияющими глазами прижал их к груди. Все трое мгновенно оказались рядом, и лишь Достоевский с двумя своими верными псами стоял на пороге. Он молча кивнул Осаму, выглядя серьёзным и уверенным в своих письменах. Дадзай кивнул в ответ и развернулся к нему спиной. Им нужно было бежать. И бежать срочно. Нужно было успеть обогнать время, надеясь, что они успевают. Ни одной попутки не было. Никто не хотел подбирать грязных оборванцев с кладбища в количестве целых трёх человек, не говоря уже о мёртвой душе вместе с ними. До ближайшей остановки пришлось бежать, и Рюноскэ едва не задохся, если бы Атсуши не подхватил его на руки и не прибавил скорости; все втроём еле успели вскочить на последний автобус, благо что пустой, и дай бог здоровья Дадзаю за умение трепать языком и убеждать людей в том, что у них нет денег, но им срочно нужно до такого-то места. Водитель ворчал, но, видя, в каком поздние пассажиры состоянии, всё-таки уступил. Автобус стоял в вечерних городских пробках. Накахара психовал, и все трое поклясться готовы, что если бы он мог взаимодействовать с физическими объектами, то он бы разнёс полсалона. Его состояние можно было понять: столько испытаний ради ничего. К чему была клятва о душе и теле, если ночью его сожгут в печи?! Осаму ничего не говорил. Он крепко прижимал рукой к груди листы и ровно дышал, смотря в пол. Он не улыбался, понимая, что из-за жалкого опоздания всё может пойти псу под хвост, и это будет чертовски обидно… Парень вскинул голову, смотря на рвущего и мечущего призрака. Готов ли он вот так просто с ним расстаться? Они ведь договорились жить бок о бок, вместе. Или на Осаму стоит клеймо исчезновения всех близких из его жизни? Он посмотрел на молчаливого Рюноскэ, сгорбившегося на сиденьи, и на Атсуши, нервно перебирающего руками по поручню. Сможет ли он смотреть им в глаза? А Мори? Он ведь разочаруется в том, что приёмный сын пообещал и не сдержал слова. «Я давал вам ровно три дня, и вы не успели», — звучало в голове равнодушным дядюшкиным тоном под шум из включённой печи. И они, Осаму, Атсуши и Рюноскэ будут смотреть, как пылает внутри огонь. А Чуи уже не будет. Он исчезнет. Умрёт с концами. И нельзя будет призвать его душу, умчавшуюся в рай. Хотя бы в рай… Людей на улицах не было. Было очень, очень поздно. Вылетев на своей остановке, все четверо, спотыкаясь, залетели в больницу, игнорируя пост охраны. Дадзай бежал первым, но Атсуши на кошачьих ногах опередил, практически прыгая в серые двери морга из светлого больничного коридора, с грохотом их распахивая и растягиваясь на животе на полу; через него перепрыгнул Осаму, слетая со ступеней вниз и вставая посреди морга, тяжело дыша. Рюноскэ, хрипя и пытаясь дышать поверхностно, еле-еле дошёл до дверей и сполз по стене, прикрыв глаза. Чуя взвился в воздухе рядом с Осаму, обеспокоенно оглядываясь с отчаянием в глазах. Печь не горела. Уже не горела?.. Они опоздали? На периферии зрения показалось неспешное движение, и Дадзай повернул в его сторону голову. За своим столом, закинув ногу на ногу и откинувшись спиной на спинку стула, сидел Мори в своей рабочей форме и курил, держа сигарету прямо в пальцах рук в перчатках. Повернувшись к ночным гостям, патологоанатом выдохнул в воздух серое кольцо дыма и смерил взглядом каждого оборванца. Дадзай по глазам Огая читает немой вопрос: «Вы что, землю зубами рыли?» — Десять минут первого. Вы, по сути, опоздали, — негромко произнёс Мори, затягиваясь и снова выдыхая в потолок морга кольцо дыма. Дадзай нервно сглотнул, всё ещё напряжённый. Огай сделал паузу, поглядев племяннику прямо в глаза. Осаму ждать не стал и широкими шагами прошёл к хранилищу тел, дёргая за ручку отсек с надписью о находящемся там теле Накахары Чуи. Он с надеждой глянул в темноту холодильника. И… Тело было там, накрытое простынёй и никем не тронутое. Дадзай даже приподнял покрывало, убеждаясь в наличии тусклой рыжей макушки, и нервно задышал, не в силах сдержать улыбку и слёзы. Накахара, зависший над его плечом, приложил руку к груди. Накаджима и Акутагава, с замиранием сердца ожидавшие вердикта, издали вздох облегчения. Осаму, вернувшись от холодильника и оставив на пустом операционном столе стопку жухлых бумаг, подошёл к Мори и, склонившись, обхватил его в объятии, уткнувшись лбом в его плечо. — Мори, ты… Я люблю тебя. Ты всё-таки мне поверил… — Дадзай истерически дёргал плечами не то в рыданиях, не то в смехе, хотя, скорее, имело место быть второе. Мори, отвёдший руку с сигаретой назад, нахмурился и наморщил нос, но свободной рукой в перчатке всё же похлопал Осаму по спине. — Не любил бы я тебя — и форы давать не стал. Но это так, чтобы ты не растягивал, а то отложил бы до еврейской свадьбы, — Осаму выпрямился, всё ещё держа руки на плечах Мори и счастливо смотря ему в глаза. Мори на лицо оставался непоколебимым и всё таким же будто недовольным, но кого это сейчас волновало? Он затянулся снова и потушил сигарету в пепельнице на столе. — Покажи мне эту свою магию. Я хочу увидеть это собственными глазами. — Серьёзно? Хочешь остаться зрителем? Ну, как мне уже говорил недавно один, кхм, знакомец — билеты на шоу сегодня бесплатные, — Осаму искренне удивился, а затем повернулся к Чуе, Атсуши и Рюноскэ. Понял только Накахара, усмехнувшись уголком губ. Мори на это только закатил глаза, скрестив руки на груди. Осаму прошёл до операционного стола и взял рукописи Некроманта в свои руки, нехорошо блеснув глазами. О нет… Этот блеск означал начало безумия. — Но для шоу нужно приготовить все декорации, — он посмотрел на Чую, подлетевшего к нему, и на вставших на ноги Атсуши и Рюноскэ. — Слышали, ребята? Работаем! Опаздывать на представление нельзя!